Его человек

╭── ⋅ ⋅ ── ✩ ── ⋅ ⋅ ──╮

Примечание: Перечитывая эту историю, я ощутила, что мысли и чувства Эндрю, переданные от лица Нила, остались недостаточно раскрытыми. В порыве ночного вдохновения я решила подарить вам продолжение — та же самая история, но уже от лица самого Эндрю. Возможно, кто‑нибудь захочет заглянуть в его мысли и чувства. Я с радостью приму любые отзывы и комментарии; Мне будет интересно узнать ваше мнение. Приятного прочтения!

╰── ⋅ ⋅ ── ✩ ── ⋅ ⋅ ──╯

𓂃 ࣪˖ ָ🦔་༘࿐

— Эндрю, почему ты так противишься принять Кейтлин в свою семью? — спросила Бетси, одаривая его мягкой улыбкой после того, как сделала очередной глоток горячего шоколада. На её кружке, словно сошедший со страниц детской сказки, примостился ёж, свернувшийся в уютный клубок под защитой своих колючек. Эндрю порой ловил себя на мысли, что в её кабинете нет ни одной вещи, лишенной скрытого смысла, словно каждая из них была отражением потаённых уголков души Би, а может, и его собственной. Вот и этот ёж: его отчаянное стремление к уединению и покою, выставленное напоказ на кружке, словно насмешка. Как же Эндрю хотелось облачиться в колючую броню, пусть ненадолго, укрыться от всего мира и обрести желанный покой. Но увы, он снова здесь, в эпицентре драмы. И всё из-за этого абсурдного вопроса. Эта чирлидерша. Кэйлин? Кэтрин? Какая, в сущности, разница? Эндрю уже объяснял Аарону, в чём тот ошибается. В людях он разбирается отвратительно. Эта девица сломает ему жизнь: сначала задурманит голову слащавыми речами, а потом начнёт ранить по-настоящему. Он его предупреждал. Аарон сделал свой выбор. Эндрю отпустил его, но никогда, никогда не примет эту чирлидершу. И ведь год назад Аарона это устраивало. И вот они снова здесь. На совместном сеансе у психолога, который должен был быть «личным» сеансом Эндрю, но на этот раз уже без инициативы от Нила. Месяц назад Аарон возобновил свои вторжения на «личные» сеансы Эндрю. И всё ради чего? Чтобы Эндрю благословил его союз с Кэтрин? Кэйтлин? Да плевать. Эндрю это абсолютно безразлично. Но Аарон, словно клещ, вцепился в эту идею, и вот уже третий сеанс подряд они топчутся на одном и том же месте. На пять минут в кабинете повисла тишина тягучая и давящая. Эндрю знал, что от него ждут ответа. Но разве есть смысл повторять одно и то же? Он уже высказался по этому поводу — три чёртовых сеанса подряд! Эндрю медленно перевел взгляд с ежа на кружке на Бетси. В её взгляде плясали понимание и тихая уверенность. Она знала: даже если Эндрю откажется говорить с Аароном, он не сможет утаить правду от неё. В этом и суть психотерапии: доверие, взаимопонимание, право говорить, когда захочется и не говорить, если не хочется. Все это было о Би и её методах. Именно она стала тем психологом, который сумел заслужить его доверие. Именно она месяцами выслушивала его бессвязный бред под действием лекарств, не теряя надежды отыскать в этом хаосе настоящего Эндрю. Она просто хотела помочь, без каких-либо скрытых мотивов. Она слишком хороша, чтобы от неё отказываться, признаёт Эндрю, хоть и не произносит этого вслух. Их совместная работа над его внутренним миром почти вернула ему спокойный сон и более-менее стабильное восприятие реальности. Би не раз повторяла, что половина решения проблемы — это откровенный разговор о ней. Эндрю это знал, но, как всегда, приходилось повторять одно и то же. Он устал. Какой в этом смысл, если Аарон всё равно не слышит? Именно поэтому Эндрю тяжело вздохнул. — Би, мы ходим по кругу, — сказал Эндрю, опуская кружку с горячим шоколадом на столик. Он нарочито откинулся на спинку дивана, игнорируя раздраженный взгляд Аарона из кресла у окна. — Я помню, Эндрю, — мягко ответила Бетси, поправляя очки. Она бросила быстрый, успокаивающий взгляд на Аарона, предчувствуя его вспышку. — Но ты мог бы конкретнее объяснить, почему ты уверен, что именно она причинит Аарону боль? Почему ты так убежден, что эти отношения обречены на страдания? Аарон судорожно сжал подлокотники кресла, словно готовясь к удару. Эндрю заметил это краем глаза, продолжая демонстративно игнорировать его. Этот идиот прекрасно знал ответ, но продолжал давить, испытывая его терпение. Эндрю повернул голову к брату и повторил слово в слово то, что уже не раз произносил на прошлых сеансах. — У нас была сделка, — ровным тоном произнес Эндрю. Аарон уже открыл рот, чтобы возразить, но Эндрю прервал его жестом, приказывая замолчать. — Ты нарушал условия, многократно и бессовестно, а я закрывал на это глаза. Вспомни, дорогой братец. Твоя первая девушка… — Первый удар — и брови Аарона, искажённые гримасой отвращения, выдали его понимание, но он упрямо молчал. Она вытягивала из него последние деньги. — Твои первые друзья… — Второй удар — и губы Аарона презрительно скривились. Те, кто тянул его на дно, заставляя употреблять дрянь. И, наконец, контрольный выстрел. Эндрю знал, что здесь Аарон не выдержит, поэтому, с жестокой усмешкой, произнёс: — Какой была твоя мать? Эндрю не промахнулся. В глазах Аарона плескалась обида, горечь несправедливости. Словно не он когда-то умолял о помощи. Аарон, казалось, никогда не верил, что Эндрю пойдет на всё, чтобы его спасти. И в этом его ошибка, ведь Эндрю предупреждал: свои обещания он выполняет всегда. Аарон вскочил с кресла, словно ужаленный. Раньше, под таблетками, Эндрю, возможно, посмеялся бы над этим жалким зрелищем. Но сейчас ему было не до смеха. Совсем. Это было смешно, да, но смеяться над чужой глупостью — та же глупость. Аарон резко повернулся к Бетси и выкрикнул: — Я же говорил! Он всегда сравнивает Кэйтлин с моим прошлым! Но она — это не они! — Аарон перевёл гневный взгляд на брата и с нажимом повторил. — Она — другая. И вот теперь Эндрю не смог сдержать смешка. Это было до боли, до колик в животе смешно. Аарон сжал кулаки до побелевших костяшек. — Правда? И чем же она отличается? Тем, что пока ещё не показала свое истинное лицо? Да ты, блять, даже внешне словно выбрал себе копию матери. — Эндрю скрестил руки на груди, сохраняя ледяное спокойствие, несмотря на дрогнувшие губы брата. — Эндрю, тебе не кажется, что строить свои умозаключения, основываясь только на внешнем сходстве с Тильдой, — это несколько… поверхностно? — как всегда чересчур тактично начала Бетси, Эндрю промолчал, нутром понимая её правоту, но отказываясь признавать. Аарон, почуяв поддержку, обрушил на Эндрю поток обвинений. — Не тебе судить. — прошипел Аарон сквозь стиснутые зубы. — Твой «не парень» — копия своего отца! И я должен поверить, что он не причиняет тебе боли? С каких пор это Аарона волнует? С чего вдруг такое участие? Раньше Аарон без зазрения совести прятался за его спиной, исподтишка ненавидя. А теперь, видите ли, переживает, что Нил причиняет Эндрю боль. Даже просто эта мысль — абсурдна. — Тебя это не касается, — отрезал Эндрю ледяным тоном. — Ещё как касается! Ты мой брат! — обиженно огрызнулся Аарон, ткнув пальцем в Эндрю. — Ты выбрал свою чирлидершу! Ею и занимайся! — слова Эндрю были резкими, но в них звучала усталость, которую он так старательно скрывал. Он взял со столика чашку с горячим шоколадом, прижимая её к ладоням, словно пытаясь согреть заледеневшие кости. Аарон поднял на него взгляд, в котором читалась смесь боли и смирения. Его обычно яркие глаза казались потухшими, а плечи опущены. — Это не значит, что я от тебя отказался, — пробормотал он, его голос был тихим и надломленным. Он тяжело опустился в кресло, словно каждый его движение требовало неимоверных усилий. Эндрю сделал ещё один глоток шоколада, чувствуя, как обжигающая сладость разливается по горлу, но не достигает сердца. Он знал, что Аарон пытался найти выход, лазейку в этой невыносимой ситуации. Но для Эндрю выход был только один, и он уже был выбран. — Именно это и значит, — жёстко повторил он свои слова с предыдущих сеансов. В его голосе не было ни тени сомнения, ни намёка на жалость. Он видел, как слова ранят Аарона, как его лицо искажается от боли, но он не мог остановиться. Он уже слишком далеко зашёл. — Нет. Если ты сможешь принять Кейтлин… Мы сможем общаться как нормальные братья, — настаивал Аарон, пытаясь додавить. Эндрю лишь закатил глаза. Взгляд, полный красноречивого презрения, скользнул к Би, призывая её разделить его скепсис: «Видишь, он совершенно неисправим». Бетси в ответ одарила его лучезарной, почти снисходительной улыбкой, будто это сам Эндрю чего-то недопонимал. И ему пришлось повторить: — Рано или поздно она сделает тебе больно. Не приходи потом ко мне плакаться. — Да она и мухи не обидит, в отличие от твоего… недопарня, — взорвался Аарон. — Вы даже свои отношения признать не можете! Все вокруг уверены, что у вас секс из ненависти, и делают ставки, как скоро это закончится! Глаза Бетси комично округлились, она прикрыла рот рукой и смущенно попросила Аарона не вдаваться в такие личные и интимные подробности. Эндрю оставался невозмутимым. Зачем реагировать? Они с Нилом прекрасно знают, что между ними. Им не нужны ничьи оценки, одобрения или подтверждения. Но Аарон не унимался. — Кейтлин — именно та, кто мне нужен! Она добрая, понимающая, она видит во мне человека. Она хочет строить со мной будущее. Ей я нужен таким, какой я есть! — шипел Аарон перечисляя достоинства своей девушки. Эндрю с нарочитым безразличием скользнул взглядом по настенным часам над дверью. Пять минут, и эта комедия закончится, и ему больше не придется тонуть в этом паточном сиропе. — А ты уверен, что нужен Нилу просто так? — ядовито прошипел Аарон, заметив, как равнодушен Эндрю к его эмоциональному взрыву. Слова слетали с его губ, как осколки льда, острые и холодные, направленные прямо в сердце брата. Аарон ждал реакции, хоть какой-то искры в этих вечно непроницаемых глазах. Уверен? Эндрю знал это. Знал с той леденящей душу уверенностью, которая обычно предвещала бурю или очередное падение в бездну. Но на этот раз внутри медленно разливалось что-то иное. Странное, непривычное тепло, похожее на отголосок забытого солнца, пробивающегося сквозь вечную серую пелену его существования. Это чувство было настолько чужеродным, настолько не вписывалось в привычную ему картину мира, где царили лишь холод, боль и цинизм, что поначалу Эндрю отмахивался от него, как от назойливой мухи. Он пытался игнорировать его, заглушить привычными методами — яростью на поле, ледяным презрением к окружающим, саморазрушением. Но оно возвращалось. Настойчивое, тихое, проникающее сквозь броню, которую он так тщательно выстраивал годами. Нил никогда ничего не требовал. Это было первое, что поразило Эндрю в нём. В мире, где каждый норовил урвать свой кусок, где доверие было валютой, которую никто не хотел тратить, Нил был аномалией. Он просил, предлагал сделки, словно в дурацком экси можно было найти истинную ценность жизни для Эндрю. Но это не так. Эндрю мог бы попросить что угодно в обмен на то, что просто будет играть для Нила. Абсолютно всё. Его время, его тело, даже его душу. Но для Эндрю по-настоящему ценным было не само предложение, а безоговорочное доверие Нила. То, что Нил был готов отдать всё, что угодно, и ему было совершенно всё равно, что именно Эндрю попросит. Это было нечто большее, чем просто игра в правду, не просто защита очередного потерявшегося цыпленка, которого он, по своей извращенной природе, всегда находил. Это было признание. Постепенно, медленно, как тающий ледник, Эндрю начал признавать Нила. Не как очередную проблему, не как опасность, которую нужно использовать или уничтожить. А как… человека. Человека, который видел его насквозь, но не отвернулся. Человека, который предлагал ему нечто большее, чем просто сделки. Безграничное доверие. И тогда появилось это тепло. Сначала робкое, едва ощутимое, оно переходило в ненужные чувства. Чувства, которые Эндрю научился ненавидеть, потому что они делали его уязвимым. Но Нил не пользовался этой уязвимостью. Он просто был рядом. Его присутствие, его тихий смех, его взгляд, полный понимания, — всё это питало это странное, новое чувство. А потом, когда Нил ответил на них… когда его глаза, обычно полные тревоги или решимости, засияли тем же теплом, что разливалось внутри Эндрю, это стало чем-то большим. Это стало согревающим закатом. Закатом, который обещал не конец дня, а обещание нового рассвета. Закатом, который, впервые за долгие годы, не вызывал у Эндрю желания спрятаться, а наоборот — хотелось смотреть на него, впитывать