3:40

Ки Хун не то чтобы просто устал — он был выжат из себя. Навязчивость собственных мыслей терзала настолько, что хотелось забыться, лишь бы не вспоминать все это хотя бы пару минут. Все слова. Все взгляды. Все касания. Все — абослютно все — отпечаталось в разуме штампом. С того момента, как он ушел оттуда — многое изменилось. В ту ночь он все же не смог заснуть, что повлияло и на восприятие окружаещего: в рабочее время бесило все и вся. Громкость выстрелов, вскрики и мольбы, пестрые костюмы повсюду... Голова раскалывалась. Весь день мысли не покидало лишь одно вечное раздумье — их ночная встреча. Зачем... Зачем он согласился на это? Для чего отвечал и почему не дал отпор сразу? Чем думал, пока постанывал и отдавался на растерзание Ведущему? Пока подставлял шею ласкам, и пока подталкивался к чужим бедрам вперед? Впрочем, на сегодня эти мысли — не последние плохие новости, ибо Ки Хун не без отвращения заметил, что Ведущий преследует его везде. Где бы он только ни оказался. И каждый нечаянный взгляд Ки Хуна сопровождался громким вздохом и долгим взглядом Фронтмена в ответ, заведенными за спину руками. Будто он скрыто жалеет о том, что сотворил, пытается намекнуть. Приводя в пример даже сегодняшний случай в комнате мониторинга, когда Ки Хун буквально ощущал себя сожженным дотла, чувствуя всем своим нутром взгляд Ин Хо, остановившийся исключительно на его спине. К концу дня его, наконец, сняли с дежурства, и на этот раз времени на поспать определенно хватало. В общем, единственное спасение этого дня заключалось в прохладной кровати.

***

Ки Хун проснулся, когда время уже подходило к четырем. Проснулся, конечно, не по своему желанию — в дверном проёме стоял очередной «квадрат». Ки Хун тут же откинул одеяло, принял сидячее положение и потер глаза, стараясь проснуться. Вместе с тем накатила тревога. «Вас вызывает Босс», — безэмоционально разносится по комнате. Сон никогда не собирался так быстро. И, когда время отбило 3:50 — уже побежал вслед за работником. Если быть честным — Ки Хун не понимал ни черта. Ни собственных мыслей, ни того, что делает. Идя по длинному коридору вновь, оставляя позади своего путеводителя, тревога в груди все так же неумолимо спешно поднималась, словно волна цунами. Мысли вопили, что пора бежать, что нужно убираться, что он может спатись, рванув с места прямо сейчас. А сердце чуяло, что в кислороде, в этой все еще нагнетенной атмосфере, витало сожаление, немые извинения и глухие раздумья. Ки Хун неуверенно шел дальше, вопреки своим мыслям. Все равно догонят. Все равно растерзают. Все же, он на неизвестном острове и понятия не имеет, как выйти хотя бы из этой огромной постройки, не говоря уж о том, что делать снаружи, посреди волн и бесконечного количества воды. Все против него. Бесполезно. Вот он: Ин Хо, в своей чертовой маске, сидит в кресле лицом к Сону, и строго приказывает тому работнику убираться отсюда. Роскошную комнату снова полонит собой тот аромат, вот только среди всех едва уловимых запахов теперь больше остальных выделялся лишь один — перегар. Приглушенный свет мягко ложится на фигуру Ведущего. Окутывает его целиком, очерчивает каждую складочку на ткани, каждый резкий обрыв узорчатой маски. И заставляет восприятие Ки Хуна слегка искажаться — видеть в этом монстре что-то, хоть и очень частично — доброе. Искреннее и вежливое, понимающее. Что-то, что приказывает сердцу сжаться, поверить ему без всяких слов. —Ки Хун, — чужое обращение глубоким приказным тоном пробрало его до мурашек. — Ты снова опоздал. Сон сжался, словно брошенный на улицу котенок. Стало страшно настолько, что задрожали пальцы рук. Мало ли, то, что едва проявляется среди этой беспросветной тьмы в Ин Хо — является надуманным? Мало ли, он все же никакой жалости к нему и не испытывает, даже капельки? Мало ли, наказание за очередной проступок придется таким, что запомнится на всю оставшуюся жизнь? Ки Хун виновато опустил голову в пол. —Ки Хун, я уверен в том, что ты и вовсе совсем не хотел приходить сюда. Однако