Мне нужно с вами поговорить

      На лице Александра Христофоровича появилась презрительная ухмылка.       — Ну что, господин писарчук, довольны? Прогулялись?       Николай беспомощно взирал на старую мельницу: поломанные жернова бессильно свисали с центрального крепления, а доски её вовсе давно перегнили, грозясь обрушить всё ветхое строение с минуты на минуту.       Это же невозможно! События вчерашнего дня, такие настоящие и яркие, проносились вихрем перед глазами: он ехал на лошади от Данишевских через лес, вокруг непроглядная тьма и покой, лишь совы со сверчками изредка позволяли себе разрезать священную тишину уханием и стрекотом. Что-то заставило Колю повернуть голову в сторону. Его беспокойный взгляд ухватил кусочек чьего-то зловещего силуэта, видневшегося сквозь густые заросли... Коля остановился и вгляделся повнимательнее. Кровь застыла в жилах, весь кислород как будто закончился: это он! Тогда писарь бросился прочь. Сердце стучало в такт ударам копыт оземь. Вдруг голову пронзает резкая боль, под ногами ничего не оказывается, и Николай падает навзничь. Почему же он упал?.. Точно, он не заметил лопасти мельницы. Дальше была какая-то девушка. Оксана. Убийства. Много убийств. Что же было дальше?..       — Так ты говорил тут мельничку-то видел? — поинтересовался Тесак. — И что Оксаной звали.       Николай медленно кивнул.       — А откуда вы знаете? — Яков Петрович словно прочитал мысли Коли.       Тесак мельком глянул на Александра Христофоровича и, чуть помявшись, всё же начал рассказ:       — Лет тридцать тому назад дело было. Оксана, говорят, гарна дивчина была, покуда не... потонула. Потом у неё отец с ума сошёл — тут же повесился, а мачеха-то уехала вовсе. Плохое лето было...       — Тесак, ну что ты несёшь? — раздражённо прервал Бинх нетвёрдую речь Степана. — Как это может быть мельничка, которая утонула тридцать лет назад? Или, Яков Петрович, ваш Николай Васильевич может мёртвых видеть?       Дорогая ткань пальто натянулась на плечах дознавателя, он скривил губы и, резко обернувшись, презрительно отчеканил:       — Способности моего Николая Васильевича могут оказаться за гранью вашего понимания.       Щёки Коли налились румянцем. Какие способности? Ему определённо нужен был хороший мозгоправ, и всего-то. Стоит спросить у Якова Петровича, может, он знает хороших докторов в Петербурге.       — Так тогда ведь ещё несколько дивчин пропало. С десяток, кажись.       Тесак, видимо, решил продолжить свой занимательный рассказ.       В глазах Гуро полыхнуло гневное пламя: одним мигом он стал похож на самого настоящего беса, только вот рогов не хватало. Казалось, от одного лишь его взора все находящиеся на запрудье падут замертво.       — Вы что, хотите сказать, что в уезде уже были подобного рода преступления, и вы молчите? Вы вообще соображаете, что вы делаете?! Вы хоть понимаете, почему я здесь? Или вы намеренно скрываете эти преступления?       — Яков Петрович, я попросил бы вас...       — Я попросил бы вас отвечать на мой вопрос!       — Моя обязанность — не допустить, чтобы глупые слухи распространялись. Эти убийства связать невозможно. Нынешний убийца тогда вообще, может быть, не родился.       — Дьявол их убивает. У него возрасту нет, — тихо промолвил Тесак.       Яков Петрович не счёл необходимым продолжать расспросы.       — Пойдёмте, Николай Васильевич.       Писарь растерянно огляделся и, крепче схватившись за ремень сумки, поспешил за удаляющимся Гуро.       — Если бы не ваше видение, Николай Васильевич, мы бы так никогда и не узнали, что было ещё много жертв до этого.       Коля слегка улыбнулся и пожал плечами.       Поспевать за быстрым шагом Якова Петровича было местами трудно. Гуро в своём красном пальто порой напоминал Коле вихрь, который нёсся, сметая всё на своём пути. Впрочем, нет, дознавателю обычно не была свойственна излишняя горячность: он осторожно протаривал дорогу и всегда добивался своего. Яков Петрович действительно был человеком довольно харизматичным и образованным. Он обладал чёткими уверенными движениями, ни одно из которых не совершалось попусту. Казалось, руки его умели делать всё. Вспомнить только то вскрытие в сарае... Как тогда в свечении солнца играли мышцы под золотистой кожей дознавателя, что открылась писарю благодаря закатанным манжетам белоснежной рубашки; а тонкая сеточка из бледно-голубых вен покрывала кисти рук Якова Петровича, чуть он прилагал усилие к... Нет, не стоит, от одних воспоминаний Коле становится не по себе. Русые волосы дознавателя всегда были уложены в стильную и аккуратную причёску, такие интересные черты лица в основном складывались в насмешливую гримасу, а пронзающий насквозь, словно копьё, глубокий взгляд карих глаз довершал портрет Якова Петровича.       Из собственных дум Николая вырвал приближающийся цокот копыт.       — Николай Васильевич!       Коля обернулся. Развевающиеся кудри цвета колосьев зрелой пшеницы, беспокойные очи, элегантное белое платье и лёгкая шубка, кажется, из меха соболя. «Лиза», — одними губами прошептал писарь.       — С вами всё в порядке? Лошадь, которую давал вам вчера Алексей, вернулась измождённая и вся в царапинах. Как хорошо, что с вами всё в порядке.       — Да, — с глупой улыбкой протянул Коля, — Яков Петрович, познакомьтесь...       Николай осёкся, ведь увидел лишь удаляющуюся спину Гуро. Знакомиться, видимо, Яков Петрович ни с кем не горел особым желанием. Впрочем, и ладно.       — Лиза, могу предложить вам прогулку?       — Буду очень рада.       Солнце неторопясь заплывало за горизонт, всюду слышался шелест зелёной листвы, под ногами хрустела трава. Николай с Лизой наслаждались чудесными пейзажами здешних мест и разговаривали о поэзии. Данишевская уверяла Гоголя, что в нём безусловно есть талант к писательству, хвалила его «Кюхельгартена» и утверждала, что эта поездка определённо позволит Коле создать новое прекрасное произведение.       Когда солнце окончательно скрылось за чертой горизонта, Лиза уехала, а воодушевлённый Коля отправился на постоялый двор. Отчего-то хотелось прямо сейчас поговорить с Яковом Петровичем, рассказать ему о Лизе. Впрочем, он успеет сделать это и завтра — наверняка дознаватель уже спит.

