Besame mucho...

Вид с шестьдесят седьмого этажа завораживал… Панорамные виды на простиравшийся внизу бойкий шумный Тораномон были призваны символизировать много чего. Власть, например, статусность. Богатство. И конечно же, огромное, ни с чем не сравнимое счастье. Которое простому, обычному человеку, ну, то есть не генеральному директору крупнейшего в Токио концерна, по жизни вроде как и не полагалось вовсе. По крайней мере, так в один голос, захлёбываясь от восторга, вещали все рекламные проспекты, и так же точно считали все те, кто сюда, на шестьдесят седьмой этаж, в личный кабинет Хатаке, и допущен-то не мог быть. По причине уж очень скромного своего положения в корпорации. Может, и завораживал. Какаши Хатаке было некогда смотреть в окно. Его не интересовал бойкий шумный деловой центр, где от обилия лиц, движений, шума и запахов уличной еды у него всегда кружилась голова и он максимум на что был способен, так это вихрем пронестись по отдельной лестнице до распахнутой дверцы своего автомобиля на подземной стоянке. Чтобы потом час или больше проклинать всё на свете, толкаясь туда-сюда в адской пробке, которая не рассасывалась здесь, кажется, вообще никогда. — А что, ты на метро, может быть, хочешь прокатиться? — лениво уронил как-то раз верный Ямато, которого Какаши достал своими жалобами и нытьём уже до печёнок. Ну, нет. В метро Какаши не хотелось тем более. Нафига тогда он был генеральным директором «Шаринган Индастриз»? Чтобы как и в бесшабашные годы полуголодной студенческой юности кататься на метро? Скажете тоже! Может, ещё и авто личный, сверкающий лосняшимися сытыми боками и развратными фарами, какому-нибудь детскому дому уж тогда стоило пожертвовать тоже? Хатаке нервно побарабанил пальцами по клавиатуре. Сегодня его рабочий ноутбук был явно не в форме. — Дерьмо! Почему я должен заниматься ещё и этим? Асума по внутреннему не отвечал и спустя десять гудков Хатаке вынужден был признать — даже у директоров департаментов случаются непредвиденные отгулы. Секретаря у Хатаке не было. На то причин была примерно сотня, среди которых самая верная была та, что омег возле себя Какаши держать не мог. А беты на секретарскую работу совершенно не годились. Не хватало им гибкости, такта, природной чуйки, ну, и течной задницы конечно же тоже. А иначе — зачем ещё нужен секретарь? Так, или почти что так считала супруга Какаши. А стало быть, на омег в километровой близости от кабинета Хатаке был наложен строжайший запрет. И на бет — тоже. У них ведь не было нюха на феромоновый букет. А значит — такой секретарь запросто мог проморгать опасный объект и какой-нибудь ушлый омежка имел гипотетический шанс просочиться в святая-святых. К телу альфы. Дама Митараши, в силу своей женской сути не имевшая шансов удержать внимание мужа-альфы каким-либо иным способом, чем хитроумный финансовый поводок, затянутый на крепкой шее Хатаке, тем не менее не собиралась делиться своей драгоценной добычей ни с кем в этом подлунном мире. А своё в недрогнувших руках она удерживать умела, уж будьте благонадеждны. Одна эта безумная история с поглощением «Шаринган индастриз» чего только стоила! Муж-альфа — трофейный муж. Мадам Митараши хорошо знала цену и границы его покорности… Хатаке вздохнул и набрал Ямато. — Сделай что-нибудь с этим дерьмищем, — простонал он, тыча пальцем в клавиатуру подыхающего ноута. — Асума в отлучке и я в душе не ебу, кто ещё у нас должен заниматься этими вопросами. Ямато Какаши ценил в частности за то, что тот никогда не утруждал себя никакими гамлетовскими вопросами бытия. А просто решал любые проблемы. Любые. Или не решал. Но всё равно делал это хотя бы молча. Раздражённый до предела, Хатаке, закинув руки за голову, как будто сдавался в плен, вышел прогуляться до переговорки. И там покурить. Именно потому, что курить на генеральском этаже запрещалось категорически. Всем, кроме самого гендира. И Ямато, само собой. И Асумы. Потому что курить тому запретить невозможно было в принципе. И потому что Асума был из тех немногих, кто остался верен Хатаке во время их кровопролитного противостояния с Митараши. И даже когда они все безнадёжно проиграли, не отвернулся от своего низложенного капитана. — Ты охерел таскаться на работу, когда гон? — мимоходом понаведался Ямато через некоторое время, видимо, организовав несчастному рабочему ноуту начальника скорую помощь. Или поминки. — Завались, — пригавкнул Какаши, затягиваясь энной по счету сигаретой. — Я же не чумной. И не заразный. Они с Ямато вечно лаялись. Точнее, Какаши лаялся, а Ямато презрительно молчал. Ну и что? Они всё так же отлично понимали друг друга с полуслова. Гон был проблемой, конечно. Для Хатаке в особенности. У него ведь не было омеги. Хоть какого-нибудь… Да, у него была Митараши. Но это никак не решало проблемы отсутствия у Какаши доступа к тесному, течному, горячему и шелковистому омежьему нутру. Которое единственное только и могло успокоить бушующий в чреслах альфы тёмный пожирающий непристойный пожар похотливых желаний в известный нелёгкий период жизни. — Давай отвезу тебя к «медовым горшочкам» , — не раз предлагал Ямато, видя очевидные мучения Хатаке. И хорошо понимая, что от страданий этих вместе с начальником трясёт и всю организацию — рикошетом. Сам-то он ездил в такие вот местечки совершенно беспрепятственно. А кто ему мог запретить? У Ямато же не было властной холодной супруги, которая была, к тому же, от него без ума. — Не надо, — мрачно отказывался от соблазна всякий раз Какаши, скрипя зубами. Он хорошо знал свою могучую и сволочную, волчью натуру. Если ей было дать хоть в чем-то хоть чуточку послабление, то всё — сливай воду. Ибо волк, которому протягивали палец, отхватывал, как правило, всю руку. Ибо не мог по-другому. Ямато безразлично пожимал плечами. Чему быть, тому не миновать. Какаши сколько угодно мог строить из себя каменную статую и даже сам мог верить, что природе можно переломить-таки хребет, но уж сколько тому было на его памяти примеров, как потом все эти каменные статуи лечили свои переломленные хребты. И жалобно скулили.