На грани сознания

Темнота опустилась быстро. Камера была сырой, с низкими потолками и запахом плесени, крови и чего-то древнего, почти языческого. Магия, скрученная и старая, пронизывала воздух, как невидимая паутина. Гермиона не знала, сколько времени прошло. Дни слились в вязкое, бесконечное «сейчас». Она не видела света. Не слышала голосов — до этой минуты. Шаги. Неуверенные, будто танцующие. И затем — голос. — Ах… вот ты где. Маленькая героиня. Грязная, но упрямая. Она знала этот голос. Не могла забыть его, даже если бы захотела. Он впивался под кожу, как холодное лезвие. Беллатрисса Лестрейндж вошла легко, как хозяйка в свою гостиную. Волосы спутаны, губы в ярком карминовом пятне, глаза — блестели. Но в этом блеске не было света. Лишь пламя безумия. — Грейнджер, — выдохнула она почти с благоговением. — Ты совсем не изменилась. Всё та же… заносчивая грязнокровка. Только теперь у тебя нет ни палочки, ни друзей, ни шансов. Гермиона стиснула челюсть, молча следя за ней. — О, не молчи, не молчи! — Беллатрисса рассмеялась, и звук этот был слишком высокий, почти фальцетный. — Я не кусаю. Пока. — Она склонила голову, как птица, изучающая добычу. — Хотя… зависит от настроения. Она приблизилась, вплотную. Опустилась на корточки, с интересом глядя в лицо пленнице. — Скажи, правда, тебя так раздражает мой голос? Или то, как я тебя вижу? Не как героиню войны, а как маленькую, дрожащую девочку. О, не смотри так! Я чувствую, когда люди боятся… и ты боишься правильно. Меня боятся все. — Я не боюсь, — прохрипела Гермиона. — Я просто тебя презираю. В глазах Беллатриссы вспыхнуло что-то дикое. Она резко развернулась, прошлась по камере и начала смеяться. Не весело. Безумно. Смех срывался в кашель, потом снова в смех. — Презирать! О, как прелестно. Презрение — это… первый шаг к покорности. Тебе надо будет учиться выражать эмоции иначе, Гермиона. Я помогу. У нас будет много… времени. Она остановилась у стены и погладила пальцами холодный камень. — Знаешь, что мне нравится в этих подвалах? Здесь так хорошо слышно… крики. Камень поёт. О, он поёт, когда ты правильно настроишь голос… Вернулась. Склонилась к лицу Гермионы. — Я не убью тебя, — прошептала она почти нежно. — Я тебя сохраню. Разобью, соберу по кусочкам. Ты даже поблагодаришь меня потом. И, не дожидаясь ответа, коснулась её щеки пальцами. Осторожно, как будто прикасалась к фарфоровой кукле. А затем — встала. — Отдыхай. Завтра мы начнём веселиться. Ты ведь хочешь быть особенной, правда? Она исчезла, как вихрь. И только смех, отдаляющийся по коридору, ещё долго висел в воздухе — дикий, звонкий, неправильный.

***

Она ушла. Тишина вернулась, но другой — будто натянутая, звенящая. Воздух стал плотнее. Каждый вдох обжигал. Камера будто уменьшилась, стены подступили ближе. Она тронула меня. Гермиона зажмурилась. Кожа на щеке всё ещё хранила тепло пальцев. Как будто под ней остался след — магический, мерзкий, липкий. Её пальцы сжались в кулаки, но дрожали. Это не страх. Это злость. Только злость. Но сердце било тревогу, и оно не врало. Беллатрисса безумна. Она не просто Пожирательница смерти — она… сломана. Размазана, как кровь на стене. Слишком быстрая. Слишком яркая. Слишком живая для кого-то, кто должен быть чудовищем. “Разобью, соберу по кусочкам.” Слова отзывались в голове, как проклятие. Её голос был не просто угрожающим — он был почти… завораживающим. Как яд на кончике ножа. Блестящий, опасный, непостижимо красивый. Нет. Это просто манипуляция. Это магия. Это шок. Я не должна думать об этом. Но всё равно думала. Думала, как легко та вошла. Как смотрела. Не как враг. Не как палач. Как коллекционер. Как ребёнок, нашедший странную, искрящуюся игрушку. И в этом взгляде было… что-то большее. Слишком личное. Слишком острое. Как будто Беллатрисса видела её — всю. Не просто имя. Не просто предательницу крови. А как женщину. Живую. Сопротивляющуюся. Гермиона вздохнула. Прокляла собственные мысли. Это последствия пыток. Последствия страха. Последствия… бессилия. Я сильная. Я не сломаюсь. Даже если она будет играть со мной. Даже если мне захочется закричать. Я не стану её тенью. Но где-то глубоко — едва слышно — внутри уже звенел вопрос: А если стану?