его краски, чувствовать его тепло. Эндрю знал. И теперь это знание не леденило душу, а согревало её, как забытое солнце, наконец-то вернувшееся на небо. И впервые в жизни, Эндрю не хотел от него отмахиваться. Он хотел его сохранить. Год назад Нил, этот чертов, упрямый, наивный идиот, бросился в самое пекло, не раздумывая. Бросился, чтобы защитить его, Эндрю. Который, между прочим, обещал защищать Нила. Но Нил, как всегда, усложнял ему работу. Эндрю до сих пор ощущал привкус горечи, вспоминая, как Нил добровольно шагнул в ловушку Рико Мориямы. Рико, который оказался мастером манипуляций и лжи, сумевший запутать даже Нила, чья паранойя обычно служила ему надежным компасом. Нил поверил, что Рико сдержит обещание и оградит Эндрю от Пруста. Этот чертов мученик, с его наивной верой в то, что можно спасти других, принося себя в жертву. Жертву, о которой никто его не просил. Эндрю знал. Знал, что Нил сделал это ради него. Ради его безопасности. Чтобы Пруст не смог добраться до его кошмаров, до его прошлого. И это знание, это осознание готовности Нила к такой жертве, было одновременно невыносимо болезненным и… странно согревающим. Он даже не знал об этом, пока был в рехабе. Пока боролся с собственными душевными демонами и физическим присутствием Пруста, который, казалось, просочился сквозь стены, сквозь время, чтобы напомнить Эндрю о его ничтожности. Он думал, что одинок в этой борьбе. Что его ад — это его личное, замкнутое пространство. А как оказалось, Нил уже параллельно страдал вместе с ним. Пока Эндрю пытался собрать себя по кусочкам, пока отбивался от прошлого, Нил, этот неугомонный, самоотверженный Нил, уже шагнул в огонь. Он принял на себя удар, который должен был быть направлен только на Эндрю. Он позволил Рико играть с собой, чтобы Эндрю мог дышать. Эндрю сжимал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Нил не должен был жертвовать собой ради него. Но именно это и делало Нила Нилом. Его безграничная преданность, его готовность идти на край света ради тех, кому он доверял. Эндрю помнил. Помнил с той кристальной ясностью, которая была одновременно и даром, и проклятием его эйдетической памяти. Помнил, как Нил сам разорвал их сделку, будто предчувствовал, что за ним явится его отец. Это было еще одно проявление его странной, пугающей проницательности. Нил знал, что Эндрю не сможет его защитить от всего, что надвигалось. Он знал, что его присутствие может стать для Эндрю причиной смерти. Эндрю, конечно же, не сдался бы. Он защищал бы Нила до последнего вздоха, до последней капли крови. Нил знал это. И знал, что рискует умереть в одиночестве, но всё равно просто, блять, поблагодарил его за всё. Не попросил помощи, когда никто, кроме Нила, не знал, что за ним пришли люди его отца. И самое ужасное для Эндрю было то, что он этого не знал. Холодный воздух раздевалки, запах пота и металла, и тихий, почти неслышный голос Нила. Эндрю помнил каждую букву, каждый оттенок интонации. «Спасибо. Ты был великолепен.» В тот момент что-то внутри Эндрю треснуло. Не просто треснуло, а разлетелось на осколки, острые и жгучие. Он хотел кричать, хотел броситься к Нилу, схватить его за руку, заставить говорить, объяснить. Хотел спросить, что случилось, что заставило его разорвать их сделку, их хрупкое, выстраданное обещание. Но слова застряли в горле, как комок из пепла и боли. Он видел в глазах Нила не страх, не панику, а… смирение. Пугающее, абсолютное смирение. И боль. Бескрайнюю, всепоглощающую боль, такую, что казалось, Нил окончательно сломался, рассыпался на части, которые уже невозможно было собрать. Непролитые слезы стояли в его глазах, словно крошечные, сверкающие осколки разбитого стекла, отражая тусклый свет раздевалки. И сердце Эндрю впервые билось настолько больно и быстро, что казалось, собиралось выпрыгнуть из его груди и разорваться, освободив его от этой невыносимой тяжести. Эндрю не успел. Не успел спросить, что случилось. Не успел понять, что «спасибо» Нила было прощанием с надеждой. Прощанием с ним. А потом была парковка. Суматоха, крики, подстроенная потасовка, призванная отвлечь, затуманить. Эндрю помнил, как пытался пробиться сквозь толпу, как его отталкивали, как его тело, привыкшее к боли и борьбе, казалось беспомощным против этой хаотичной волны. Он помнил отчаянное желание добраться до Нила, до его рыжих волос, до его упрямого взгляда. И как он нашёл только затоптанную сумку и потрепанную клюшку, лежащие на асфальте, как немые свидетели произошедшего. Эндрю не успел. И теперь, когда Нил был жив, когда он снова был рядом, Эндрю чувствовал его тепло еще сильнее. Оно было похоже на солнце, пробивающееся сквозь тучи после долгой, холодной зимы. Это было солнце, которое он почти забыл, солнце, которое он никогда не думал, что сможет почувствовать снова. И он знал, с той самой леденящей душу уверенностью, что он не отпустит его. Никогда. Когда Эндрю смотрел на Нила, это было похоже на глоток свежего воздуха в затхлой комнате. Нил просто был рядом. И это граничило с чудом. Ведь всегда и абсолютно все чего-то хотели от Эндрю. В детском доме — послушания, словно он дрессированная собачонка. Его тело, его воля — все было на продажу за крохи тепла и миску похлебки. Он научился быть невидимым, научился быть послушным, научился быть пустым. Но даже в этой пустоте, в этой оболочке, всегда находились те, кто хотел выжать из него еще больше. Первые приемные семьи — того же, взамен — крохи еды и щедрые оплеухи. Они брали его, как вещь, как игрушку, которую можно сломать и выбросить. Они хотели, чтобы он был удобным, тихим, благодарным. Благодарным за что? За то, что его не убили? Следующие оказывались еще хуже. Грязные мужчины и их похотливые взгляды, липкие до чесотки прикосновения, которые оставляли на коже ощущение грязи, въевшейся в самую плоть. Он научился быть невидимым, научился прятаться в собственной тени, чтобы избежать их внимания. Каждый день был борьбой за выживание, за сохранение остатков своей души. Даже когда появилась Кэсс, забрезжила призрачная надежда на нормальную жизнь, на тепло, на безопасность, тут же вылез Дрейк. Приемный брат, который должен был стать опорой, стал еще одним хищником. Он брал и брал, высасывая последние капли надежды на нормальную жизнь, оставляя после себя лишь опустошение и отвращение. Эндрю помнил, как пытался сопротивляться, как кричал, но его голос тонул в равнодушии мира. Потом Аарон и его наркотическая зависимость, его маниакальная привязанность к матери. Аарон, который видел в Эндрю не брата, а скорее ресурс, источник чего-то, что могло бы заглушить его собственную боль. Аарон даже умудрился обидеться на то, что Эндрю сдержал своё обещание и избавился от этой женщины, как и обещал. Обещал, что больше никто не будет причинять Аарону боль. И Эндрю сделал это. А Аарон обвинил его в предательстве. Всем, абсолютно всем, он был чем-то обязан. Он должен был быть послушным, благодарным, сильным, слабым, удобным, неудобным — всем, что требовалось в данный момент. Его жизнь была чередой долгов, которые он никогда не мог погасить. Но Нил… Нил был другим. Он не вторгался, не требовал, не давил. Он спрашивал. Он лишь предлагал. Предлагал свое присутствие, свое время, свое внимание. И, что поразительно, он никогда не обижался на отказ. Он понимал. Это было то, чего Эндрю никогда прежде не знал — понимание. Без осуждения, без упреков. Эндрю мог сказать «нет», мог оттолкнуть, мог запереться в своей скорлупе, и Нил просто кивал, его глаза оставались теплыми, а в голосе не появлялось ни тени разочарования. Он понимал. И этого было достаточно. Эндрю плевать хотел на мнение «лисов». На то, что они там себе напридумывали, какие ставки они там понаставили. Секс из ненависти? Смешно. У них с Нилом есть это. И это только их. Они не обязаны этим делиться со всеми. Это их личное пространство, их тихая гавань в бушующем море чужих желаний. Нил не требовал. Он просто был. Его присутствие было тихим, но ощутимым. Оно не давило, не обязывало. Оно просто было. И в этом простом «быть рядом» заключалось всё то, чего Эндрю так отчаянно жаждал, но никогда не мог получить. Когда Нил смотрел на него, в его глазах не было ни тени желания что-то получить. Была лишь искренняя забота, спокойствие и то самое понимание, которое стало для Эндрю самым ценным сокровищем. Нил не пытался его «исправить», не пытался «спасти». Он просто принимал его таким, какой он есть. И это было чудо. Чудо, которое Эндрю бережно хранил в глубине души, как хрупкий цветок, который он боялся сломать. Чудо, которое позволяло ему дышать. Он не знал, как это произошло, как Нил смог просочиться сквозь все его защитные барьеры, сквозь толстые стены, которые он возводил годами. Возможно, дело было в его настойчивости, в его непоколебимой вере в то, что Эндрю не такой, каким его видели все остальные. Или, может быть, в его собственной уязвимости, которая, как ни парадоксально, открывала Эндрю путь к нему. Эндрю никогда не думал, что сможет доверять кому-то настолько, чтобы позволить себе быть собой. Быть слабым, быть уязвимым, быть тем, кто нуждается. Но с Нилом это было естественно. С Нилом не нужно было притворяться. Не нужно было носить маску. Нил видел его настоящего, видел все его шрамы, все его трещины, и не отворачивался. Наоборот, он, казалось, видел в этом не слабость, а силу. Их «это» было не актом отчаяния или ненависти, как предполагали другие. Это было что-то совершенно иное. Это было освобождение. Это было признание. Это было подтверждение того, что они оба не одиноки в своей борьбе. Это было их общее пространство, где они могли быть настоящими, где они могли чувствовать. Чувствовать себя живыми. Эндрю никогда не думал, что сможет испытывать что-то подобное. Он привык к боли, к пустоте, к отчуждению. Но Нил принес в его жизнь тепло. Не обжигающее, не требовательное, а мягкое, обволакивающее. Тепло, которое позволяло ему расслабиться, которое позволяло ему дышать полной грудью. Он помнил, как впервые почувствовал это. Как Нил просто сел рядом, не говоря ни слова, просто присутствуя. И в этом молчании было больше поддержки, чем в любых словах. В этом молчании было понимание. И тогда Эндрю понял. Понял, что Нил для него — это не просто человек, который чего-то хочет. Нил — это человек, который просто есть. И этого было достаточно. Более чем достаточно. Он смотрел на Нила, на его открытое лицо, на его искренние глаза, и чувствовал, как что-то внутри него тает. Что-то, что он считал замерзшим навсегда. Это было страшно. Страшно, потому что это означало, что он может это потерять. Но это было и прекрасно. Прекрасно, потому что это означало, что он может это обрести. Он не знал, что будет дальше. Он не строил планов. Он просто жил, наслаждаясь этим хрупким, драгоценным «сейчас». Потому что в этом «сейчас» был Нил. И в Ниле было чудо. Чудо, о котором Эндрю никогда не смел даже мечтать. Чудо, которое он теперь бережно хранил, как самое ценное сокровище. Чудо по имени Нил. Эндрю лениво поднялся с дивана, его движения были лишены всякой суеты. Притворно вскинул руку, поднял рукав толстовки, сверяясь с невидимыми часами на запястье, где красовалась черная повязка, символ его внутренней борьбы и контроля. Затем перевёл на Аарона обжигающий взгляд, в котором не было ни тени сочувствия, лишь холодное, расчетливое спокойствие. Аарон смотрел в ответ с ожиданием, словно надеялся увидеть хоть малейший проблеск понимания в глазах брата. — Я не делаю того, чего не хочу, Аарон. Пора бы уже это запомнить, — отрезал Эндрю, его голос был ровным, лишенным всяких эмоций, но от этого ещё более убийственным. — Сеанс окончен. Он демонстративно постучал пальцем по запястью, словно отсчитывая последние секунды их вынужденного общения. Опустил руку и перевёл взгляд на Бетси, чье присутствие в комнате казалось таким же естественным, как и воздух. — Не вижу смысла в этой клоунаде. Братским посиделкам пришёл закономерный конец. Бетси лишь понимающе склонила голову. На её лице, обычно лучащемся спокойствием и состраданием, промелькнула тень грусти, смешанная с профессиональной отстраненностью. Она была свидетельницей подобного исхода не раз. И сценарий всегда оставался неизменным. Эндрю развернулся и покинул кабинет, оставив Аарона наедине с Бетси, тонуть в пучине психологического анализа. Пусть изливает ей горечь обид и винит его во всех смертных грехах.

