На грани сознания

Гермиона проснулась от слабого шороха бумаг, которые скользили по столу. Легкое мерцание луны пробивалось узкой щелью в ставнях, отсвечивая на пыльных томах. Хоть она была уверена, что находилась в замке Лестрейндж, казалось, что тьма вокруг живёт собственной жизнью: хрупкие тени шуршали, будто хотели донести до неё что-то важное. Её тело всё ещё ныли от вчерашних ритуалов, и в горле стоял привкус мыла и ладана. Она не сразу поняла, что берегло её от пустоты — мягкая ткань постели или странная мысль: Беллатриса не придёт ещё как минимум час. Дыхание постепенно успокоилось. Она попыталась повернуться, чтобы сесть, но в этот момент дверь приоткрылась, из проёма выскользнул тонкий луч света, и тень Беллатрисы скользнула внутрь, будто кошка. Гермиона, не разжимая ресниц, наблюдала, как убийца-«зеркало» вошла в комнату. На этот раз под платьем казалось что-то иное — не просто тело, а колесо безжалостной воли. — Ты проснулась, — сказала Беллатриса мягко, словно шепотом кованного железа. Её руки были спрятаны за спиной, плечи расправлены. Она шагнула к кровати, оставляя след шагов как вырезы на песке. Гермиона поднялась. Её кожа дрожала от сегодняшней ночи: «кровь и соль», как прозвала это раньше Беллатриса. Её пальцы едва касались краев одеяла, словно боясь, что они растопят всю иллюзию. — Сегодня ты будешь благодарна, — продолжала Беллатриса, присаживаясь на край кровати. Её голос звучал тихо, но в каждой фразе, в каждом дыхании чувствовалось напряжение: она ждала, что Гермиона поймёт, о чём идёт речь. — Я хочу подарить тебе нечто большее, чем просто чистую кожу. Я хочу подарить тебе имя. Новое. Чтобы ты навсегда забыла то, что было. Гермиона не отводила взгляда. Её сердце бешено колотилось: Беллатриса редко говорила о «подарках». Под кожей разливался холод, но где-то глубоко внизу вздрагивало любопытство. — Имя? — выдавила она из себя едва слышно. — Для чего тебе моё имя? Беллатриса улыбнулась. Её губы блеснули жуткой тенью наслаждения. — Имя — это власть. Самое слабое, что у тебя есть. Говоришь «Гермиона» — и мир замирает, чтобы кто-то подумал: «Ах, это же она». Твоё прошлое, твоя слава, твоя гордость — всё это здесь, в звуках этого имени. Я хочу убрать его. Или, точнее, переписать. Она встала и подошла к столу, открылa шкатулку с металлическими инструментами: щипцы, заострённые лезвия, трафареты. Сердце Гермионы забилось ещё быстрее: среди инструментов лежала тонкая серебристая фольга — наверняка подойдёт для татуировки. — Ты решишь, — шепнула Беллатриса, словно радуясь, что Гермиона, наконец, почувствовала, насколько близка свобода выбора к плену. — Самая простая и честная версия. Либо я «напишу» тебе имя по коже прямо сейчас. Либо ты выберешь символ. Либо… можешь оставить всё, как есть, и без имени я превращу тебя в безликое существо. Гермиона сжала волосы у висков. «Безликое существо». Она вспомнила, как в детстве её имя было для неё щитом: Гермиона Грейнджер, девочка-мудрая, девочка-смелая, девочка, спасающая мир. Этот «щит» буквально лежал в её руках, а теперь он был орудием Беллатрисы. — Я не оставлю… — прошептала Гермиона, но слова сломались на губах. Беллатриса наложила руку на её плечо. Кожа была ледяная, но руки оставляли тёплый след, словно внутрь впрыскивалась горечь. — Скажи, что ты выбираешь, Гермиона. Или в ночи придёт нож, а имя останется там, где оно было всегда. Ночь словно вздрогнула. Гермиона почувствовала, как в жилах замерло движение. Ей хотелось вскрикнуть, вырваться, вспомнить о том, кем она была — но на губах остался лишь слабый намёк улыбки. Она знала, что может отказаться и сделать выбор Беллатрицы невозможным, но тогда Беллатриса сделает свою «работу» тишайше, без показухи, как настоящий хирург тоннелей. — Я выбираю свое имя, — сказала она ровно, с трудом сдерживая голос. — Но не твоими руками. Беллатриса наклонилась к ней, её глаза светились белым безумием: — Я и не думала, что ты попросишь об обратном. Гермиона почувствовала холод инструмента, когда пластинка фольги оказалась на её предплечье. Она пыталась отвести взгляд, но Беллатриса удерживала её за подбородок, словно демонстрируя, что нет спасения в побеге. — Что ты выберешь? — прошептала Беллатриса, по-кошачьи медленно снимая металлический трафарет. — Слово «Гермиона»? Или новое, которое я диктую? Слово «новое» застыло в воздухе. Гермиона ощутила, что её рот высыхает. Она поняла, что любое решение станет её собственным приговором. В голове крутилось тысячи голосов: голос Рона, голос Гарри, голос матери, голос собственных амбиций. Каждое воспоминание теперь было связано с этим именем. Принести жертву собственному «я» казалось невозможным. Но если она заполнит кожный трафарет именем Беллатрисы, если отдаст последнее право на выбор — она всё равно потеряет себя. Беллатриса заглянула ей в глаза, и Гермиона поняла, что выбор уже сделан — здесь, между их взглядами. — Я… — начало Гермиона, но замялась. Её губы задрожали, и она почувствовала, как инструмент впервые упёрся в кожу. В один миг сердце застучало так, будто пыталось вырваться из груди. Она ухватила руку Беллатрисы