Я думал будет наоборот

Под вечер, в последние дни учебного года, солнце клонилось к горизонту, бросая тёплое золото на Чёрное озеро. Его гладь блестела, как зеркало, отражая облака и башни Хогвартса. Гарри сидел на траве, в тени старого дуба. Здесь было тихо. Только плеск воды и далёкие голоса учеников доносились с замка. Он не знал, зачем пришёл сюда. Просто… хотелось тишины. И воздуха. За последние недели всё было слишком громким: отряд, Министерство, исчезновение Дамблдора. Он всё ещё помнил, как в ужасе бежал по коридору, чтобы найти Малфоя. Помнил своё облегчение, когда увидел его живым. Но теперь, казалось, всё снова изменилось. Шаги по траве заставили Гарри поднять взгляд. К нему уверенно шёл Драко Малфой. Ветер трепал полы его мантии, светлые волосы были аккуратно зачёсаны, как всегда. Но в глазах — неуловимое выражение, холодное и чужое. Он остановился прямо перед Поттером. — Вот ты где, — сказал он. Гарри встал. Сердце ёкнуло, но он постарался не показать этого. — Думал, ты уже ушёл.. — Поттер тепло улыбнулся, смотря в глаза малфою. Малфой ухмыльнулся, но улыбка была натянутой. — Просто ждал момента. — Для чего? Тот подошёл ближе. Тень от его фигуры легла на траву у ног Поттера. — Чтобы всё сказать, прежде чем ты уедешь, — тихо произнёс Малфой. Пауза. Гарри смотрел на него, не мигая. — Всё это, Поттер… — Драко усмехнулся, но глаза его оставались мёртвыми. — С самого начала это была ложь. Гарри не сразу понял. — Что? — Я солгал. Я не нуждался в тебе. Ни в прикосновениях, ни в этом “священном партнёрстве”. Это было весело. Сначала. Смотреть, как ты мучаешься, как не знаешь, что чувствовать, как злишься и всё равно возвращаешься. Он говорил чётко, ровно. Как будто репетировал это. — Я просто… хотел доказать, что могу. Что ты не такой особенный. Что ты тоже ломаешься. Гарри смотрел в глаза Малфою. Внутри всё стыло. — Ты врёшь. — Нет. — Малфой шагнул назад. — Но ты можешь так думать, если хочешь. Мне, если честно, всё равно. Он повернулся, медленно пошёл прочь, оставляя Гарри стоять в одиночестве. Ни обернуться, ни извиниться, ни дрогнуть. Просто уходит. Солнце погружалось за край озера. Ветер стих. И Гарри остался стоять, не чувствуя под собой земли. Гарри не знал, как дошёл обратно до замка. Слова Малфоя звучали в его голове глухо, как в воде, снова и снова, обрывая все мысли, перекрывая голоса окружающих. Он почти не чувствовал ни ступеней под ногами, ни прохладных сквозняков коридоров. Всё происходило, будто не с ним. Он не ел за ужином. Сидел, не поднимая глаз, не отвечая на вопросы Гермионы. Рон пару раз пытался встряхнуть его за плечо, но Гарри только глянул в ответ — взглядом, в котором было слишком много тишины, слишком много пустоты. Они замолчали. Ночь прошла, будто её не было. Утром он стоял в толпе, на перроне перед Хогвартс-Экспрессом, с чемоданом в руке и Хедвиг в клетке. Всё шевелилось вокруг: смех, прощания, переклички. А Гарри стоял, как в стеклянной сфере, и чувствовал только мерзкое, удушающее ощущение стыда. Он ненавидел себя за то, что поверил. За то, что сомневался, страдал, пытался быть… живым рядом с Малфоем. Как он мог быть таким глупым? Когда поезд начал движение, Гарри медленно сел в купе, рядом с друзьями, но не сказал ни слова. Сквозь окно мелькали поля, леса и реки, а внутри всё оставалось таким же мёртвым, как в тот момент, когда Малфой произнёс: «Это была ложь». Он не слышал, что говорили Гермиона и Рон. Он просто смотрел вперёд, не мигая, сжав