ﮩ٨ـﮩﮩ٨ـ♡ﮩ٨ـﮩﮩ٨ـ

Эндрю решил, что Аарон наконец-то сдался. Три долгих недели тот не врывался на его личные сеансы, не преследовал по кампусу и не нудел над ухом, вымаливая принять чирлидершу в их «семью». Как же он ошибался. На очередную посиделку «лисов» Эндрю ни за что бы не пошёл, если бы один идиот не решил поиграть в героя, отрицая очевидную болезнь. Что ж, приходится терпеть. Он не мог бросить этого придурка на произвол судьбы — тот совершенно не умел о себе заботиться. Эндрю бдительно следил, чтобы сердобольные «лисы» вроде Дэн и Мэтта не додумались предложить Нилу выпить, не подозревая о его недуге. Ведь этот несносный идиот предпочитал умалчивать о своём состоянии, наплевательски игнорируя первые симптомы. Слабость, головная боль после пробежки под дождем… Действительно, с чего бы это? Скучный фильм, который Ники с энтузиазмом выбрал, давно превратился в фоновый шум, едва различимый за звоном стаканов и смехом. Лисы, как всегда, нашли себе развлечение поинтереснее, чем наблюдать за развитием сюжета на экране. Алкогольные игры — их излюбленное времяпрепровождение, когда скука становилась невыносимой. Эндрю расположился в кресле-мешке, а Нил, словно дикий кот, примостился у его ног на полу, лениво прислонившись к бедрам и почти задремав. Эндрю проклинал тот момент, когда Ники предложил эту идиотскую игру в «правду или действие», и ещё больше он проклинал Нила, который, как всегда, поставил желания Лисов выше собственного комфорта. Ему обязательно нужно будет поговорить с ним об этом позже. Но стоило Эндрю услышать, какое задание Аарон дал Нилу в этой нелепой игре, как пазл сложился. Вот что за чёрт дернул Ники за язык! Аарон не собирался отступать от своего намерения докопаться до истины: действительно ли Эндрю нужен Нилу просто так? И, похоже, к разговору о чертовой чирлидерше им всё-таки придётся вернуться, как бы Эндрю этого ни избегал. Эндрю не шелохнулся, взгляд его оставался непроницаемым, словно слова брата были дня него пустым звуком. Внутри же бушевала буря. Чего добивается этот манипулятор? Чего добивается Аарон, выуживая чувства Нила? Нил вопросительно посмотрел на него, но Эндрю, не отрываясь, сверлил взглядом брата. — Что я должен сделать? — переспросил Нил, повернувшись к Аарону. Аарон, развалившись в кресле-мешке, допил пиво и с ухмылкой повторил вызов, брошенный в этой дурацкой игре: — Спеть песню, которая раскроет все твои чувства к Эндрю. И сейчас, вопреки всем своим обещаниям и хладнокровию, Эндрю почти физически ощутил зуд желания — влезть в голову брату, выкорчевать оттуда этот росток сопливой сентиментальности. С чего он взял, что Нил согласится? Нил не настолько глуп, чтобы петь перед всей командой любовные баллады, посвященные Эндрю. Хотя… А если и настолько? Если Аарону так не терпелось узнать, что творится в душе у Нила, мог бы поговорить с ним наедине, без этих дешевых представлений. Но нет, нужно обязательно выставить всё на всеобщее обозрение, используя эту идиотскую игру как предлог. — Или струсил? — подлил масла в огонь Аарон, ухмыляясь. Провокация. И теперь Эндрю не был уверен, что Нил промолчит. Увы, его острый, как бритва, язык часто опережал его, прямо скажем, не самый выдающийся интеллект. Эндрю бросил взгляд на Нила. Тот нахмурился, закусил губу, словно ещё отчаянно пытался сдержать бурю внутри. Эндрю, по правде говоря, было плевать, запоёт Нил или нет. Но сама мысль, что Аарон пытается выжать признание из Нила перед всеми, превращая личное в цирк, вызывала у него глухую ярость. Ни он, ни Нил не обязаны выставлять свои чувства напоказ, чтобы угодить чьим-то представлениям о «нормальности», чтобы их отношения перестали быть для других «сексом из ненависти». И если Аарону это кажется ненормальным, то это его личная, глубочайшая проблема. Эндрю бросил на Аарона взгляд, полный ледяного презрения, безмолвно предупреждая, что своими грязными играми тот добьётся совершенно противоположного эффекта. Ники, нервно поглядывая на лицо Эндрю, чьи глаза прожигали Аарона взглядом, полным невысказанной угрозы, робко попытался разрядить обстановку: — Аарон, может, не стоит? Словно уговорами успокаивая капризного ребенка, Ники протянул Аарону очередную жестяную банку, но тот лишь отмахнулся, грубо обрывая его: — Не вмешивайся! Эндрю бы сейчас усмехнуться: Аарон и впрямь напоминал избалованного мальчишку, закатывающего истерику из-за отнятой игрушки. Сейчас Аарон точно схватит игрушечную лопатку и сломает Нилу воображаемые грабли. В повисшей тишине, на удивление, обычно язвительный язык Нила сегодня бездействовал. Эндрю почти жаждал услышать, как тот отобьёт у Аарона всякую охоту поднимать эту тему вновь. Он перевёл взгляд с самодовольной усмешки Аарона на Нила, который, казалось, провалился в какую-то тёмную бездну, сидя между его ног, съёжившись, словно загнанный зверёк. Нил прикусил губу и принялся остервенело ковырять шрамы на костяшках пальцев. Явный признак того, что то «измерение», куда он ускользнул — далеко не самое приятное место. Все Лисы уставились на Нила, словно он был экзотическим зверьком, вырванным из привычной среды обитания и выставленным на всеобщее обозрение в зоопарке. И это вызывало у Эндрю приступ глухой, яростной неприязни. Ему претило, что столько глаз устремлены на Нила, уязвимого, поглощенного болезненными тенями прошлого. Лишь Кевин, воспользовавшись всеобщей рассеянностью, переключил канал на спортивный, с шипением вскрывая очередную банку пива и демонстрируя полное равнодушие к разворачивающейся драме. Эндрю всей душой хотел последовать его примеру, игнорировать этот фарс. Но ведь всё это начал его брат. Тот снова давит и давит, словно стараясь пробить брешь в его броне. В надежде на что? Что Эндрю вдруг осознает свою неправоту? Чего этим пытается добиться Аарон? Возвысить свою чирлидершу до небес? Доказать, что она — совершенство? Что она лучше Нила? Что она боготворит Аарона просто за то, что он — это он? Доказать, что Нил на такое не способен? Тогда Эндрю ошибся в брате — Аарон не просто идиот, а полный, клинический идиот. Ведь Эндрю и так знает, что Нил с ним просто так. Просто потому, что Эндрю — это Эндрю. Они не выставляют это напоказ, не орут об этом на каждом углу. С какого перепугу Аарон вообще полез в их отношения? Его это не касается. Эндрю же больше не лезет в его постель и не запрещает встречаться с чирлидершей. Так чего же он, черт возьми, прицепился, как клещ? Очевидно, потому что Аарон хочет, чтобы всё было так, как он хочет, и Эндрю, как послушная собачонка, должен принять его девушку и жить с ними в идеалистической гармонии и согласии. Да пошел он к чёрту. Эндрю бы и дальше погружался в свои мысли, анализируя тонкие грани человеческой психики и свои собственные, не менее запутанные, если бы не прерывистое, загнанное дыхание у его ног. Паника. От воспоминаний. Привычная картина, но оттого не менее тревожная. Впервые это было вызвано не очередным кошмаром или вспышкой насилия, а всего лишь дурацкой песней о чувствах, которую Аарон предложил спеть Нилу. «Вот это уже интересно,» — пронеслось в голове Эндрю. Что такого могло всплыть в памяти Нила, чтобы вызвать такую реакцию? Неужели остались ещё нерассказанные истории, тщательно скрытые в глубинах его прошлого? Эндрю обязательно доберётся до истины. Прижмёт этого беглеца к стенке и вытрясет из него все секреты. Но сейчас нужно вытащить этого идиота из бездны его собственных воспоминаний. Он опустил ладонь на горячий затылок Нила, бережно поворачивая его лицо к себе. Тот дышал как зверь, загнанный в угол, взгляд был устремлён сквозь него, сквозь стены, сквозь саму реальность. Эти небесно-голубые глаза, обычно искрящиеся упрямством и дремлющей силой, сейчас были затянуты пеленой невыносимой боли, отражали бездонное одиночество. В них зияла такая пустота, будто Нил остался единственным живым существом в мёртвой вселенной, потерявшим всякую надежду на спасение. Беспомощность обрушилась на Эндрю ледяной лавиной, парализуя его точно так же, как в тот проклятый день похищения Нила. Прямо из раздевалки, на глазах у всей команды, Нила вырвали из их жизни, а Эндрю… он снова оказался бессилен, беспомощен, словно кукла, лишенная воли. Ему необходимо отключиться, отгородиться от этих воспоминаний, от этого удушающего чувства. От этого гнетущего чувства парализующего страха. Эндрю ненавидел этот взгляд загнанного в ловушку зверя, который он видел на лице Нила лишь однажды, но который сейчас вновь терзал его, словно старая, кровоточащая рана. Эндрю сильнее сжал затылок Нила, пытаясь вернуть того в реальность. С трудом вырываясь из тисков собственной, проклятой эйдетической памяти, Эндрю боролся, чтобы не провалиться в тот день и не поддаться панике вслед за Нилом. — Нил. Посмотри на меня, — твёрдо произнес Эндрю, слегка наклоняя голову. Он должен отыскать Нила в лабиринте его воспоминаний, вытащить того из глубин его собственного разума. Аарон криво усмехнулся, наблюдая за разворачивающейся сценой, но Эндрю было плевать с высокой колокольни. Пусть Аарон захлебнётся своим презрением. Не ему судить Нила, требуя при этом принятия своей крашеной куклы. Нил всё ещё хрипло дышал, словно тонул в пучине собственного сознания. Эндрю настойчиво, но бережно сжал его затылок, пока наконец ускользающие голубые глаза с трудом не сфокусировались на нём. В них плескалось отчаяние, и Эндрю почувствовал, как что-то болезненно сжимается внутри. Затем Нил улыбнулся. Слабо, неуверенно, но улыбнулся, словно сквозь пелену боли пробился луч света. Чёрт бы побрал этого идиота! Улыбаться после панической атаки, после того как его едва вытащили из бездны воспоминаний. Словно он вспомнил что-то невероятно важное, что-то, что придало ему сил. И этот взгляд Нила, обжигающий, невыносимый, почему-то кричал, что это важное связано с Эндрю. Ему нужно узнать, в чем дело. Он вытащит этого идиота на крышу, вытрясет из него эту чёртову правду, но сначала нужно избавиться от этого глупого задания Аарона в этой идиотской игре. — Тебе не обязательно это делать, — отрезал Эндрю, впиваясь пальцами в затылок Нила. Хватит с него панических атак из-за этих тупых игр. Нил коротко кивнул, и Эндрю поднял взгляд, встречая настороженные, оценивающие взгляды всех Лисов. Они затихли, словно стайка подслушивающих сплетниц, выжидающе наблюдающих за развязкой. Мэтт и Дэн обменивались непонимающими взглядами, на их лицах читалось полное замешательство. Элисон пылала праведным гневом, прожигая Аарона взглядом, полным презрения. Эндрю было плевать на них всех. Аарон не маленький, сам разберётся. Сделка разорвана. Эндрю больше не обязан его защищать. Он был уверен, что Элисон не станет убивать Аарона. Прошлого раза ей хватило, возможно, она лишь одарит его ядовитым шипением, но не прикоснется к нему и пальцем. Ники нервно улыбался, тщетно пытаясь разрядить накаленную до предела обстановку и предотвратить новый взрыв. Кевин будто вообще не чувствовал нарастающего в воздухе напряжения. Он продолжал методично опустошать банку за банкой, не отрывая взгляда от мерцающего экрана телевизора. Рене же смотрела на Нила с грустью и сочувствием, словно чувствовала отголоски той боли, что терзала его в объятиях воспоминаний. Неудивительно. Рене понимала их как никто другой. Эндрю видел, как в голове Нила крутятся шестерёнки, как будто тот запускает какой-то сложный механизм. И вот, этот механизм привёл Нила к Аарону. Холодный, оценивающий взгляд, который Эндрю знал слишком хорошо, остановился на его брате. Эндрю мысленно вздохнул. Сейчас, видимо, язвительный язык Нила заработает в полную силу. Ладно. Эндрю подождёт. Он с удовольствием посмотрит на это шоу, а уже после, когда всё закончится, за шкирку потащит Нила за собой, подальше от потенциальных неприятностей. Эндрю понял, что то, что задумал Нил, уже не остановить. Его голубые глаза загорелись обезоруживающей решимостью, и Эндрю оставалось только ждать неминуемого падения. Только кто же падёт от этого языка? Аарон, который всегда был готов к словесной перепалке, или сам Нил, если его слова окажутся слишком острыми? — Я знаю, Эндрю, — тихо произнёс Нил, его голос был мягким, но в нём звучала сталь. Он не отводил взгляда от Аарона, но его слова были адресованы только Эндрю. — Всё в порядке. Я сделаю это. Нил улыбнулся. Это была не та улыбка, которую он обычно дарил миру, и не та, что скрывала боль или отчаяние. Эта улыбка была другой. Она была тихой, нежной, предназначенной только для Эндрю. Эндрю почувствовал, как внутри него что-то сжалось. Он хотел стереть эту улыбку своими губами, заставить Нила забыть о своих планах, о Аароне, о чём угодно, кроме них двоих. Но он знал, что это бесполезно. Нил принял решение. И когда Нил принимал решение, он шёл до конца, даже если это означало идти по краю пропасти. Аарон, казалось, почувствовал перемену в воздухе. Его взгляд, полный сарказма и легкого презрения, теперь был настороженным. Он знал, что Нил не из тех, кто бросается словами на ветер. И когда Нил говорил «я сделаю это», это означало, что он действительно собирался это сделать. «Идиот», — в который раз за сегодня пронеслось в голове Эндрю. Попался на удочку Аарона. Неужели Нил настолько предсказуем? Теперь его язвительный язык, обычно острый, как бритва, станет просто невыносимым. С Аароном Эндрю ещё разберется. Обязательно. Но не сейчас. Пора уже усвоить: если Аарон хочет, чтобы его чирлидерша спала спокойно, он не должен трогать то, что принадлежит Эндрю. А Нил… Нил принадлежал ему. В этой странной, негласной, но неоспоримой манере. Нил повернулся к нему всем корпусом, и Эндрю понятия не имел, чего ожидать. Неужели Нил действительно поддастся на провокацию Аарона и запоёт сопливую серенаду? Если да, то Нил — идиот втройне. Почему его окружают одни идиоты? Аарон, вечно лезущий не в свое дело, и Нил, который, кажется, находит особенное удовольствие в том, чтобы доводить Аарона до точки кипения. Медленно, почти нерешительно, Нил протянул руку. Пальцы замерли