***

      Кажется, Коля хотел познакомить Якова с той русоволосой барышней, однако следователь уже спешил к себе в хату, размахивая тростью. Просто безобразно. Яков повёл себя как ребёнок, как ревнивая девица. Но что же было делать? Смотреть на барышню было невыносимо.       Рядом с Колей Яков вообще терял свою годами выработанную холодность и рассудительность. Стоило Александру Христофоровичу позволить себе насмешку над писарем, и Яков с трудом сдерживался, чтобы не разорвать Бинха на части. Следователю становилось смешно и тошно от собственной горячности. Что, Николай сам не сможет постоять за себя и ответить циничному главе полиции Диканьки?       Нет, не сможет. Колю с его видениями нужно было оберегать, как только что пробившийся из-под толстого слоя снега ландыш. В противном случае того и гляди, кто-то наступит на чудесный цветок.       В первый день на вскрытии Яков намеренно использовал все самые «страшные» по мнению писаря инструменты, только чтобы у того вновь случилось видение. Следователь усмехался бледности Николая, казалось, вот-вот и его вывернет наизнанку, но обморока так и не случилось. Зачем он только решил так поступить? Зачем было доводить юношу до белого каления? Отпуская Колю из сарая подышать свежим воздухом, Яков твёрдо решил для себя: больше так ни за что не делать.       «Яков Петрович, у вас случайно нет в Петербурге проверенного мозгоправа?» — вспомнились следователю слова Коли. Яков отшутился, но про себя подумал, что сам готов бы был стать этим самым мозгоправом, только чтобы Коля сейчас сидел с ним, а не гулял где-то с незнакомыми барышнями.       Яков ударил по дубовому столу кулаком так, что чернильница полетела на пол.       — Как влюблённый мальчишка, ей-богу! К чёрту всё!