пальцы на коленях так сильно, что ногти впились в кожу. Поттер будто исчез сам из себя, оставив только оболочку. И никто не знал, как вернуть его обратно. *** Гарри Поттер громко храпел, забывшись беспокойным сном, словно пытаясь сбежать из собственного разума, полного тревог и теней недавнего прошлого. Он провёл четыре часа, не шелохнувшись, на старом стуле у окна — вглядывался в сгущающиеся сумерки за стеклом, как будто тьма там могла дать ответы, которых он так отчаянно ждал. Щека прижалась к холодному стеклу, оставляя на нём туманную отметину от дыхания, будто и сам Гарри таял понемногу, растворяясь в этой ночи. Очки съехали набок, рот был приоткрыт, как у ребёнка, измученного долгими бессонными ночами. Свет фонаря, проникая сквозь занавески, окрашивал его лицо в странный, призрачный оттенок. И в этом тусклом оранжевом свете он казался не юным героем, а измождённым призраком славы, которая уже давила на него изнутри. Комната была в полном хаосе — как и его мысли. Повсюду валялись вещи: мантии вперемешку с комками перьев от Хедвиг, обрывки пергаментов и обёртки от шоколадных лягушек. Кровать больше напоминала склад — там громоздились учебники, свитки и старая метла, которая вечно мешалась под ногами. В круге света от настольной лампы, как в эпицентре урагана, лежала целая куча «Пророка». Газеты были изрядно измяты, но даже сквозь складки чётко проглядывал один заголовок: ГАРРИ ПОТТЕР — ИЗБРАННЫЙ? Слова будто горели на странице. Гарри читал их раньше, снова и снова. Он знал, что газета лишь добавляла масла в огонь — тот же огонь, что уже горел в нём: огонь страха, ответственности, одиночества. Под статьёй была цитата: «Ни о чём не спрашивайте, нам запрещено говорить об этом», — сказал сильно взволнованный Стиратель памяти у выхода из Министерства. И всё же... несмотря на запреты, слухи распространялись, как яд. Они шептали об этом пророчестве, о Зале, которого «не существует», о Тёмном Лорде, который «вернулся». Но хуже всего — о самом Гарри. О том, что он — Избранный. Другой номер лежал рядом. Едва шевельнувшись во сне, Гарри смахнул его локтем. Заголовок сверкнул: СКРИМДЖЕР — ПРЕЕМНИК ФАДЖА На фотографии маг с львиной гривой волос и усталым, но твёрдым взглядом взмахивал рукой. Гарри мельком вспомнил, как встретился с ним — Руфус Скримджер. Прямой. Жёсткий. Политик в доспехах ауры. И всё же... не он должен был нести эту ношу. Ему не грозило пророчество. Он не был мальчиком, который выжил. Во сне Гарри метался. Он хмурился, дёргал пальцами, шептал бессвязные слова. Возможно, он снова сражался с тенями, что заползали в его сны. Возможно — вспоминал, как видел смерть Сириуса, падение его фигуры за завесу в Министерстве. Или — как держал в руках разбитое стекло с пророчеством. В любом случае, лицо его оставалось беспокойным. А ночь — длинной. И завтра... Завтра снова придётся быть тем, кого все считают Избранным. Гарри проснулся так резко, будто сама ночь толкнула его в плечо и прошептала: «Вставай». Он дёрнулся, смахивая с лица прядь взъерошенных волос, и в панике поправил очки. Щека отлипла от холодного стекла с хрустом застывшего дыхания, и теперь нос уткнулся в то же самое окно, по ту сторону которого ночь затаила дыхание. Там, в темноте, едва различимая, двигалась высокая фигура. Её плащ развевался, словно живой — тихо, зловеще и величественно. Она шла по садовой дорожке, уверенно и спокойно, как будто была здесь давно ожидаема. Но Гарри знал — это не был кто-то «ожидаемый». Это