в миллиметре от щеки Эндрю, словно боялись нарушить хрупкое равновесие. Не отрывая взгляда, Эндрю изучал его лицо, выискивая тайные знаки в каждой чёрточке, в каждом оттенке эмоций, играющих в бездонном омуте голубых глаз. И вот опять. Нил просит разрешения прикоснуться, не берет без спроса. Молчаливая просьба, невысказанное предложение. Эндрю знал, что может отказаться. Встать, уйти, отстраниться. Не принять эту руку, не позволить ей коснуться кожи. Но сейчас, глядя в эти глаза, полные безграничного доверия, полные чувства, которое словно топило Эндрю в себе, не давая захлебнуться, а наоборот, наполняя его легкие чистейшим кислородом, от которого Эндрю чувствовал себя полным идиотом. Он не мог отвернуться от этого взгляда. Влюбленный идиот. Так вот почему его окружают одни идиоты? Потому что он сам — воплощение идиотизма. Он сейчас словно жалкий персонаж слезливой мелодрамы, тонущий в сиропе чужих чувств. Сдаваясь, игнорируя ликующие взгляды лисов, застывших в ожидании, и ядовитую усмешку Аарона, Эндрю с тихим, почти неслышным вздохом перехватил руку Нила своей ладонью и прижал её к своей щеке. Тепло пальцев Нила, невесомое касание кожи, стало спасительным якорем в бушующем океане эмоций. Когда их взгляды встретились, мир вокруг перестал существовать. Были только они двое, и это тихое, но такое значимое прикосновение. Когда Нил запел, Эндрю осознал, кто сегодня падет жертвой его языка. И это будет не Аарон, глупо спровоцировавший Нила на эту песню, пытаясь вытянуть из него хоть какое-то признание. Это будет он сам, Эндрю, без остатка, без надежды на спасение. «Me complace amarte.» Голубые глаза, полные обожания, слова, слетающие с острого языка, теплая рука, греющая щёку Эндрю невероятным теплом, которое, казалось, проникало в самое сердце. «Disfruto acariciarte y ponerte a dormir.» Его собственное сердце, это упрямое, вечно сдерживаемое сердце, предало его. Оно рвалось, разрывалось, готовое вырваться из груди и само добровольно прыгнуть в руки Нила. Оказалось, для этого не требовалось ничего. Никаких уловок, никаких игр, никаких признаний вслух. Просто песня. Просто взгляд. Просто прикосновение. «Es escalofriante tenerte de frente.» Нил, как всегда, оказался на шаг впереди. Аарон, наивно полагавший, что игра в «правду или действие» поможет ему разобраться в чувствах Нила к Эндрю, остался ни с чем. Команда «Лисов», жаждущая подслушать заветное признание, тоже не получила желаемого. И даже сам Эндрю, казалось бы, неспособный к удивлению, был застигнут врасплох. «Daría cualquier cosa por tan primorosa, por estar siempre aquí!» Эндрю замер, оглушённый. Нил поёт. И не просто поёт, а изливает душу на испанском, словно надеясь, что иностранный язык скроет истину от чужих ушей, оставив её лишь между ними двумя. Почти получилось. Почти, пока вездесущий Ники, поднаторевший в испанском благодаря материнским урокам в дни хрупкой иллюзии семейного счастья, не уловил знакомые слова. Эндрю был уверен — это именно он, испанский. Нил дал Ники новую пищу для его бесконечных поддразниваний, но с этим Эндрю разберётся позже. «Y entre todas esas cosas, déjame quererte, entrégate a mí.» Эндрю был парализован. Лишь смотрел, как Нил, с нежностью, плещущейся в глубине глаз, обращённых к нему, изливает душу в песне, которую, казалось, знал наизусть. И в этот миг до Эндрю дошло: Нил действительно обвёл их всех вокруг пальца. Но эта ложь… эта ложь звучала как самая прекрасная из когда-либо им услышанных. «No te fallaré.» Комната замерла, тишину пронзал лишь бархатный тембр голоса Нила. Эндрю не мог отвести взгляд от его глаз. В них бушевал океан чувств, грозясь выплеснуться бурным потоком: обожание, робкое неверие, всепоглощающее счастье. Нил сидел перед ним, как распахнутая книга. И пусть Эндрю не понимал ни единого слова песни, он видел всё. Видел в его глазах. Телевизор внезапно умолк, оставив пространство во власти голоса Нила. Даже Кевин, кажется, забыл, как дышать, уставившись на Нила во все глаза. Как же так, новые таланты Нила и не на поле экси? Желание укрыться, спрятаться вместе с Нилом от этих всевидящих, любопытствующих глаз, стало почти невыносимым. Что с этими лисами не так? Почему они не могут просто испариться? Оставить их наедине, не вторгаясь в личное пространство? Но сейчас это не имело значения. Перед Эндрю был только Нил, его голос, дрожащий на грани срыва, Нил пел, казалось, о своей боли, о своем прошлом одиночестве, и от этого Эндрю было невыносимо больно, ведь он понимал его, как никто другой. Холодный взгляд хранить было легко, но непокорные пальцы, что держали руку Нила на щеке, предательски вздрагивали, выдавая Эндрю с головой. «Contigo yo quiero envejecer.» Эндрю чувствовал боль Нила, ощущал её почти физически, но не понимал её причины, и это сводило с ума. Он отчаянно хотел знать, о чём эта песня, что за тайные струны она затрагивает в его душе. Но Нил пел на непонятном ему испанском. «Quiero darte un beso, perder contigo mi tiempo.» Во взгляде Эндрю, прикованном к Нилу, читалось обещание долгого, изнурительного разговора. Но Нил, этот неисправимый идиот, лишь одарил его слабой, но кристально чистой улыбкой, от которой в груди Эндрю что-то болезненно сжалось. В этой улыбке ещё мерцали отголоски той уязвимости, которую Нил так яростно прятал за стеной сарказма и бравады, и это одновременно пугало и манило. Нил осторожно провёл подушечкой большого пальца под глазом Эндрю, словно стирая с него невидимую пыль или, быть может, следы усталости. «Guardar tus secretos, cuidar tus momentos.» Эндрю охватил страх. Страх такой, будто Нил снова безмолвно прощается, готовый вот-вот раствориться в воздухе. Это был тот же леденящий ужас, который он испытывал, когда Нил исчезал, когда его жизнь висела на волоске, когда казалось, что он вот-вот потеряет единственного человека, который видел его настоящего. Эндрю крепче сжал его руку, боясь, что тот действительно может исчезнуть. Его пальцы впились в руку Нила так, словно пытались удержать его, привязать к реальности, к этому моменту, к себе. «Abrazarte, esperarte, adorarte.» Глаза Нила заблестели, и это было невыносимо для Эндрю. Дрожь в его голосе усиливалась, но Нил продолжал петь. Песня была тихой, почти шепотом, мелодия незнакомая, но проникающая в самые глубины души. Эндрю не понимал слов, но чувствовал их вес, их боль, их надежду. «Tenerte paciencia, tu locura es mi ciencia.» Зачем Нил это делает? Зачем заставляет его так бояться? Этот вопрос пульсировал в голове Эндрю. Почему в глазах Нила одновременно читалась мольба не оставлять его и сияние счастья? Это было несовместимо, противоречиво, и именно это сводило Эндрю с ума. Мольба о присутствии, о том, чтобы Эндрю остался рядом, не отпускал, не бросал. И одновременно — это сияние, которое говорило о том, что Нил нашёл что-то, что сделало его счастливым, что-то, что, возможно, было связано с самим Эндрю. Эндрю смотрел на Нила, на его блестящие глаза, на дрожащие губы, которые продолжали петь, и чувствовал, как его собственный мир трещит по швам. Он хотел кричать, требовать объяснений, но слова застревали в горле. Он хотел обнять Нила, прижать его к себе так сильно, чтобы тот никогда не смог исчезнуть, но боялся спугнуть его своим отчаянием. «Disfruto mirarte cada movimiento.» В голубых глазах Нила сменялись чувства. Сначала мелькнула тень боли, такая глубокая, такая знакомая, что Эндрю почувствовал её отголоски в собственном желудке. Это была боль, которую он знал слишком хорошо, боль, вытравленная годами, боль, которая никогда не уходила полностью. Но она не задержалась. На её месте появилось что-то другое — принятие. Не смирение, нет. Это было скорее тихое, осознанное признание реальности, без борьбы и без отчаяния. А затем, словно робкий рассвет, пробилась надежда. Она была хрупкой, едва заметной, но она была там. Эндрю напрягся, пытаясь разгадать этот калейдоскоп эмоций, происходящий в голове Нила. Что он видел? Что чувствовал? Было ли это отражением их текущего положения? Или это было что-то личное? «Un vicio que tengo.» И вдруг, Нил улыбнулся. Это была улыбка, которая расцвела на его лице, как внезапный, яркий цветок. Она была настолько искренней, настолько полной, что Эндрю на мгновение потерял дар речи. Голубые глаза засияли, в них плескалась такая радость, такая чистота, что Эндрю невольно задался вопросом: неужели этот идиот сейчас счастлив? Счастлив настолько? Но так же быстро, как появилась, улыбка исчезла. Она растаяла, словно утренний туман под лучами солнца, оставив после себя лишь легкую тень на губах Нила. Эндрю почувствовал укол разочарования, такой острый, что он едва не застонал. Он хотел удержать её, запечатлеть, сохранить. «Un gusto valorarte.» Впервые за долгое время Эндрю был благодарен своей дурацкой, навязчивой памяти. Он мог вспомнить эту улыбку в мельчайших деталях: изгиб губ, блеск в глазах, едва заметное подрагивание век. Он мог прокручивать этот момент снова и снова, пытаясь понять, что же вызвало эту вспышку чистого, незамутненного счастья. «Nunca olvidarte.» Эндрю чувствовал себя как на чёртовых американских горках. Только что Нил улыбался счастливой, заразительной улыбкой, той, что заставляла даже самого Эндрю чувствовать себя чуточку легче. А теперь, пока пел эту песню… Песню, которую Эндрю не знал, но которая, казалось, вырывалась из Нила с такой болью, что могла бы расколоть стекло. Теперь Нил всё также поёт, но уже плачет? Плачет. Слезы текли по его щекам, оставляя мокрые дорожки, и Эндрю, сидя рядом с ним, чувствовал себя абсолютно беспомощным. «Entregarte mis tiempos.» Эндрю не знал, что должен сделать. Он не умеел успокаивать. Его самого никогда не успокаивали в детстве, когда он ещё умел плакать. Тогда слёзы были просто проявлением слабости, которую нужно было подавлять. А сейчас… сейчас, он впервые хотел уметь это делать. Хотел уметь прижать к себе, успокоить, сказать что-то, что могло бы остановить этот поток боли. «No te fallaré.» Эндрю было больно. Больно смотреть на эти слёзы, на то, как дрожит тело Нила, на то, как искажается его лицо. Он не знал, что с этим делать. Его мозг, обычно такой острый и расчётливый, сейчас был пуст. Он чувствовал себя как ребёнок, которому дали сложный механизм, но забыли объяснить, как им пользоваться. «Contigo yo quiero envejecer.» Эндрю хотел протянуть свободную руку, обнять, прижать Нила к себе, но его собственные руки казались чужими, непослушными. Он хотел сказать что-то утешительное, но слова застревали в горле, превращаясь в немой крик. Он видел, как Нил страдает, и это страдание проникало в него самого, как яд. В голове крутились обрывки фраз, которые он слышал в фильмах, видел в книгах. «Все будет хорошо», «Я здесь», «Не плачь». Но все они казались такими фальшивыми, такими пустыми. Он не мог заставить себя произнести эту чушь. Вместо этого он делал то, что умел лучше всего. Он просто был рядом. «Quiero darte un beso, perder contigo mi tiempo.» Эндрю всегда думал, что он сильный. Что он может выдержать всё. Но сейчас он чувствовал себя хрупким, как фарфоровая статуэтка, готовая разбиться от малейшего прикосновения. «Guardar tus secretos, cuidar tus momentos.» Нил вцепился свободной рукой в своё колено так, что костяшки пальцев побелели. Его голос, и без того надломленный, сорвался в ещё более отчаянную песню. И сердце Эндрю, казалось, сорвалось вместе с ним, ухнув куда-то в бездонную пропасть. Это было больно. Невыносимо больно, словно Нил пытался раствориться, исчезнуть. Снова уйти, не сказав ни слова. «Abrazarte, esperarte, adorarte.» Эндрю ещё крепче сжал руку Нила, лежащую на его щеке, боясь отпустить. Боясь потерять. Он не отводил взгляда от лица Нила. Каждый изгиб губ, каждая дрожь ресниц, каждая слеза, скатывающаяся по щеке, были для него как удар. Он видел, как напрягаются мышцы на шее Нила, как сжимаются зубы, пытаясь удержать этот поток эмоций. И в этом отчаянии, в этой хрупкости, Эндрю видел не слабость, а невероятную силу. Силу, которая позволяла Нилу быть таким открытым, таким уязвимым перед ним. Если Нил плачет, когда поёт для него, значит, это из-за него? Из-за Эндрю. Эта мысль, как острый осколок стекла, впилась в его грудь. Он думал, что причиняет боль. Думал, что его молчание, его отстранённость, его прошлое — всё это ранит Нила. Но он не знал, как иначе. Как иначе защитить себя, как иначе не дать этому миру сломать его снова. Эндрю не отвернётся. Он будет смотреть. И чувствовать, как бы он ни пытался от этого бежать. С Нилом от этого просто невозможно отказаться. Присутствие Нила было как ядовитый цветок, что прорастает сквозь асфальт — красивый, но смертельно опасный. И Эндрю, сам того желая, вдыхал его аромат, позволяя ему проникать в самые глубины его существа. «Tenerte paciencia, tu locura es mi ciencia.» Последние слова песни затихли, оставив после себя лишь тишину и тяжелый вздох Нила. Его взгляд, влажный от слёз и полный безграничного обожания, был прикован к Эндрю. Эта глубина чувств, отражавшаяся в глазах Нила, была настолько сильной, что Эндрю почувствовал желание отвести взгляд, спрятаться от этого потока. Этого было слишком много, слишком интенсивно для него. Никто, никогда, не смотрел на него так, как Нил. Эндрю больше не мог контролировать свои эмоции. Они бурлили внутри, как лава, готовая прорваться наружу. Нил снова превзошёл себя, снова открыл более новые грани чувств для Эндрю, более волнующие чем страх высоты, чем холод стали, чем любая боль, которую он когда-либо испытывал. Это было просто невозможно. Невозможно, чтобы один человек мог вызвать такой шторм в его обычно непроницаемой душе. Новые слёзы соскользнули с глаз Нила и прочертили дорожки по его щекам, оставляя за собой влажный блеск. Каждая капля казалась маленьким осколком его души, разбитой и обнаженной перед Эндрю. Это было слишком. Слишком искренне, слишком уязвимо, слишком… Нил. Эндрю, словно во сне, протянул свободную руку. Его пальцы, обычно такие резкие и