я хотел бы... Объясниться, — Ведущий создал напряженную паузу, обозначая некоторую интимность своих последующих слов. — Вчера я оказался, мягко говоря, не в себе, оттого сейчас ощущаю острую вину за все содеянное. Поэтому... Прости меня, Ки Хун, — последний от внезапности этих слов чуть вздрогнул. Как же, всё-таки, неожиданно было слышать от Ведущего такие слова. Почувствовать в этих предложениях расцветающую искреннюю мягкость. Осознать чужое сожаление. Сон расправил плечи, поднял голову, почувствовав себя немного лучше, увереннее: —Я понимаю тебя... И все же, — он вбирает в себя тонкий аромат чужого парфюма, пробравшего собой, кажется, чуть ли не все помещение, и вникает в витающую интимность между слов. Делает пару аккуратных шагов вперед и неспеша проводит пальцами по деревянной спинке стула, осознанно желая услышать от Ин Хо приглашение присесть. — Я ведь могу понадеяться, что подобного впредь не повторится? И, невзирая на кажущиеся на первый взгляд искренними извинения, черепная коробка продолжает гудеть, будто все сказанное Ин Хо ранее — чертова ложь, и оттого Ки Хун едва не рвется пополам, метаясь из крайности в крайность. Этот выбор определенно имеет вес — простить или обозлиться сильнее. Забыть все касания, все поцелуи, грязные руки и такие же мысли, кажется, невозможно, но отчего-то в данный момент хочется лишь одного — объятий этими же чужими, пошлыми и грубыми руками. Чтобы они загребли к себе, прижали его тело чуть сильнее, чем следовало бы, к плечам, чтобы не дали выбраться и не дали выбора. Пожалуй, выбор и без того перед ним — прощение. —Ки Хун, прости меня. Мне жаль, что так случилось, и я понимаю, что ты этого не забудешь, — за маской скрываются отчетливые ноты хитрости, и Ки Хун снова мысленно утверждает себе, что подобное может только показаться. — Присаживайся, давай выпьем...

***

Между их креслами ни стола, ни в принципе чего-то, что может разделить их. Только видимое напряжение. Только соприкасающиеся носки обуви — никто из них не знает, как давно. —Ах... Ки Хун делает последний глоток виски. Все. Больше не лезет. По горлу идет приятная горечь, а в животе разливается тепло — оно медленно, словно сладкой негой, тянется вниз — к паху, разогревает тело, покрывает кожу мелкими мурашками. И эта реакция... Немного необычна. Его тело никогда не реагировало на алкоголь так, как реагирует сейчас, но отчего-то это быстро перестало волновать, стоило только приглушенному голосу Ин Хо, недавно снявшего маску, разнестись по комнате: —Почему ты пришел сюда? — он едва склонился ближе. — Что заставило тебя? Ки Хун уставился на его лицо пьяными глазами, не особо вникая в слова, однако ясно понимая их смысл. —На эту работу? — Ки Хун раздвинул ноги, чуть сползая со стула. К слову, пока глаза Сона безалаберно изучали лицо Ведущего чуть более детально, в голове всплыла одна опрометчивая мысль, добавляющая человеку напротив еще больше очаровательной загадочности: Ин Хо выглядит совсем трезвым — и глаза у него не стеклянные, и в кресле он сидит, не покачиваясь из стороны в сторону, как делает это Сон, а сказать хотя бы в состоянии подшофе — язык не поворачивается. —Нет, — Ин Хо делает еще один глоток виски, последний, и с легким грохотом ставит стакан на стол, заставляя Ки Хуна вздрогнуть. Ведущий судорожно вздыхает, продолжает, — Почему вернулся сюда, ко мне? Разве ты не боишься, что я сделаю тебе больно? —Ты о чем? Чем... Ты... — Ки Хун пытается переварить поставленные вопросы, но что-то определенно мешает его обыденной собранности, отвлекает. Слова не складываются, и приходится помолчать с минуту, перед тем, как сказать простое: — Я... Я не могу ответить... Ин Хо учтиво склоняется еще чуть ближе, но это выглядит несколько враждебно, нежели мягко, ибо в чужих темных глазах отражаются приливы гнева. —Можешь, Ки Хун. — Недолгая пауза после этих слов говорит сама за себя. Напряжение заставляет сжаться. — Ты боишься меня? Ки Хун теряется. Глаза бегают по лицу напротив, ищут ответ в собственном отражении