был он. Дамблдор. Тело Гарри вздрогнуло от внезапной вспышки адреналина. Он подскочил, будто его ударило током, стул грохнулся на пол, и в ту же секунду комната наполнилась паническим хаосом: мантии, книги, кроссовки и сладости разлетались по чемодану, словно спасались от пожара. Он бросил туда даже полупустую пачку чипсов, будто те были жизненно необходимыми в путешествии в никуда. Дверной звонок прозвучал в доме, пронзительно, властно. Из гостиной, как гром с ясного неба, донесся голос дяди Вернона: — Кой черт тут трезвонит посреди ночи?! Гарри застыл, с медным телескопом в одной руке и запутанными кроссовками в другой. Он совсем забыл… Не предупредил Дурслей. Не сказал, кто может прийти. И теперь этот кто-то стоял у порога, вызывая гнев обывателей и волнение в груди подростка, который видел больше смерти, чем любой взрослый. Смешок вырвался сам собой — нервный, приглушённый. Что-то в ситуации было абсурдно забавным: Дамблдор и звонок. Дамблдор и порог дома, где его не ждали. Гарри бросил телескоп в чемодан, перелез через завал из одежды и с размаху распахнул дверь в коридор. Он успел лишь на последние слова — звучный, спокойный голос, разрезающий напряжённый воздух: — Добрый вечер. Мы с мистером Поттером договорились — я его провожаю. Гарри спустился по лестнице так быстро, будто ступени горели под ногами. Внизу, в прихожей, он увидел знакомую, высокую фигуру в изумрудной мантии. Плащ Дамблдора был ещё влажным от ночной влаги, а серебристая борода, казалось, слегка подсвечивалась в полумраке коридора. Его глаза за полулунными очками с любопытством оглядывали внутренности дома, как будто он был в музее скуки и предсказуемости. — А, Гарри, — мягко произнёс он, оборачиваясь. — Как всегда пунктуален… хотя, признаться, я рассчитывал, что ты уже будешь ждать с чемоданом у двери. — Почти, — выдохнул Гарри, отдуваясь. За его спиной послышалось хриплое сопение и тяжёлые шаги — дядя Вернон, сопровождаемый тётей Петуньей и Дадли, все трое с одинаково застывшими лицами, будто их только что поразили заклятием сковывания. — Гарри уезжает сегодня, сообщил Дамблдор, поворачиваясь к ним и слегка кивая. — Надолго, возможно. — Он что, не вернётся? — с трудом выдавила тётя Петунья. — нет, —Дамблдор смотрел на неё с удивительным сочувствием. — Боюсь, это его последняя остановка в вашем доме. Он вырос. И его ждёт место, которое по праву принадлежит ему. Гарри почувствовал, как в животе сжалось что-то странное — смесь облегчения и непонимания. — Какое место? — спросил он, глядя на профессора. — Гриммо двенадцать. Дом твоего крестного. — Дамблдор произнёс это так просто, будто говорил о даче у моря. — Теперь он принадлежит тебе, Гарри. Согласно завещанию Сириуса. К тому же… это безопасное мест Воздух стал будто гуще. Имя Сириуса повисло в пространстве, как нераскрытое письмо. Гарри кивнул. Он не знал, что чувствовать — радость, боль, или просто пустоту. — готов? — спросил Дамблдор. Гарри обернулся на Дурслей. Дядя Вернон стоял, скрестив руки на груди, будто готов был броситься защищать свою дверь. Тётя Петунья смотрела в пол. Дадли… странно, но Дадли, казалось, моргал чаще обычного. — До свидания, — сказал Гарри, просто и спокойно. Они не ответили. Но это было уже не важно. Дамблдор приложил руку к его плечу — лёгкое, почти невесомое прикосновение — и через мгновение всё исчезло: свет, лестница, храп, тусклый коридор. Дом на Тисовой улице остался позади, будто сон, от которого, наконец, проснулся.