уверенные, дрожали. Он нежно коснулся его лица, большим пальцем стирая одну из дорожек слез. Прикосновение было легким, почти невесомым, но оно обожгло кончики пальцев Эндрю, словно раскаленное железо. Нил вздрогнул, но остался на месте, словно прикосновение Эндрю было единственным, что удерживало его на плаву. Его дыхание сбилось, каждый вдох сопровождался тихим всхлипом. — Мне нужно немного воздуха. Я никуда не уйду, обещаю, — прошептал Нил, поднимая взгляд. Он смотрел только на Эндрю, словно остальные Лисы перестали для него существовать. Осторожно, словно боясь причинить боль, он убрал руку Эндрю от своего лица. Эндрю не хотел его отпускать, боялся, что тот уйдет и исчезнет, растворится в воздухе, как мираж. Страх, холодный и острый, пронзил его. Он видел, как Нил с трудом разжимает его пальцы, освобождая свою ладонь. Каждый миллиметр, на который они отдалялись друг от друга, казался бесконечной пропастью. Это было как медленное отмирание, как потеря части себя. Вскочив на ноги, Нил вылетел из комнаты, не заботясь о вещах, словно за ним гнались демоны. И вот опять, как и опасался Эндрю, Нила нельзя было оставлять одного. Осень. Морозный ветер. Этот идиот, наверняка простуженный, выскочил на улицу в одной толстовке. Удивлённые лица и молчание лисов подсказали, что преследовать Нила пока не собираются. Это было хорошо. Эндрю не хотел сейчас тратить время и объяснять им, почему этого делать не стоит. Он видел, как в глазах некоторых мелькнуло желание броситься за Нилом, но что-то в его собственном взгляде, холодное и непреклонное, заставило их остановиться. Ники, как всегда, не смог удержаться. Он крикнул Нилу вслед, его голос звучал немного растерянно, но с ноткой восхищения: — Нил… Нил, это было потрясающе! Не уходи, все хорошо! — но это не остановило Нила. Он уже скрылся за дверью, оставив после себя лишь эхо своего стремительного бегства. Эндрю не мог оставаться здесь. Комната, секунду назад наполненная прекрасным, бархатным голосом Нила, теперь казалась ему невыносимой. Нил словно заразил его своей паранойей, только паранойя Эндрю заключалась в другом. Теперь он постоянно боялся, что Нил исчезнет. Не просто уйдет, а растворится в воздухе, оставив после себя лишь пустоту и холод. Этот страх, новый и всепоглощающий, был куда более реальным, чем любые призраки прошлого. Эндрю встал с кресла-мешка, игнорируя самодовольный взгляд Аарона. Он знал, о чём сейчас думает Аарон. Он видел это в его глазах — смесь презрения и какого-то извращенного удовлетворения. Но сейчас Эндрю не было до него дела. Позже. Он позже с ним разберётся. Сейчас у него была только одна цель — найти Нила. Найти этого идиота, пока тот не замерз насмерть, и не разболелся ещё сильнее. Его взгляд скользнул по дивану. Там, под Кевином, который, казалось, умудрился задремать под пение Нила в самой немыслимой позе, виднелся знакомый синий оттенок. Куртка Нила. Без тени колебаний, Эндрю подошел и, не церемонясь, стукнул Кевина ногой в лодыжку. Удар был несильным, но достаточно ощутимым, чтобы вызвать реакцию. Кевин дернулся, его глаза распахнулись, и он уставился на Эндрю с выражением глубочайшей обиды. В его взгляде читалось немое «За что?». Эндрю лишь пожал плечами, его лицо оставалось непроницаемой маской. Ему было плевать. Абсолютно плевать. Он просто дернул за рукав куртки Нила, вытягивая её из-под Кевина. Тот, недовольно поджав губы, неохотно поднялся, словно гигантский, обиженный ребёнок. Пусть королева подуется ещё. Сегодня Эндрю плевать. Никаких ночных тренировок в эту ночь. Никаких лишних движений, никаких требований, никаких ожиданий. С сияющими глазами Ники уставился на Эндрю. Тот ответил ледяным взглядом, но Ники, поглощённый собственным восторгом, не уловил намёка. — Эндрю, ты даже не представляешь, что сейчас спел Нил! — воскликнул Ники, плюхаясь на ковёр у телевизора. — Это невероятно! Я никогда не слышал прекраснее признания в любви! Неужели, он и правда настолько тебя любит? Эндрю молча прожёг Ники взглядом. Взгляд этот был острым, как осколок льда, и таким же холодным. Ники, как всегда, совершенно точно не умел чувствовать, когда стоит промолчать. Его губы уже готовы были растянуться в глупой улыбке, но Эндрю успел послать ему ещё один, более выразительный, взгляд. Ники сглотнул. Значит, Нил все же признавался в чувствах этой песней? Эндрю не знал. И, честно говоря, в данный момент ему было плевать. Неважно. Эндрю не будет спрашивать это у Ники. Ники, этот вечный источник раздражения и нелепых предположений, не заслуживал даже тени его внимания в этом вопросе. Нил сам ему об этом расскажет. Или не расскажет. Сегодня это тоже было неважно. Эндрю проигнорировал Ники, прошел мимо всех лисов ни на кого не смотря. Их смех, их взволнованные шепотки, их взгляды — всё это было лишь фоновым шумом, который он научился отфильтровывать. Он двигался с целеустремленностью хищника, знающего свою добычу. Он покинул эту чёртову комнату, оставив позади всю эту суету и неловкость. Он знал куда ему нужно идти. Точнее к кому. И если этого идиота не будет на месте, Эндрю сам его убьёт. Сначала зацелует до потери пульса, а потом убьёт. Эта мысль, дикая и абсурдная, вызывала в нём странное, почти болезненное удовлетворение. Эндрю поднялся на крышу, и если бы он сказал, что не спешил, это была бы самая отвратительная и наглая ложь. Каждый скрип ступеней, каждый вдох затхлого воздуха был пропитан нетерпением, которое он больше не пытался скрыть. Но если бы его спросили, он бы просто промолчал. Молчание — его верный спутник, его щит, его способ избежать правды, которую он сам боялся признать. Нил, конечно же, об этом знал. Знал, как никто другой. Ведь сам не раз пользовался этим методом, когда слова становились слишком тяжелыми, слишком опасными. Похороны Нила отменялись лишь наполовину. Этот идиот сидел на самом краю парапета, словно птица, готовая упасть в бездну. Эндрю мог бы столкнуть его. Да, эта мысль мелькнула, острая и холодная, как лезвие. Он бы мог. Одним движением, одним толчком. Но он знал. Знал, что Нил потянет его следом. Не просто физически, телом, а сердцем. Эндрю пришлось бы самому прыгать после него, потому что без Нила мир потерял бы свои краски, стал бы серым и пустым, как его собственная душа до его появления. Поэтому Эндрю не будет этого делать. Он проклянёт себя за то, что позволил себе чувствовать. Позже. За то, что позволил Нилу пробраться сквозь его броню, сквозь его ледяное сердце. Он вздохнул и медленно, но уверенно подошел к Нилу. Остановился рядом, но не сел на парапет. Страх высоты сегодня его не волновал. Нил смотрел на парковку у общежития, не оборачиваясь. Тёмно-рыжие волосы переливались в лунном свете неземным сиянием. Эндрю размышлял, не подослали ли ему дьявола-искусителя в человеческом обличье. Нил сидел неподвижно, словно статуя, высеченная из лунного камня. Подул новый порыв ледяного осеннего ветра, растрепав и без того забавное гнёздышко на голове Нила. Тот поёжился от холода, но не повернулся. Нет. Дьявол-искуситель не был бы таким тупым, не забыл бы куртку в такую погоду, решил Эндрю. Он накинул куртку на плечи своего идиота. Прикосновение ткани, внезапное тепло, просочившееся сквозь тонкий материал толстовки, заставило Нила вздрогнуть. Он обернулся, и их взгляды на мгновение встретились. Эндрю не успел отвести взгляда. Но, он не мог позволить себе снова утонуть в этой бездонной глубине, где бушевали бури и таились тайны. Если он продолжит смотреть, его затянет, и он забудет, зачем пришёл. Нет. Сначала разговор. Или, скорее, его отсутствие. С трудом оторвав взгляд от Нила, Эндрю посмотрел на кампус. Тусклые огни общежития, редкие фигуры студентов, спешащих укрыться от холода. Без слов он достал пачку сигарет и зажигалку, прикурил и протянул одну Нилу. Нил взял сигарету, его пальцы слегка дрожали. Он сделал небольшую затяжку, выпустил дым и поднёс сигарету ближе, это был его обычный ритуал, позволить дыму окутать себя, словно защитным коконом. Эндрю не понимал этой траты никотина, этого медленного, почти медитативного ритуала. Но он знал, что для Нила это важно. Связано с той женщиной, которую Нил считал матерью. Эндрю не был согласен с этим утверждением. Но, это было частью Нила, частью того, что делало его тем, кто он есть. Поэтому он промолчал. Эндрю не терял времени. Вторая сигарета уже была в его пальцах, дым наполнял легкие, терпкий и знакомый. Он поднял голову, уставившись в бездонное чёрное полотно, усыпанное звёздами. Небо сегодня решило над ним также поиздеваться. В каждой мерцающей точке, в каждом далёком огне он видел их — горящие, ослепительные глаза Нила. Испанская песня, что Нил спел для него, звучала в его голове, навязчивой мелодией, от которой он не мог отмахнуться. Она была как шепот ветра, как прикосновение к чему-то хрупкому и сокровенному. Вытягивать из Нила правду силой он не собирался. Это было бы нарушением их негласного договора, их хрупкого равновесия. Нил сидел на холодном парапете, его силуэт был чётко очерчен на фоне ночного неба. Эндрю просто стоял рядом, его присутствие было тихим, но ощутимым. Он ждал. Ждал, потому что знал — если Нил захочет, он расскажет. Расскажет, что значила эта песня, какой у неё перевод, что скрывалось за этими мелодичными строками. Именно так «это» у них и работало. Молчать, когда хочется молчать. Говорить, когда хочется говорить. Быть рядом, но не давить. Царила умиротворяющая тишина. Воздух был прохладным, с легким запахом опавшей листвы и чего-то неуловимо горького, как воспоминание. Эндрю молчал, интуитивно чувствуя, что услышанное было не просто песней. Это было нечто личное, глубоко спрятанное, что Нил решил приоткрыть ему, как редкий цветок, распускающийся только под покровом ночи. Он видел, как Нил слегка ёжится от холода, как его пальцы перебирают край куртки. Песня снова зазвучала в голове Эндрю. Он не знал слов, но чувствовал их. Чувствовал тоску, ностальгию, и что-то похожее на надежду. Возможно, это была песня о потерянной любви, о несбывшихся мечтах, или о доме, которого никогда не было. А может, это было что-то совершенно иное, что-то, что принадлежало только Нилу. Эндрю сделал ещё одну затяжку, выпуская дым в холодный воздух. Он не нуждался в словах. Его присутствие было ответом. Его молчание было пониманием. Он был здесь, рядом, и этого было достаточно. Он был готов ждать столько, сколько потребуется. — Эндрю, ты можешь спросить, — тихо произнёс Нил, когда его сигарета почти догорела. Он затушил её о камень парапета и, выбросив за край крыши, проводил взглядом. В голосе Нила звучало ожидание, то самое, которое Эндрю предвидел. Нил ждал этого вопроса. Хотел, чтобы Эндрю спросил. Но теперь, когда момент настал, когда слова были готовы сорваться с губ, Эндрю почувствовал, как внутри него разгорается борьба. Два желания, два полюса, тянущие его в разные стороны: узнать и избежать. Он чувствовал, что ответ, который Нил готов был дать, может стать для него новым, еще более глубоким падением, чем все предыдущие. Все те бездны, в которые он уже успел упасть, казались теперь лишь мелкой рябью на поверхности. Что же скрывалось за этой песней? За этим взглядом, который Нил бросал на него? Если уж суждено рухнуть, то пусть это будет окончательно. Зачем себя жалеть? Эндрю всегда был склонен к саморазрушению, к тому, чтобы довести себя до предела, а потом переступить его. Пусть Нил закончит начатое. Пусть он станет тем, кто окончательно сломает его или, наоборот, соберёт из осколков. Его взгляд скользнул по мерцающим звёздам. Они казались такими далекими, такими невозмутимыми, словно знали все ответы, но не спешили делиться ими с простыми смертными. Эндрю надеялся, что их безмолвное сияние сможет дать ему хоть какую-то подготовку, хоть какую-то опору перед тем, что должно было последовать. Тогда, возможно, это неизбежное падение в бездну, которая вот-вот откроется, не покажется таким пугающим. — Так что же это, чёрт возьми, только что было? — негромко спросил Эндрю. Его голос был ровным, почти безэмоциональным, но в нём звучала вся та тяжесть, которую он нёс в себе. Он не отрывал взгляда от звезд, словно искал в них утешения или, наоборот, подтверждения своей обреченности. Он знал, что сейчас Нил скажет что-то, что изменит всё. И он был готов. Или, по крайней мере, делал вид, что готов. Нил молчал несколько долгих секунд, и тишина между ними стала почти осязаемой. Ветер стих, словно тоже затаил дыхание. Эндрю чувствовал это, эту паузу, которая растягивалась, как тонкая нить, готовая вот-вот порваться. Он ощущал тёплый, настойчивый взгляд Нила на своём лице, но не мог, не хотел смотреть в ответ. Он знал, даже не глядя, что Нил пялится. Не просто пялится, а словно возносит Эндрю своими глазами, делая его центром мира, единственным объектом, достойным такого внимания. Слишком много всего для Эндрю. Он никогда не получал такого, никогда не был объектом столь открытого, всепоглощающего обожания. И он не был готов отвечать на этот взгляд своим холодным, привычным щитом. Он не хотел смотреть на Нила холодно, но это было всё, что он умел. Ха. Его прошлое всё также с ним, как невидимый, но весомый груз. Как Нил смог? Пройдя через такую мясорубку, через столько боли и потерь, как он мог так открыто выражать свои чувства к нему, пусть даже через взгляд? Эндрю не понимал. Это было чуждо ему, как инопланетная цивилизация, живущая по совершенно другим законам. Он видел эту открытость, эту уязвимость, и она одновременно пугала и притягивала его. — Боюсь, это прозвучит чересчур слащаво, и тебе не понравится, — пробормотал Нил, и его голос, тихий, но такой отчетливый в этой внезапной тишине, прорезал воздух. Эндрю всё ещё не смотрел на него. Но он чувствовал, как слова Нила, даже эти осторожные, предваряющие признание, проникают сквозь его оборону. Он хотел бы оттолкнуть их, как обычно, но что-то в голосе Нила, в его нерешительности, заставляло его замереть. Эндрю хотел уметь так же. Хотел бы иметь возможность