Глава 2. Голос боли
10 мая 2025 г., 00:28
Тишина в подземелье была вязкой. Она не просто окутывала — она дышала, шептала. Камни хранили отголоски криков, словно пропитались чужой болью, и теперь возвращали её в эхо.
Гермиона лежала на каменном полу. Глаза — полуоткрытые, взгляд — тусклый, но живой. Спина болела, плечи ныли от магических кандалов. Её губы треснули от жажды, но она не жаловалась. Она не должна жаловаться.
Щелчок замка — и воздух в комнате стал иным. Тяжёлым. Присутствие Беллатриссы ощущалось не как приближение, а как вторжение. Как буря, которую не видно, но от которой хочется спрятаться.
Шаги. Лёгкие, неторопливые. Почти танцевальные.
— Пиу-пиу, — вдруг пропела Беллатрисса и засмеялась. — Вот и снова ты, моя луноликая грязнулька.
Гермиона вздрогнула от звука её голоса. Он был… фальшивый. Как у актрисы, играющей на сцене детского театра, только за кулисами — кровь и мясо.
— Думала обо мне? — Беллатрисса присела на корточки. В её руках был кинжал — тонкий, гравированный, с зазубренной кромкой. — Я, знаешь ли, скучаю, когда ты молчишь. В голове столько голосов… Они говорят, что ты — особенная.
— Ты… больна, — выдохнула Гермиона.
Беллатрисса издала почти радостный вздох и прижала нож к шее пленницы. Не режа, нет. Просто — прижимая.
— Ах, моя девочка, ты не представляешь, насколько.
Она замерла. Несколько секунд смотрела на Гермиону — глаза горели тёмной искрой, между безумием и восторгом.
Гермиона хотела отвернуться — но Беллатрисса перехватила её лицо ладонью, крепко, болезненно.
— Не смей отводить взгляд. Смотри на меня, когда я дарю тебе боль.
И она прошептала:
— Круцио.
Боль вспыхнула мгновенно. Она не входила — она взрывалась изнутри, как будто вся плоть Гермионы стала углями, а нервы — стеклом, которое кто-то дробит с наслаждением.
Мозг не мог осознать масштаб. Всё тело — от зубов до ногтей — содрогалось. Сердце билось так быстро, что казалось — остановится. Лёгкие сжались, дыхание вырвалось криком. Не сдержанным, не героическим — истинным. Животным. Таким, каким кричит плоть, когда больше нечем защищаться.
Беллатрисса не смеялась. Нет. Она смотрела. Спокойно. Даже как будто с нежностью.
— Прелестно, — прошептала. — Ты чувствуешь её, не так ли? Истинную магию. Магию боли. О, как я завидую. В первый раз — она всегда такая чистая…
Словно в ответ — ещё одно Круцио.
На этот раз боль изменилась. Не вспышка — а вязкая река, в которую её сбросили. Руки скрутились судорогой, живот свело, грудь стонала от жжения. Мозг плыл, реальность трескалась. Гермиона видела цвета, которых не бывает. Звуки, которых нет.
Она пыталась закричать — но голос оборвался, хрип превратился в шепот.
“Хватит… прошу…”
Но Беллатрисса прижала палец к губам.
— Тсс… ты же ещё не умерла. А значит — живёшь. Чувствуешь? Это сила. Ты её ненавидишь — а значит, она уже внутри.
Заклятие оборвалось.
Гермиона упала, как кукла. Всё тело дрожало. Живот изнутри пульсировал. Ноги не слушались. Кожа будто лопалась отнутри. Она лежала, слепая от боли, и рыдала. Беззвучно. Слёзы просто катились по лицу, как вода по стеклу.
А Беллатрисса села рядом. Прислонилась к стене, как уставшая хозяйка после весёлого бала.
— Вот и хорошо, — шептала она. — Боль — честна. Она показывает, кто ты. Что ты. А ты, Гермиона, можешь стать великолепной, если перестанешь сопротивляться. Я сломаю тебя… но по кусочкам. Красиво. Аккуратно.
Она подошла. Прижалась к уху Гермионы.
— Признайся: ты ненавидишь меня так сильно, что начинаешь чувствовать нечто ещё.
— Нет, — Гермиона прошипела, сжимая зубы.
— Ложь. Но красивая, — шепнула она. — Я сделаю из тебя настоящую. Когда всё кончится, ты будешь смеяться, как я. Плакать — по-другому. И будешь любить по-настоящему. Через боль. Через огонь.
Она встала. Смотрела вниз — с лёгкой улыбкой.
— Пока ты кричишь — ты моя. Пока ты дышишь — я в тебе.
Она протянула руку и стёрла слезу с её щеки.
— Скоро ты поймёшь: я — не твоя тюрьма. Я — твой путь.
Беллатрисса поднялась, отряхнула ладони и вышла, оставив дверь полуоткрытой, будто специально — чтобы в эту трещину просочилась мысль: она вернётся.
Гермиона осталась одна.
Тело пульсировало, дрожало. Голова трещала. Но где-то в этой лужице боли начала пульсировать иная мысль. Чужая. Неправильная.
Я чувствую её прикосновение даже сейчас.
И часть меня хочет — чтобы оно повторилось. Только чтобы доказать, что я ещё могу ненавидеть.