зеркальных темных глаз и окружении. Но ничто не помогает, все размыто и несущественно. Все не то. А слова-то на языке крутятся, вот только сказать их вслух намного сложнее, чем кажется. Атмосфера накаляется обоюдным молчанием, внимательными глазами, витающим недоумением. И все, — абсолютно все, — кажется сном. Кошмарным сном. Ки Хун мямлит: —Почему... —Хватит вопросов! — Ин Хо неожиданно властно и громко вскрикивает. Это заставляет сердце Сона замереть на пару секунд, а руки бессознательно сжаться в кулаки. Вместе с сердцем замирает и дыхание, застревая в легких, словно едкий дым. Становится страшно, взаправду страшно и тревожно до того, что сердце уходит в пятки. И этот страх царапает внутренности острыми когтями, раздирает кожу мурашками и, по ощущениям, мимолетными разрядами тока. Ин Хо снова смягчает взгляд, мельком обращая глаза на губы Ки Хуна — едва быстрее, чем он мог бы заметить. Его пальцы мягко подхватывают подбородок, совсем слегка надавливают и тянут ближе. —Ответь мне, Ки Хун... Ведущий наивно склоняет голову вбок, а Ки Хун, нежданно для самого себя, замечает чуждое ему ощущение — ниже пояса разгорается чувственный пожар. И это... Это вновь почти приятно, но настолько отвратительно, что становится тошно. —Да... — гласная вышла изо рта полустоном — одна из рук Фронтмена оказалась на его бедре, сжимая чувствительную зону так до одури хорошо, что Ки Хун не сумел не проронить звука. Придя в себя, он продолжил: — я боюсь тебя, потому что ты делаешь со мной что-то невообразимое. — Сон томно выдыхает, проводя рукой по волосам и увиливая от любопытных глаз напротив, — Я не хочу питать к тебе чувства, я все еще не доверяю твоим словам, и все же... Что-то не так. Я не знаю, что чувствую. Ин Хо томно смотрит сквозь него. У Ки Хуна внутри все сжимается, горит и трепещет. Все происходит столь быстро, что он не успевает следить. На это банально не остается сил. Сон медленно опускает взгляд. Скользит им по серой накидке Фронтмена, замечает редкие складки в области пояса, разглядывает протянутую к нему руку. И очень-очень неспеша, будто нехотя, мажет взглядом по собственному паху — отчетливый бугорок. Чертов стояк. Но, к слову, ткань рабочего костюма приятно давит на член, и это не без ощущения отвращения заставляет сползти по стулу еще немного, сильнее натягивая одежду. Ки Хун щурит глаза, всматриваясь в те же напротив. Приятно. Очень. Хочется большего. И Ин Хо, кажется, замечает это действо. Не показывает этого, но все прекрасно понимает. Фронтмен наблюдает и не двигается. И Сон аккуратно, — почти нежно, — накрывает руку Ин Хо своей. Тело фантомно пронизывает мелкими иглами. Кажется, что каждое соприкосновение с ним заставляет тело реагировать не совсем так, как нужно. Костюм в паховой области натягивается все сильнее, сердце замирает, а душу словно натягивают на струны. Струны, на которых Ведущий нагло играет зловещую мелодию, заводит все сильнее с каждой секундой, с каждой нотой. Его рука с бедра сползает вниз, оглаживает колено, а тело снова и снова реагирует — Ки Хун чувствует, как на миг в глазах темнеет, как пальцы на руках сжимаются, и как он бесстыдно роняет стон. —Ки Хун. Тебе следует подумать об этом, — низким баритоном, пробирающим до мурашек, шепчет Ин Хо, хитро ухмыляясь. — Но не сейчас. Ки Хун сжал пальцы на чужой руке сильнее, ощущая пульсирующие венки под кожей. Другая его рука опустилась на пах, требуя незамедлительного продолжения. Но, впрочем, Ведущий не спешил. Он лишь подливал масла в огонь. Продолжал распалять своими касаниями. И словами. Кажется, этому не было конца. —Я хочу провести время в твоей компании, — пальцы Ин Хо сжали около колена, заставив вздрогнуть. Ки Хун горячо и прерывисто выдохнул, уже не пытаясь ему противиться. —Ты ведь не возражаешь? Ин Хо сжимает еще сильнее. Всего на миг, а может и меньше, зато как — Ки Хуна аж трясет. Он не знает, инстикт ли это, а может, и притупленное скрытое желание, но отчего-то в данный момент хочется лишь одного, простого — удовлетворения. Удовольствия, расслабления, приятной усталости... И это будто насильно заставляет сказать: —Да... Да, я... Я тоже хочу... — Ки Хун не пытается скрыть дрожь в собственном голосе. Каждое касание — огонь, — пылает в грудной клетке и безжалостно сжигает внутренности, это каша из всех эмоций, невысказанных слов, желания. Все это — дико. Дрожать в слепом наваждении под его руками, ожидать более интимных прикосновений, заглядывать в глаза с оттенком немых соблазнений — все-все-все это неправильно. Но что остается делать? Нежелание уйти — это лишь надобность в расслаблении, или что-то совсем другое? Выходит, Ки Хун и вправду этого хочет? Хочет этих рук? Пальцев? Глаз? Губ, в конце концов? Сон неаккуратно возложил руку на чужой затылок, пока в голове гудели мысли в стиле «что-то не так». В тот же миг он с явным безумием заглянул в глаза. И не смог сдержать порыва приблизиться. Ничего не удерживало от этого. Это невообразимо. Его губы аккуратно, почти невесомо касаются чужих — холодных, чуть влажных, искусных. Черт, да, это, кажется, именно то, что нужно — во всех самых пошлых смыслах. На кончике языка едва ощущается привкус виски. Горький и щиплящий, такой же, как и вязкое, неспешное осознание происходящего. Верить, что прямо сейчас, не опережая и не перешагивая назад время, Ки Хун по собственному желанию отчаянно цепляется за единственное спасение — за Ин Хо, едва получается. Мысленно мягко берет руки в черных перчатках в свои, клянется без всяких мотивов и рушит свои обшарпанные годами границы. Раскидывается словами. А чужие губы отвечают. Напористо так, сразу с неистовым разгоном, грубо и искренне. Так, будто в последний раз. Ин Хо хватается за последнюю надежду. С легкостью схватывает оба запястья Ки Хуна в одну из своих рук и учтиво нежно уводит за спину, поднимает кверху. И только тогда, сквозь дикий звон в ушах, сквозь рябь в глазах, Ки Хун не без тягучего удивления слышит звон. Что-то металлическое ударяется друг о друга, как ключи, но отчего-то это совсем перестает волновать. Лишь губы Ин Хо на его собственных — их внеземная мягкость и сухость одновременно, их пожар, передавшийся и Ки Хуну в ротовую полость, их нескончаемость. Кажется, что отрываться теперь не хочется. И это — самая большая проблема. Кожи рук касается пронизывающая насквозь прохлада. Ки Хун взгдрогнул вновь. Судорожно выдохнул, не отрываясь от сладкого поцелуя. В голове лишь одна триклятая мысль: Целовать-целовать-целовать. Ин Хо отпрянул. Совсем едва, глядя прямо в глаза, звеня ключами за спиной. Ки Хун снова приблизился, в безуспешной попытке расцеловать уста напротив до крови, до потери собственного сознания. Хван лишь безучастно отвернул голову в сторону. Поцелуй-поцелуй-поцелуй. Сон умоляюще глянул на Ведущего. Но его взгляд, в свою очередь, был устремлен куда-то вдаль, куда-то за него. Руки сжал металл. Наручники. Руки только что сжали... Наручники. —Поцелуй... — Ки Хун неосознанно прошептал мысли вслух. Хотелось так сильно, что рушилось все вокруг, становилось все более незначимым. Ин Хо издевательски усмехнулся. —Потерпи немного, — его нежный взгляд внезапно переменился в эмоциях — стал серьезнее, пугающее, будто являлся немым завуалированным предупреждением. Он сказал — «Помучайся». Пусть не прямо, не так понятно, однако смысл оставался тем же. Ки Хун ошарашено, — сам не зная почему, — вгляделся в его глаза. И в них... Зверская жадность. Наслаждение. Одержимость. От этого простого слова, сказанного таким до ужаса горячим шепотом, все внутренности перевернулись с ног на голову, рот наполнился слюной. Ки Хун встряхнул руками за спиной, звякнул металлом. Выдохнул в пустоту и подтолкнулся бедрами вперед снова, приоткрывая губы, затаив дыхание. Чужие руки все также придерживали его запястья. Дыхание Ин Хо уперлось прямо в губы. —Ки Хун. Позволишь? — снова нежно, без упрека шепчет он, проводя пальцами по линии челюсти. —Да... Пожалуйста, — Сон умолял, нарочно испытывая на прочность судьбу. Своими собственными руками опуская себя в бездну, в