ответить на этот взгляд Нила не холодом, а чем-то другим. Чем-то, что было бы равноценно тому, что Нил дарил ему. Возможно когда-нибудь он сможет также? Эта мысль, робкая, как первый росток после долгой зимы, пробивалась сквозь привычную броню цинизма. Возможно, однажды он сможет позволить себе быть таким же открытым, таким же уязвимым, таким же… любящим. Для Нила. Ради Нила. — Неважно, насколько странно это прозвучит, — слова вырвались из Эндрю прежде, чем он успел себя остановить. — Я даже и не подозревал, что ты умеешь петь. Тем более на испанском. И, самое главное, почему именно эта песня? Не хочешь открыть секрет её смысла? Эндрю тяжело оторвался от созерцания звёзд. Они были его утешением, холодным, далеким, но предсказуемым. В отличие от всего остального. Но сейчас, когда Нил был так близко, звёзды казались далекими и неважными. «И вот оно,» — пронеслось в голове Эндрю. — «Придётся посмотреть на Нила.» Он знал, что сейчас утонет. Это было неизбежно. Весь его взгляд, обычно такой острый и цепкий, теперь был сосредоточен на Ниле. На его лице, на его губах, на том, как свет от уличного фонаря и луны играл в его волосах. И он был прав — он потонул. Потонул в этих прекрасных голубых глазах, которые сейчас смотрели на него с такой нежностью. Потонул в этом чувстве, которое обжигало изнутри, заставляя забыть обо всем на свете. Так может и падать в неизвестность не так страшно, если он будет падать вместе с Нилом? Эта мысль была одновременно пугающей и невероятно притягательной. Ответ Нила был важен для Эндрю, хоть он и не показывал этого. Ни один мускул на его лице не дрогнул, но внутри всё сжималось в тугой узел ожидания. Взгляд Нила был прикован к его лицу. Он молчал. Опять пялился. Эндрю едва заметно приподнял брови, безмолвно спрашивая: «Ещё помолчим? Хочешь ещё на меня попялиться?» Это был его обычный способ общаться, его щит, его оружие. Но сейчас, направленный на Нила, он казался каким-то… нелепым. Нил смущённо улыбнулся. Эта улыбка была такой искренней, такой детской, что у Эндрю перехватило дыхание. «Прогресс,» — подумал Эндрю. — «Нил понимает намёки.» Эндрю всегда удивлялся, когда этот рыжий идиот умудрялся проникать сквозь его броню. Ему хотелось поиздеваться, сказать что-нибудь колкое, чтобы вернуть себе контроль. Но он не стал. Да и если честно, сейчас не мог. Не хотел. — Аарон напомнил мне о прошлом, — сказал Нил, отводя взгляд от Эндрю к ночному небу. О прошлом? Песня из прошлого Нила? Да ещё и Аарон напомнил глупой игрой в правду или действие. Эндрю смотрел на Нила в ожидании продолжения. — Я совсем забыл, каким наивным был когда-то. — Нил усмехнулся, и слегка прикусил нижнюю губу от волнения. В его голосе прозвучала нотка горечи, которую Эндрю уловил мгновенно. В этом Нил не одинок. Эндрю и сам порой забывал, каким наивным мальчиком он был в детстве, когда ещё верил в возможность спокойного детства, в то, что мир может быть справедливым. Эти воспоминания были болезненными, как старые раны, которые никогда не заживают до конца. — Это было очень давно, в те времена, когда мы с ней ещё скрывались вместе. — Нил крепче сжал край парапета, его костяшки пальцев побелели. Он зажмурился, словно пытаясь отгородиться от нахлынувших воспоминаний. Эндрю стиснул челюсти. Он ненавидел эту женщину. Ненавидел её за всё, что она сделала с Нилом, за шрамы, которые оставила не только на теле, но и в его душе. Пусть даже благодаря ей Нил жив, это не давало ей права причинять ему боль. Эта тема давно стала камнем преткновения между ними. Ирония судьбы, но здесь Нил был похож на Аарона — защищал и оправдывал свою мать, даже за физическое насилие. Но какой бы причиной не оправдывались удары, пусть даже ради выживания, это всё равно оставалось насилием. В конце концов, они договорились не касаться этой темы, зная, что их мнения никогда не сойдутся. И вот, снова эта женщина. Снова её тень нависла над ними, теперь через эту песню. Эндрю сдержал рвущийся наружу вопрос, предоставив Нилу возможность самому объяснить эту связь. Он научился ждать, научился слушать, хотя внутри всё кипело от желания вырвать правду силой. Но он знал, что это только оттолкнёт Нила. Сейчас главное — понять. И если эта женщина хоть как-то причастна к новой боли Нила, Эндрю найдёт способ заставить её заплатить. — Ночами, сменяя её за рулём, я позволял себе немного отвлечься. В тихом шёпоте радио, пока она спала, я тонул в мечтах. О простой жизни, о ком-то, кто был бы только моим, кому я был бы нужен просто так. Эта песня… Я хотел спеть её для этого человека, — сиплым голосом прохрипел Нил, явно снова погружённый в прошлое. Эндрю понял. Вот оно, объяснение. Нил выучил песню из радио. Песня, которую пел подросток, вынужденный скрываться, сменяя мать за рулем, в бесконечных переездах, в вечном бегстве. Неужели Нил мечтал о своем человеке? О том, кому нужен был «просто так»? Чёртов Аарон и его проклятое «просто так», въевшееся в подкорку Эндрю, как ядовитый плющ. Эндрю почувствовал, как внутри него поднимается волна горечи и чего-то ещё, чего он не мог или не хотел назвать. Это было похоже на боль, но и на странное, пугающее предвкушение. Вот как обернулась жизнь Эндрю. Он, тот, кто всегда держал все под контролем, кто строил стены вокруг себя, кто считал, что ему никто не нужен, теперь слушал, как Нил, его Нил, говорит о желании быть нужным. И говорит это ему, Эндрю. Эндрю знал. Знал, что дальше Нил добьёт его, наверняка и прямо в сердце, своим языком, острым, как кинжал. Нил всегда умел находить самые уязвимые места, самые скрытые страхи. Но Эндрю всё ещё не был уверен, скажет ли Нил это. То, чего Эндрю боялся и чего одновременно безумно хотел. Он боялся услышать подтверждение своих самых глубоких опасений: что Нил, наконец, найдет того, кому он нужен «просто так», и уйдёт. Что все эти два года, все эти моменты близости были лишь временной остановкой на пути к его истинному предназначению. Но также Эндрю безумно хотел услышать другое. Хотел услышать, что этот «кто-то» — это он. Что Нил, наконец, понял, что ему нужен не просто кто-то, а именно Эндрю. Что он нужен Эндрю, а Эндрю нужен ему. Что эта простая жизнь, о которой мечтал Нил, может быть их общей жизнью. — Но, видимо, надежда угасла, и мелодия забылась. И пусть Аарон меня порой бесит, я благодарен ему. Я рад, что вспомнил. Тот, прежний я, был бы счастлив узнать, что я смог это сделать. Я встретил тебя, Эндрю. Эндрю зря сомневался. Нил был… невероятен. Не в хорошем, привычном смысле, а в каком-то пугающем, завораживающем. Он филигранно, с хирургической точностью, сбросил Эндрю в бездну. Заставил чувствовать. Чувствовать то, что Эндрю был уверен, что просто не способен испытывать. Ярость, отчаяние, и, что хуже всего, какую-то болезненную, липкую зависимость. И это мог сделать только Нил. Только он мог так идеально подобрать ключи к его броне, взломать все защиты и оставить его уязвимым, дрожащим на краю пропасти. И Эндрю, чёрт возьми, ненавидел его за это. Любовь. Это слово вызывало у Эндрю почти физическую тошноту. Он ненавидел его. Ненавидел всей душой, до скрипа зубов. Потому что каждый, кто когда-либо произносил его в его присутствии, лгал. Воспитатели в детском доме, чьи слова были пустым звуком. Первые приёмные семьи, которые видели в нём лишь обузу или игрушку. Даже Кэсс, которая могла бы стать той матерью, которой у него никогда не было, её слова тоже растворялись в воздухе, после череды притворства и предательств. Она видела и слышала всё, но предпочитала делать вид, что ничего не происходит. Но с Нилом… с Нилом всё было иначе. Эндрю чувствовал это. Чувствовал так остро, что это пугало. Это было то самое, что он так яростно отрицал, то, что заставляло его сжиматься от боли и гнева. И единственным способом защититься было заменить это чувство. Заменить его ненавистью. Потому что ненавидеть было проще. Ненавидеть было безопасно. Ненавидеть было привычно. А вот любить… любить было слишком страшно. Тишина, повисшая после слов Нила, была такой плотной, что казалась осязаемой. А потом… смех. Истерический, рваный, болезненный. Он бил по ушам, резал сердце, грозил разорвать тонкую нить, связывающую их. Эндрю видел, как Нил тонет в этом безумии, как его тело содрогается от беззвучных рыданий, перемежающихся с приступами смеха. И он чувствовал, как его самого начинает захлестывать. Паника Нила была заразительна, как вирус, проникающий в каждую клетку. Но Эндрю не мог. Не мог оставить Нила в этой панике одного. Не после всего, что они пережили. Не после того, как Нил открылся ему. Даже если это означало, что Эндрю сам вот-вот сорвётся в пропасть новых, пугающих и переполняющих его чувств. Эндрю не оставит его. Его рука, двинулась сама собой. Пальцы сомкнулись на затылке Нила, крепко, почти болезненно. Он почувствовал под ладонью жар кожи, дрожь мышц. Эндрю пытался дышать вместе с Нилом, вдыхая его панику, выдыхая свою собственную. Он хотел разделить с ним этот приступ, эту боль, эту связь, которая становилась всё более осязаемой, все более неразрывной. Возвращение из тёмного прошлого, шаг за шагом, рука об руку… Это было страшно. Страшно до дрожи в костях, до холода в животе. Но в то же время это манило. Манило обещанием чего-то настоящего, чего-то, что могло бы заполнить пустоту, которую он так долго носил в себе. Наконец, смех начал стихать. Он превратился в судорожные, прерывистые вздохи, которые сотрясали грудь Нила. Тот выдохнул, и этот выдох был полон облегчения, словно он наконец-то смог выпустить боль, которую так долго держал в себе. Нил открыл глаза. Его великолепные голубые глаза встретились с глазами Эндрю. Слишком красиво. Слишком затягивает. Эндрю вдруг осознал, что хотел бы навсегда поселиться в этих глазах. Утонуть в их глубине, в их бездонной синеве, и больше никогда не возвращаться. — Ты действительно так считаешь? — голос Эндрю был едва слышен, словно он боялся спугнуть хрупкое чудо, которое только что произошло. Он не мог поверить. Не мог поверить, что именно он, Эндрю Миньярд, с его вечной броней и недоверием, является этим самым человеком для Нила Джостена. — Ты веришь, что это я? — голос дрогнул, выдавая скрытое волнение, которое отразилось в проявлении лёгкого тремора его пальцев, лежащих на затылке Нила. Эндрю безумно хотел, чтобы это было так. Он хотел быть для Нила тем самым человеком. Нил ярко улыбнулся, и эта улыбка, такая открытая и искренняя, она пробила все стены, которые Эндрю так тщательно возводил вокруг себя. Нил провел рукой, соединяя, очерчивая их связь, рисуя невидимую нить, слово говоря: «Мы — одно целое». — Да, Эндрю, для меня есть только ты. — В его глазах плескалось такое тепло, такое понимание, что Эндрю почувствовал, как что-то внутри него, что-то давно забытое и замерзшее, начало оттаивать. — То, что между нами, — это не «ничто». И даже если мы не можем найти этому названия, для меня «это» — всё! Нам не нужны чужие ярлыки. Все слова словно разом выкачали из Эндрю. Он думал, что был готов. Думал, что сможет выдержать, что его закаленная душа выдержит эту лавину чувств. Но нет, он не был готов услышать это подтверждение. Хоть и хотел этого до боли в груди. Нил выбрал его. Выбрал Эндрю. Только Эндрю. Он понимает и принимает Эндрю таким, какой он есть, со всеми его демонами и шрамами. Эндрю готов развалиться, готов прямо сейчас упасть к его ногам, это невероятное чудо и правда только его. Его, Эндрю Миньярда, который никогда не верил в чудеса. Но вот оно, это чудо, прямо перед ним, смотрит в глаза с такой искренностью, что Эндрю почти задыхается. Нил, видимо, решил его добить окончательно, словно всего, что было сказано до этого было мало. Бесповоротно. Забрать сердце Эндрю с остатками, чтобы оно само не захотело возвращаться к Эндрю, а осталось в заботливых руках Нила навсегда. Его же сердце, его предатель, которое теперь принадлежало только Нилу. «Любовь к тебе доставляет мне радость.» Нил запел. Тихо, почти шепотом, но на английском, и лучше бы Эндрю этого не слышал. Лучше бы он остался в своём привычном коконе цинизма и безразличия. Но Нил уже прорвался сквозь все стены, просочился под кожу, отравил кровь. Он пел, и Эндрю был обречен. Это была не просто песня, это была исповедь, декларация, обещание. Слова, которые Эндрю не мог произнести сам, Нил выплеснул наружу, облекая их в мелодию, которая проникала в самые потаенные уголки его души. Теперь Эндрю понял, что имел в виду Ники, говоря о самом прекрасном признании в любви. Это было не слащаво, не приторно. Это был… Нил. «Мне нравится поглаживать и усыплять тебя.» Эндрю крепче сжал затылок Нила, пальцы впились в жёсткие корни волос. Он не верил, что всё это правда, что Нил настоящий, Эндрю не могло так повезти в жизни, никогда не везло. Его жизнь была чередой боли, потерь и разочарований. Но вот он Нил, настоящий, живой, дышащий, рядом с ним. Он смотрел на губы Нила, будто Нил пел на языке, понятном только им двоим. Языке, который они создали сами, из обрывков боли, доверия и нежности. «У меня мурашки бегут по коже, когда ты стоишь прямо передо мной.» Каждая нота, каждое слово Нила было как удар по его защите, но не разрушительный, а исцеляющий. Он чувствовал, как лёд внутри него трескается, уступая место теплу, которое разливалось по венам. Это было страшно и прекрасно одновременно. Страшно, потому что он никогда не знал, что делать с таким количеством чувств. Прекрасно, потому что эти чувства были направлены на него, на Эндрю. «Я бы отдал что угодно за такую первостепенную важность, за то, чтобы всегда быть здесь, рядом с тобой!» Нил пел только для него. Опять. И в этой песне, в этом тихом, искреннем голосе, Эндрю нашёл то, чего искал всю свою жизнь. Не признание, не ярлык, а простое, чистое, безоговорочное «ты». И он понял, что готов отдать Нилу всё, что у него осталось. Потому что теперь у него было что-то, что стоило того, чтобы быть отданным. У него был Нил. И это было всё. «И среди всего этого, позволь мне любить тебя, отдайся