и вырвала её прибор: — Нет! — крикнула Гермиона, и в этот звук влить столько отчаяния, сколько не было в её жизни ни разу прежде. Беллатриса отшатнулась, с лёгким удивлением распахнув глаза. В её взгляде не было злобы — только восторг и восхищение: — Как я и хотела. Она снова подошла, но теперь медленнее, словно лаская возможность быть отвергнутой. Заново наложила руку на запястье Гермионы, вставила инструмент обратно и провела по коже. Не глубоко, но достаточно, чтобы вызвать боль и кровь. Гермиона выронила ручку, но не дернулась: всё её существо кричало «остановись!», но руки не слушались. — Твоё имя… — Беллатриса прошептала прямо у её уха. — Я не стираю его. Я навсегда запечатаю его так, чтобы ты никогда не забыла, кто ты. Но в моём исполнении. Капля горячей крови стянулась тонким узором над её запястьем, и Гермиона почувствовала, как по венам разлилась новая волна — предательская и всё-таки возбуждающая. Инструмент скользил, оставляя за собой тонкую красную черту: слово, вычерченное по коже, становилось живым, пульсирующим. — Теперь ты — Гермиона под моей кожей, — прошептала Беллатриса, наклонившись ближе и прижимаясь щекой к её шее. — Никто другой не прочтет его, кроме нас двоих. Гермиона закричала, но не смогла вырваться: по ране стекала кровь, капая на холодный пол, отчего мир вокруг звенел от звука. Каждый удар её сердца, казалось, отдавался эхом в сырых голодных стенах. Беллатриса сдирала трафарет, обнажая недописанное слово, оживляющееся в красных каплях. — Посмотри, — сказала Беллатриса и прижала запястье Гермионы к лицу. — Видишь? Глубже. Отвернись, — она внезапно сдавила руку Гермионы так крепко, что все страхи слились в один: беззащитность. — Я оставила тебе выбор, но не дала свободы. Гермиона ощущала прилив боли, который сливался с болезненным наслаждением — не то отмирание личности, не то рождение чего-то нового. Она закрыла глаза и ощутила, как нечто внизу живота застучало быстрее: это было согласие тела, не зависящее от разума. Беллатриса стерла каплю крови со своего пальца и провела по губам Гермионы: — Ты всё ещё думаешь, что можешь выбрать? Тут Гермиона впервые увидела за ужасом нечто чужое: тёплое тёмное “да” гнездилось под её грубой кожей. Она посмотрела на язык волос, залитый кровью, и тихо прошептала: — Я… да. Беллатриса улыбнулась и завершила «надпись», обводя каждую букву в благоухающей магии. Слово заблестело темно-бордовым оттенком, словно впитало всю ярость и любовь этого мира. В зеркале на стене Гермиона увидела свое отражение: лицо было искажено болью, глаза налиты слезами, а на запястье — чётко выведенные буквы «ГЕРМИОНА», выцентрированные так, что казались старинным руническим шрифтом. — Теперь ты — моё творение, — произнесла Беллатриса, прижимая губы к холодной коже запястья. — И ты будешь помнить это каждую секунду. Возьми это за урок: настоящие имена — слёзы души, а я — те, кто может высечь их огнём. Гермиона ощутила, как кровь медленно стекает вниз, оставляя слабое тепло. Её губы сжались, и дрожь прошла по всем мышцам. Она не плакала и не кричала: в её груди что-то окончательно обожглось, а вместо слёз осталась пара сухих искорок. Она поняла, что больше не сможет отступить. — Я — Гермиона Джин Грейнджер. — Слова вырвались из горла словно мотыльки, расправившие крылья. — Но теперь я ещё и кровью твоей волей написана. Беллатриса кивнула и поднялась. В её движениях была гордость художника, завершившего картину: точная, холодная и острая. — Ты можешь попытаться вырваться, — прошептала она, не отводя взгляда. — Но вечная тёмная метка всегда будет тянуть тебя ко мне. Она повернулась и вышла, оставив Гермиону одну в насквозь просвечивающем луной пространстве. Пол был испачкан каплями крови, по стенам поблёскивали серебристые шрамы инструментов, а на каждом мазке лунного света рождались крошечные отражения: слово, написанное живой плотью, мерцало, как руна, готовая в любой момент разбудить новую боль. Гермиона села на край кровати, прикрыв лицо руками. Она думала, что потеряла всё — память, свободу, тепло своих друзей и, главное, чистоту собственного «я». Но теперь, когда она увидела своё имя, написанное её же кровью, сделанное Беллатрисой, она поняла иное: она не была просто пленницей. Она стала частью тёмного зеркала, в котором отражались ужасы, сила и странная, обжигающая любовь, которую дарил ей мучитель. И пока лунный свет мягко стирал капли крови с холодного пола, Гермиона почувствовала, как в ней зазвенело что-то новое — не страх и не боль, а тонкая струна предательского любопытства. Она прикоснулась к запястью, ощупывая выпуклые буквы, и услышала, как где-то глубоко в груди прозвучал тихий, почти неуловимый голос: «Теперь ты — моя…» Она закрыла глаза и позволила этому голосу прокрасться внутрь. Впервые за долгие дни она поняла, что окончательно перешагнула ту грань, о которой шептались в легендах: грань свободы и рабства, света и тёмной страсти. И, кажется, где-то далеко, за стенами замка, Старый мир содрогнулся, ощущая рост нового существа — Гермионы, имя которой теперь было навечно отпечатано на коже смерти и возрождения.