мрачную, гнетущую неизвестность, которой отчего-то необъяснимо хочется. В эту же секунду их губы встретились вновь. Так горячо, спешно и бездумно. Колено Ин Хо втерлось между разведенных ног, заставив Ки Хуна проронить стон. Руки затекали уже сейчас, начинали неистово болеть — хотелось выть. Однако чужие губы и страсть между резкими вздохами взывали все внимание к себе, прогоняя боль на второй план. В какой-то момент даже показалось, что еще пару секунд, и его достигнет оргазм без всяких касаний. Просто вот так, из безумных прелюдий, с помощью собственных мучений под ним. Под Ин Хо. Руки его сжимали всё сильнее, прижимали все ближе — Ки Хун почувствовал даже чужое загнанное сердцебиение собственной грудью, не говоря уж о твердости, упирающейся в бедро. Ин Хо мягко отпрял от губ, медленно спускаясь ниже — проводя языком от подбородка до кадыка. Мокро, влажно и слегка щекотно. До ужаса хорошо. Хван делает это именно так, как нужно — неспеша ведет языком по коже, очерчивая вены и задевая набухшую сонную артерию, пальцами безалаберно проводит у груди, — разжигает тем самым чертов огонь в груди все сильнее, точно диктует его язык тела. Ки Хун приглушенно постанывает, ощущая, как руки пробираются все ниже. Ползут по алой форме совсем едва заметно, подчеркивают складки и сжимают около талии, заставляют заживо сгорать от нетерпения. При мысли, как эти же руки, в этих же черных кожаных перчатках, ведут по стволу, надавливают около головки и окутывают легкой прохладой — по телу пробегает судорога, — он почти рычит, неосознанно виляет бедрами и утыкается прямо в чужие. Ин Хо роняет несдержанный, рваный выдох, после чего резво и весьма нагло, надавливая всем весом тела, заставляет его снова опуститься на стул, — и опуститься самому, усаживаясь прямо на дрожащих от желания коленях. Руки Ки Хуна машинально так и норовят дернуться, прижать чужое тело ближе, потрогать, в конце концов, однако единственное, что он может делать в его-то положении — так это смотреть через полуприкрытые веки и раздвигать ноги. Позорно прогибаться под чужие желания. Сон чувствует, как в бедро горячо упирается твердость, — хочется потрогать, схватить, провести пальцем, посмотреть на реакцию Ин Хо, — что он будет делать тогда? Как отреагирует? Ки Хун хрипит, пока колено между ног вжимает его все сильнее в твердую поверхность стула. Все его тело дрожит, самоконтроль растворяется в желании — сопротивления нет абсолютно. А Ин Хо давит еще настойчивее — явно уже не замечает границ. И в момент, Ки Хуна насквозь пронизывает боль. Неприятная, жгучая, невыносимая. Он, не осознавая себя, резко сжимает бедра, —Хватит...! — шипит он охрипше. Кажется, что приглушенно, лишь для него самого, — и громогласно, предупреждающе, — для Ин Хо. Последний тут же отпрянул. Только чтобы взглянуть в чужие измученные глаза. Ки Хун смотрел исподлобья, глаза его, и без того темные, помрачнели окончательно, почти почернели. На радужках затанцевали слезные блики, — он не пытался сморгнуть их. Губы искривились в кривой ухмылке. Весьма по-садистски. Ин Хо и сам едва сдержал довольный оскал, вместо этого лишь слегка дернув уголками губ. Интимность момента резво прерывает равновесие — неустойчивый стул, явно не предназначенный для двух зрелых мужчин на нем, пошатывается. Ки Хун ошарашенно выдыхает, жмурится, без доступа даже к движениям собственных рук, и, на удивление, ни через миг, и даже не через два, не чувствует твердости пола. Чувствует лишь пару чужих рук на теле. Первую — на спине, и вторую — под коленями. Он едва приоткрывает веки, ощущая внезапно ставший еще более насыщенным запах парфюма и естественного тонкого аромата тела, видит запыханного, тяжело дышащего Ин Хо, его открытую, блестящую от пота шею. Он быстро шагает через всю комнату, с ним, черт возьми, на руках, и носком ботинка открывает незапертую дверь. Дверь в спальню. Ки Хун, будучи связанным и брошенным в аккуратно заправленную кровать, наблюдает, как Хван агрессивно защелкивает замок. После чего свет гаснет.