мне.» Эндрю застыл, словно статуя, его взгляд был прикован к Нилу. Не просто прикован — он был в плену, захваченный в невидимые сети, сотканные из слов песни, что сейчас лилась из уст Нила. «Мне очень нравится наблюдать за каждым твоим движением.» Он скользил взглядом по лицу Нила, боясь задержаться на чём-то слишком долго. Каждый изгиб губ, каждая тень под глазами, каждый блик света в волосах — всё это казалось настолько драгоценным, настолько эфемерным, что Эндрю боялся спугнуть. Словно если он потеряет хоть одну маленькую деталь, Нил тут же растворится в воздухе, словно его никогда и не было. И всё это, окажется галлюцинациями от очередного приёма таблеток. Эта мысль, как холодный укол, пронзала его, заставляя сердце сжиматься от страха. Но Нил пел. И его голос был реальным. «Это моя привычка.» Пальцы Эндрю крепче сжали волосы на затылке Нила, притягивая его ближе. Это было не грубое движение, а скорее отчаянное желание удержать, закрепить эту реальность. Он хотел впитать каждое слово, каждую эмоцию, звучащую в песне Нила. Хотел, чтобы они проникли в самую суть его существа, стали частью его самого. «Мне нравится заботиться о тебе.» Нил пел, пел только для Эндрю. Его глаза, обычно полные скрытой боли и настороженности, сейчас были открыты, уязвимы, направлены прямо на Эндрю. В них отражалась вся глубина его чувств, вся та невысказанная нежность, которую он так долго хранил. Он распахивал ему свою душу, словно хрупкий цветок, раскрывающийся под лучами солнца. И Эндрю не был против. Наоборот, он жадно впитывал эту открытость, эту искренность, которая была для него одновременно и спасением, и самым страшным испытанием. «Я никогда о тебе не забываю.» Эндрю бы хотел навсегда совместить их души, переплести и никогда не расплетать. Стать единым целым с Нилом. Эта мысль, которая раньше казалась ему немыслимой, теперь пульсировала в его груди с такой силой, что перехватывало дыхание. Он видел в Ниле не просто человека, а отражение себя, свою недостающую часть. «Я отдаю тебе своё время.» Эти слова, простые и одновременно разрушительные, сорвались с губ Нила, словно случайный выдох, в тот же миг Эндрю отстранился. Его взгляд, обычно острый и пронзительный, ускользнул, затерявшись за спиной Нила на пустующей парковке общежития. Он застыл, погрузившись в себя, в безмолвный водоворот мыслей, который всегда был его убежищем и его тюрьмой. Эндрю не мог в это поверить. Не мог поверить, что обрёл что-то настолько ценное, настолько хрупкое, что казалось ему недостижимым. Все приёмные семьи отказывались от него, или использовали его, как игрушку, которую можно сломать, а потом выбросить. Никто никогда не заботился об Эндрю так, бесприкословно. Никто никогда не был готов потратить на Эндрю своё время просто так, не требуя ничего взамен, не выставляя счетов за каждый вздох. Он перестал верить ещё ребёнком, когда мир показал ему свою истинную, жестокую природу. Но Нил… Нил вернул ему эту веру. Веру в то, что Эндрю достоин всего этого, просто за то, что он есть. Рука, всё ещё державшая Нила за волосы, слегка дрожала. Это было не от злости, не от привычной ярости, а от чего-то нового, пугающего и одновременно пьянящего. Эндрю задумался, насколько далеко сегодня он сможет упасть. Пустующая парковка, освещённая тусклым светом фонарей, словно была отражением его души — пустой и холодной. И Нил, который пел рядом, Эндрю так страшно было смотреть на него, так страшно заново ощутить эту надежду, которая пробивалась сквозь толщу его брони. Эндрю думал, тот ребёнок в нём погиб, замурован под слоями боли и предательства, погребён под обломками несбывшихся надежд. Он потратил годы, выстраивая вокруг себя непробиваемую стену, чтобы никто не смог добраться до этой уязвимой части его. Он стал циником, прагматиком, человеком, который ничего не ждал и ни во что не верил. А нет. Вот он, этот маленький, испуганный мальчик, пробивается сквозь эти камни, прибивается к голосу Нила, словно к спасительному маяку. Пробивается, чтобы быть счастливым, рядом с таким же сломанным ребёнком, что рвётся из Нила, погребённый под не меньшим количеством слоев боли и предательств, прямо к внутреннему ребёнку Эндрю. Голос Нила снова предательски дрожал, тонкая нить звука, готовая оборваться в любой момент. И тому чувству, что выбирается из глубин Эндрю, не нравилось это. Не нравилось, что Нилу снова хочется плакать. Не нравилось, что сильный человек снова готов развалиться на части. Эндрю, который всегда стремился к контролю, к абсолютной власти над своими эмоциями, чувствовал, как что-то внутри него ломается, уступая место этому знакомому, почти болезненному желанию — защитить. Защитить Нила от всего мира, от его собственной боли, от самого себя. Он видел, как напрягаются плечи Нила, как сжимаются кулаки, но тот не сдавался. Вместо этого, Нил продолжал петь. «Я не подведу тебя.» Эндрю это знал. Он в этом был уверен. Нил бы не подвёл Эндрю даже ценой собственной жизни. Чёртов мученик. Эта мысль, обычно вызывающая у Эндрю лишь раздражение, сейчас звучала как тихий, но настойчивый аккорд в его душе. Нил был не просто мучеником, он был якорем, который удерживал Эндрю от окончательного погружения в бездну. «Я хочу состариться вместе с тобой.» Эндрю хотел. Эндрю хотел этого больше всего на свете. Эта простая фраза, прозвучавшая из уст Нила, была как удар молнии, осветивший самые тёмные уголки его сознания. Состариться. Вместе. С Нилом. «Я хочу целовать тебя, хочу проводить всё своё время вместе с тобой.» Целовать. Обнимать. Просто быть рядом. Да что угодно, чёрт возьми. Главное, чтобы Нил был рядом с ним. Эндрю чувствовал, как его собственное сердце, начинает биться в унисон с песней Нила. Он хотел прикоснуться к нему, прижать к себе ещё сильнее, сказать, что так и будет. Но слова застревали в горле, как и всегда. Вместо этого, он просто слушал. Слушал, как Нил, несмотря на дрожь в голосе, продолжает петь, вкладывая в каждое слово все свои чувства. «Хранить твои секреты, беречь каждое твоё мгновенье.» Эти слова Нила ударили Эндрю с силой, которую он не мог предвидеть. Они были не просто строчками песни, они были обещанием. Обещанием, которое он сам боялся дать, боялся принять. Эндрю почувствовал, как внутри него что-то треснуло. Вся его жизнь, словно старая, выцветшая кинопленка, промелькнула перед глазами. Вот он, совсем маленький, в детском доме, впервые получивший в руки деревянного солдатика. Он бережно держал его, как величайшее сокровище, пока кто-то не вырвал его и не сломал, разбив на мелкие кусочки. Эта первая боль от утраты была настолько острой, что с тех пор Эндрю перестал желать игрушек. Они казались ему слишком хрупкими, слишком легко ломались. Затем — первая приемная семья. Улыбки, ласковые слова, которые казались такими искренними. И первый удар, когда эти улыбки сменились гневом, а нежные слова — криками. Но детская надежда оказалась живучей. Где-то глубоко внутри, под слоем страха и боли, теплился слабый огонек. Ему было семь. Оглушительный удар. И надежда начала крошиться, как старая штукатурка. Ребенок начал ломаться, прячась за маской безразличия, за стеной молчания. Но он всё ещё ждал. Ждал чего-то, чего сам не мог определить. Кэсс… Она стала взрывом надежды, наполнив его счастьем. Она была как яркое солнце после долгой, холодной зимы. Она дарила тепло, смех, чувство принадлежности. А потом появился Дрейк. Этот человек принес с собой тьму, разрушив все, что было построено. Он забрал Кэсс, забрал её свет, оставив после себя лишь пепел и боль. Ребенок сломался. Окончательно. Он задохнулся от боли разбившихся мечтаний. Наступило полное опустошение. Быть рядом с Кэсс, когда она уже не была той, кем была раньше, и принимать жалкие крохи фальшивого тепла, которое она пыталась ему дать, стало невыносимо. Это было как вдыхать пыль, сухую и безжизненную. Аарон. Новая надежда. Младший брат, которого ребенок хотел защитить. И он сделал это. Он бросил Кэсс, оттолкнул ее, потому что знал, что она больше не та, кто может дать ему безопасность. Но даже Аарон, оставил после себя горький привкус предательства. Тепло, даже самое призрачное, исчезло навсегда, оставив лишь ледяную пустоту. И тогда появился Нил. Тот, кого Эндрю сначала ненавидел. Тот, кто сначала ненавидел Эндрю. Нил, такой же сломленный, такой же одинокий. Нил, который так же тщательно, как и Эндрю, прятал своего внутреннего ребенка, свою уязвимость. Но Нил не сдался. Нашел в себе силы. Вытащил их обоих из этой бездны отчаяния. Внутренний ребенок Эндрю, тот, что так долго был заперт, подавлен, сломлен, вдруг засиял с ослепительной яркостью. Это было похоже на взрыв сверхновой в его вечной, холодной пустоте. Он увидел свет в глазах Нила, услышал его песню, почувствовал его искренность. И теперь… Теперь, если этот свет, эта надежда снова разобьется, это будет окончательно. Эндрю знал это. Он чувствовал это каждой клеточкой своего существа, каждой трещиной, пронизывающей его изнутри. Это был не просто страх, а глубокое, экзистенциальное понимание. Он был воплощением саморазрушения, ходячим памятником всем своим прошлым падениям. И вот, он держал в руках хрупкую, драгоценную возможность — шанс на что-то настоящее, что-то, что могло бы его исцелить. Эндрю вложит эту возможность прямо в руки Нила. Пусть он либо заберет ее навсегда и будет хранить как величайшее сокровище, бережно, как самое ценное, что у него есть. Либо разобьет окончательно, и пусть это станет концом для этого ребенка, для той его части, которая осмелилась поверить. Это был акт абсолютного доверия, граничащий с безумием. Эндрю, который всегда строил стены, теперь добровольно открывал ворота, зная, что это может привести к полному разрушению. Но Эндрю знал. Чувствовал. Что Нил скорее разобьёт себя окончательно, чем поступит так с ним. Эта мысль была одновременно пугающей и невероятно утешительной. Пугающей, потому что она означала, что Нил готов пожертвовать собой ради него, а этого было слишком много. Утешительной, потому что она была доказательством той невероятной веры, которую Нил питал к нему. В эту новую безопасность рядом с ним, в эту тихую гавань, которую он обрёл, Эндрю чувствовал, что это лучшее, что случалось с ним за всю его жизнь. Эндрю никогда не чувствовал себя дома. Даже дом в Колумбии, который Ники с такой заботой взял в ипотеку, чтобы им просто было где жить, был для него просто коробкой, временным пристанищем. Он был как бродяга, вечно ищущий место, где можно остановиться, но никогда не находящий его. Вот каково чувствовать себя дома, понял Эндрю. Дом, там где есть Нил. Дом, где его секреты будут храниться, а каждое мгновение будет беречься. Дом, где он наконец-то мог позволить себе быть разбитым, зная, что его не оставят в осколках. Нил был его домом. Его безопасным местом. Потому что в глазах Нила он увидел не только свет, но и отражение себя — того себя, которого он так долго прятал, того себя, который теперь, благодаря Нилу, мог наконец-то начать дышать. «Обнимать тебя, ждать тебя, обожать тебя.» «Только для Нила». Эта мысль пульсировала в его сознании, как навязчивая мелодия. Все, что Эндрю делал, все, что он чувствовал, теперь имело эту единственную, неоспоримую привязку. И это было… странно. Не страшно, как он ожидал. Скорее, освобождающе. Долгое время Эндрю был крепостью. Стены из стали, выстроенные из боли, предательства и самозащиты. Он научился контролировать каждый свой вдох, каждое движение, каждую мысль. Эмоции были врагами, слабостью, которую он не мог себе позволить. Но Нил… Нил был трещиной в этой крепости. Не пролом, нет. Скорее, нежный росток, пробившийся сквозь бетон, ищущий солнца. И сегодня, впервые за долгие годы, Эндрю позволил себе не бороться с этим ростком. Он позволил ему расти. «Только для Нила. И потому не так страшно.» Страх был привычным спутником. Страх быть уязвимым, страх быть отвергнутым, страх потерять контроль. Но когда он смотрел на Нила, эти страхи казались призрачными, далекими. Нил не отвергал его. Нил видел его — настоящего, сломленного, но все еще борющегося — и оставался. Довериться. Это слово звучало как шепот ветра в его ушах. Довериться Нилу. Это означало открыть двери, которые он так тщательно запирал. Это означало позволить кому-то увидеть его истинное лицо, без масок и защитных механизмов. И это было пугающе. Но Нил был тем, кому он мог довериться. Нил, который сам прошёл через ад и вышел из него с непоколебимой верой в добро. Принять. Принять эти чувства, которые так долго держал в заточении. Лавину чувств. Любовь. Нежность. Желание. Все то, что он считал запретным, опасным. Эндрю позволил им хлынуть, не пытаясь их остановить. Они были сильными, бурными, но не разрушительными. Они были… живыми. «Быть терпеливым с тобой, твоё безумие — моя наука.» Последние слова песни растаяли в воздухе, и Нил изо всех сил пытался скрыть дрожь, прокравшуюся в его голос. Эндрю, конечно же, её услышал. Глупый, отчаянный Нил, если кому и стоило сейчас дрожать, так это Эндрю. Он снова позволил этому случиться — впустил надежду, хрупкую и уязвимую, ради Нила. Эндрю молчал, всё так же отстраненно разглядывая парковку. Его рука, наконец, перестала подрагивать в волосах Нила. Эндрю принял решение. Это будет только Нил. Нил — его дом. Эндрю крепче сжал затылок Нила, словно этот идиот и вправду мог исчезнуть. Он знал, Нил не сбежит, но как же сложно было в это поверить, особенно тому испуганному ребёнку, что вновь проснулся в нём благодаря Нилу. — Эндрю, мне никто и ничего больше не нужно. Я хочу быть с тобой, состариться рядом, заботиться о тебе. Ты позволишь мне это? Позволишь мне быть… твоим человеком? — Голос Нила дрожал, а пальцы до побелевших костяшек впились в шершавый камень парапета. Заверение. Обещание. Просьба. Нил даёт клятву. Нил просит разрешения быть рядом. Эндрю не отвечал, лишь кадык нервно подёргивался, взгляд метался, избегая встречи с Нилом, теряясь в пустоте. Внутри бушевала борьба: страх маленького мальчика, боящегося, что его вновь бросят, сломают, предадут, столкнулся с отчаянной надеждой. Но разве способен на это такой добровольный мученик, как Нил? Конечно, способен, причинив боль лишь тем, что снова полезет в самое пекло ради других. И тогда внутренний ребенок Эндрю неожиданно набрался храбрости, разгрёб завалы многолетних страхов и встал на защиту внутреннего ребенка Нила. Теперь Эндрю чувствовал себя целым. Он собрал себя заново, отпустил прошлое, все его осколки встали на свои места. И все это ради одного. Ради Нила. Ради того, чтобы Нил навсегда остался рядом. Эндрю вернул взгляд на Нила. Теперь в его глазах не было пустоты. Был лишь уверенный, горячий, тяжелый взгляд, который проникал сквозь все маски и барьеры. Он позволил Нилу увидеть то, что скрывалось внутри него, то, что он так долго и тщательно прятал. Боль, которая всё ещё пульсировала где-то глубоко, печаль, которая окрашивала его мир в серые тона, и первый, еще робкий луч надежды, призрачное подобие счастья, которое он осмелился почувствовать впервые за долгие годы. Ошеломленный, Нил прошептал: — Эндрю… Имя, слетевшее с губ Нила с такой обжигающей нежностью, с такой обезоруживающей искренностью, заставило сердце Эндрю совершить отчаянный, немыслимый кульбит. Словно разряд молнии, пронзивший насквозь, но не опаливший, а пробудивший к жизни неведомые доселе чувства. Лишь Нил умел так — одним именем возносить его до небес. Без лишних слов, без назойливых попыток понять или оправдать. Просто имя, сотканное из такой кристальной веры, что звучало как тихая, сокровенная молитва. — Несбыточная мечта, — едва слышно выдохнул Эндрю, и голос его предательски дрогнул, словно боясь разрушить эту хрупкую реальность. Нил — его несбыточная мечта, дерзнувшая воплотиться в реальность. В это было невозможно поверить. Невозможно принять то, что Нил — не мираж, не причуда измученного разума, не очередная иллюзия, обреченная исчезнуть с первыми лучами рассвета. Он всегда казался чем-то недостижимым, чем-то, что жило лишь в самых сокровенных уголках его сердца, в тех редких мгновениях, когда он позволял себе роскошь мечтать. Но, вопреки всему, Нил здесь. Смотрит с такой обезоруживающей открытостью, с такой неистовой готовностью принять всё то, что он так тщательно прятал в глубине своей души. И в этом взгляде Эндрю увидел не осуждение, не страх, а лишь бездонное, всепоглощающее понимание. Эндрю наклонился, сокращая между ними и без того мучительное расстояние, пока их лица почти не соприкоснулись. Вся его вселенная сузилась до лица Нила, ставшего до неприличия близким — до отчетливой россыпи едва заметных веснушек и паутины шрамов, выцветших меток прошлого. Нил вцепился в шершавый камень парапета, костяшки его пальцев побелели от напряжения. Эндрю знал: этот идиот ждет. Ждет его решения, боясь услышать в ответ жестокое «нет». Предательский жар вспыхнул на кончиках ушей, и Эндрю совершенно не хотелось разбираться в природе этого ощущения. Знакомое, настойчивое, всегда связанное только с Нилом, оно вызывало рефлекторное желание отвернуться, спрятаться. Он заметил мимолетный взгляд Нила, скользнувший по его пылающим ушам, но тот промолчал, понимающе и тихо. Пусть смотрит, сколько влезет. Впервые за долгое время Эндрю чувствовал себя… видимым. Не как объект для наблюдения, не как угрозу, от которой нужно держаться подальше, а как человека, чью душу — самую тёмную, самую сокровенную её часть — могут увидеть и принять. — Все в порядке, Эндрю, — прошептал Нил, и в его голосе, тихом, но твёрдом, звучала уверенность, подобная якорю, брошенному в бушующее море. — Я здесь. Я не галлюцинация. Ты же помнишь? Снова. Снова эта невозможная способность читать его без слов. Чувствовать его страхи, его боль. Просто видеть его насквозь. Сердце Эндрю взмыло ввысь на американских горках эмоций. Он ненавидел высоту, ненавидел это ощущение потери почвы под ногами, это падение в бездну. Но рядом с Нилом это ощущалось… иначе. Ярко, захватывающе, до дрожи в коленях — ему это нравилось. Эндрю больше не нуждался в острых ощущениях, в риске, чтобы почувствовать себя живым. Раньше он искал этого в опасности, в боли, в саморазрушении. Теперь ему не нужно было забираться на крышу, чтобы ощутить биение жизни в каждой клеточке своего тела. Достаточно было просто быть рядом с Нилом. Его присутствие ощущалось как солнечный луч, пробивающийся сквозь плотную завесу туч, освещающий самые тёмные уголки его души. Эндрю, всей своей истерзанной душой, тянулся к этому свету. Эндрю всё ещё терзали сомнения, разъедающие сознание, словно кислота. Неужели мозг сыграл с ним столь жестокую шутку? После всего пережитого вполне мог соткать столь безупречную галлюцинацию. А вдруг те таблетки до сих пор в его крови, и провалы в памяти — зловещий побочный эффект? Но как такое возможно с его эйдетической памятью, с этой проклятой фотографической точностью? Нил казался нереальным, невозможным, словно мираж в пустыне отчаяния. Эндрю чувствовал тепло его тела, шелковистость волос под пальцами, слышал ровное дыхание, но ледяной червь сомнения продолжал грызть его изнутри. Словно уловив его внутреннюю бурю, Нил одарил его улыбкой. Той самой, от которой сердце Эндрю начинало отбивать безумный ритм, той, что способна растопить вечную мерзлоту в самой черствой душе. Он нежно зарылся пальцами в волосы Эндрю, успокаивающе массируя его голову. В этом прикосновении звучало негласное обещание: «Я здесь. Я никуда не исчезну.» Но этого было недостаточно. Эндрю отчаянно нуждался в большем. Ему нужно было чувствовать пульс жизни Нила, ощущать вес его тела, согревающее тепло, пьянящий запах, чтобы развеять последние призраки сомнений. Он притянул Нила ближе, соприкасаясь лбами. В этом простом жесте пульсировала целая гамма чувств: и первобытный страх, и долгожданное облегчение, и безграничная, невысказанная нежность. — Ты уже давно мой человек, идиот, — прошептал Эндрю, его голос был хриплым от эмоций, которые он так редко позволял себе проявлять. — И, наверное, я даже готов состариться с тобой… как бы отвратительно это ни звучало. Но заткнись про этот сраный спорт, наркоман. Иначе я передумаю, и старости тебе не видать. Эндрю хотел поставить печать, выжечь клеймо, чтобы скрепить этот договор кровью и костями, навсегда. Чтобы ничто и никто не смел их разлучить. И снова Нил одарил его этой ослепительной, всепоглощающей улыбкой, переполненной чистейшим счастьем. Внутри Эндрю всё ликовало. Это было похоже на взрыв тысячи фейерверков, на пробуждение от вековой спячки. Возможно, когда-нибудь и он сможет улыбаться так же ярко, только для Нила. Улыбаться, просто потому, что он счастлив и может подарить эту улыбку Нилу. Делать Нила счастливым этой своей улыбкой. Когда-нибудь… Нил… Нил будет рядом. Всегда. Эта мысль казалась невероятной, она удерживала Эндрю от окончательного падения в пучину саморазрушения, которую он так усердно строил в своем сознании. Будущее с Нилом. Долгое, спокойное, безопасное. Пусть даже ради этого Эндрю придется играть в это идиотское экси. Он готов на всё. Ради Нила. Рядом с Нилом. И впервые за долгие годы Эндрю Миньярд почувствовал, что у него есть будущее, которое стоит того, чтобы его ждать. Эндрю отстранился на дюйм, ровно настолько, чтобы лицо Нила предстало перед ним целиком. Взглядом скользнул по выученным наизусть линиям, задержался на глазах — сапфировых, ликующих, влажных от непролитых слез. «Идиот,» — беззлобно промелькнуло в голове Эндрю. — «Улыбается сквозь слёзы.» Он зачарованно следил за тем, как подрагивает уголок губ Нила, как пульсирует свет в его глазах, и в этот миг вся прежняя настороженность рассыпалась в прах, словно карточный домик. «Мой идиот,» — внезапно понял Эндрю, и это осознание обрушилось на него, как откровение, бесповоротное и всепоглощающее. Он принял это без остатка. Нил — его идиот. Навсегда. Тихо, почти неслышно, Эндрю прошептал его имя: — Нил… Нил поднял на него взгляд, полный трепетного ожидания. Его завораживающие, глубокие голубые глаза не отрывались от Эндрю ни на секунду. Желание прикоснуться, убедиться, что Нил — не мираж, что он действительно здесь, сейчас, пронзило Эндрю острой волной. — Да или… — начал шептать Эндрю, его голос был едва слышен, словно он боялся спугнуть тишину, которая повисла между ними. Он не мог не спросить. Сейчас, в этот самый момент, когда воздух вокруг них казался густым и наполненным невысказанными словами, этот вопрос обрел особую, почти осязаемую значимость. Они уже год не спрашивали разрешения для простого поцелуя. Год, наполненный взглядами, которые говорили больше, чем любые слова, прикосновениями, которые были одновременно нежными и требовательными, и молчаливым пониманием, которое сплетало их души воедино. Они безмолвно знали, когда можно приближаться, когда их тела жаждали друг друга, а когда нужно было дать друг другу пространство, чтобы дышать. Это было их собственное, выстраданное согласие, выкованное в огне страсти и доверия. Но сегодня этот вопрос обрел особую значимость. Он был не просто вопросом о физической близости, а чем-то гораздо большим. Важен потому, что они открывали новое. Новое начало. Это было похоже на возвращение к истокам, к тому моменту, когда каждое прикосновение было открытием, а каждый взгляд — обещанием. Новый, но старый вопрос. Нил не дал ему договорить, и Эндрю был благодарен за это. Он не был уверен, что выдержал бы томительное ожидание ответа, которое могло бы разрастись в его голове до размеров вечности. Нил подался вперед, и его губы коснулись губ Эндрю, невесомо, словно прикосновение ангельского крыла. Это было… хрупко. Обычно их поцелуи пылали страстью, дикой, необузданной, как лесной пожар, который они оба отчаянно пытались погасить. Но сейчас эта нежность казалась особенно ценной, словно они боялись разбить этот хрупкий росток нового начала, этот робкий рассвет после долгой, беспросветной ночи. Эндрю боялся разрушить это безвозвратно. Но отступать не собирался. Нежные прикосновения губ, словно порхание бабочек, оставляли легкий шелковистый след. Ласковые руки скользили по телу, исследуя каждый изгиб, успокаивая и умиротворяя. Эндрю крепко держал Нила, его пальцы играли с непослушными волосами на затылке, будто пытаясь удержать Нила, не дать ускользнуть в никуда. Другая рука, словно художник, рисующий невидимые узоры, нежно обводила линию подбородка, направляя в поцелуе, ведя Нила по незнакомой, но манящей тропе. Эндрю чувствовал тепло тела Нила сквозь тонкую ткань одежды, чувствовал его горячее, прерывистое дыхание, опаляющее кожу нежным пламенем. Чувствовал, как его сердце бьется в бешеном, оглушительном ритме, вторя его собственному, заглушая все остальные звуки мира. Нила можно было ощутить. Он был реальностью, а не миражом, не призрачной иллюзией, которую Эндрю мог потерять в любой момент. Нил отвечал с трепетом, осыпая Эндрю легкими поцелуями, переходя от губ к шее, туда, где пульсировала горячая жизнь. Едва слышный вздох вырвался из груди Эндрю, предавая его тщательно скрываемые чувства. Нил и его фетиш на шею. Это было так предсказуемо и так волнующе неожиданно одновременно. Мурашки пробежали по коже Эндрю, и чтобы скрыть предательскую дрожь тела, не дать Нилу увидеть, как сильно он его задевает, Эндрю прервал лавину нежности, обнимая его крепко, прижимая к себе за талию, словно пытаясь слиться с ним воедино. Неугомонный Нил, словно только и ждал этого, словно искал именно этих объятий, уткнулся лицом в ключицу Эндрю. Эндрю чувствовал, как напряжение, которое, казалось, копилось в Ниле долгие годы, медленно покидает его тело, растворяясь в ночи. Эндрю не любил прикосновения. Они всегда были для него вторжением, нарушением личного пространства, напоминанием о том, что он не контролирует ситуацию. Но прикосновения Нила… они были другими. Они были как тихая гавань, как обещание безопасности и понимания. Они не требовали ничего взамен, просто были. Эндрю был счастлив. Это было не то счастье, которое он видел в фильмах или читал в книгах — яркое, кричащее, требовательное. Это было тихое, глубокое удовлетворение, которое проникало в самые потаенные уголки его существа. Мимолетная, первая искренняя улыбка промелькнула на губах Эндрю, когда он поднял взгляд в ночное небо. Миллионы звезд мерцали в бескрайней темноте, словно маленькие искорки надежды. Он искал там подтверждения этому волшебному моменту, этому ощущению нереальности происходящего. Неужели это правда? Неужели он, Эндрю Миньярд, способен ощущать счастье? Свободной рукой Эндрю зарылся пальцами в жёсткие кудри Нила, перебирая пряди, ощущая их податливость, их живое тепло. Это было так просто. Так совершенно правильно. В этих прикосновениях не было ни грамма принуждения. Только чистое, незамутненное принятие. Он чувствовал, как под его пальцами пульсирует жизнь, такая хрупкая и такая сильная одновременно. И впервые за долгое время Эндрю чувствовал, что он не просто плывет по течению жизни в ожидании неминуемого конца, а живет. Это было как пробуждение после долгого, холодного сна. Мир обрел краски, звуки стали отчетливее, а воздух — насыщеннее. Он больше не был просто наблюдателем, отстраненным от всего, что происходило вокруг. Он был частью этого. Он был здесь. И это было благодаря Нилу. Благодаря его неугомонности, его уязвимости, его способности видеть сквозь броню и находить то, что скрывалось внутри. Нил, который сам был словно вечный огонь, принёс свет в темные уголки души Эндрю. Эндрю и правда был счастлив. Это было не мимолетное чувство, не вспышка, которая быстро погаснет. Это было что-то более глубокое, более прочное. Это было обещание. Навсегда. До самого конца вместе. Эндрю не намерен это менять. Он больше не будет искать пути к отступлению, не будет строить стены. Он принял этот дар, эту связь, эту жизнь. И он будет беречь её, как самое драгоценное сокровище. Потому что в этом неугомонном, таком живом человеке, он нашёл не просто утешение, а смысл. И этот смысл был вечным.