***

Ки Хун выгибает спину. Как подмечает Ин Хо — словно кошка, также грациозно и почти невзначай, только чтобы подразнить. Кровать поскрипывает в ритме толчков. Он прижимается сильнее, в немой попытке доказать хотя бы самому себе, что это не простая игра в передразнивания. И что это не игра в целом. Между телами пылает огонь — они сгорают в ощущениях, их души, — как и языки параллельно, — переплетаются в ритме фрикций, в центре сего хауса. Каждый хочет, чтобы пытка поскорее кончилась. Хочет, чтобы всякая частичка оставшихся друг к другу чувств выплеснулась вместе с оргазмом. Навсегда. Сон шипит и склоняет голову к груди, скалиться, захлебываясь в чувствах, в собственных слезах. —Я тебя до ужаса ненавижу, — сбивчиво, сквозь слезы, шепчет Ки Хун, двумя руками сжимая шею Хвана в удушающей хватке, почти нависая на крепкой шее. Ин Хо никак не реагирует, — почти, — только ускоряется в темпе и хрипит что-то нечленораздельное. Его руки, в свою очередь, сжимают осиную талию, подталкивают навстречу. Ки Хун чувствует, как его и чужие бедра дрожат почти в такт друг другу — вот-вот их обоих настигнет оргазм. И вопреки этому Хван находит в себе силы ответить: —Поверь, я чувствую к тебе абсолютно то же самое, — тихо, надрывно, с придыханием. Ин Хо входит до предела, его пальцы впиваются в кожу бедер, оставляют на ней полумесяцы — следы, что еще долгое время будут напоминать о былой страсти. Ки Хун протяжно стонет, закатывает глаза — к телу подбирается безумное удовольствие, хватает за душу, тянет низ живота болью и удовлетворением одновременно, заставляет сердце забиться сильнее обычного, а легкие — затаить дыхание. Вот оно, кажется. Хван склоняется к шее, ни на секунду не останавливаясь. Он кусает, целует и вылизывает. Его руки перебираются к простыням, сгибаются в локтях и сжимают и без того скомканую ткань с неистовой силой. Пошлый звук хлопков кожи о кожу становится все громче. Ки Хун вскрикивает все громче с каждым толчком, его пальцы впиваются в изголовье кровати, из глаз брызжут слезы, а пальцы на ногах поджимаются. Он находится прямо на пике. Ин Хо хрипло стонет прямо на ухо и прикусывает тонкую кожу около кадыка столь сильно, что Ки Хун машинально пытается оттянуть того за волосы. Сон изливается себе на живот. Его глаза закатываются сами по себе, бедра дрожат и сжимаются. Мгновенно за ним, с протяжным стоном, изливается и Хван, прямо внутрь. Не выходит еще пару долгих секунд, содрогаясь всем телом, после чего обессиленно падает спиной на кровать, проводя рукой по волосам. Мокрым, вспотевшим волосам. Пряди нелепо налипли на лоб, и именно это сейчас волновало больше всего на свете.

***

Ин Хо лежит рядом, глупо улыбается, слушает неровное, все еще не восстановившееся дыхание рядом. Его тело полностью выжато из себя. Он едва может пошевелить пальцами. Однако это не главное. Его план сработал. Афродизиак подействовал. Ки Хун ничего не подозревает, кажется. И как же это хорошо. Просто отлично. Ин Хо хитро начинает: —Может, останешься до подъема? У меня есть отдельная спальня. —Ни за что. В ответ Хван усмехается, прикрывая глаза. —Ты упрямый. В следующий миг кровать скрипнула, Ки Хун, не включая основной свет, порыскал на полу, в надежде найти свой пестрый костюм. Однако эта попытка не увенчалась успехом. —Где?! —Подо мной. —Идиот! — взвизгнул Ки Хун, хмуря брови. — В случае, если ты сейчас же не отдашь мне мой костюм, я распотрошу все шкафы и одену твою одежду! Ин Хо спокойно выдыхает: —Останься. Сегодня на смену ты все равно уже не выйдешь. —Это еще почему? — Ки Хун недоверчиво оглядывает Хвана сквозь полумрак. Не то чтобы он очень хотел работать после этой ночи, и все же — слова его взывали интерес. —Я забочусь, Ки Хун. Разве ты готов работать, даже не поспав нормально? Осознание, что он, Ин Хо, все еще голый, лежит на скомканой ими же кровати и совсем того не стесняется, кроет тошнотой. В таком положении еще и пытается что-то доказать... —Я не останусь. —Хочешь отработать дополнительную смену? —Может и хочу. Ин Хо вздохнул, присел на кровати и не глядя достал из-под помятых простыней такую же помятую форму работника, протягивая ее Ки Хуну. —Хорошо. Ки Хун взял из чужих рук одежду и, как только справился с замком, не сказав ни слова вышел из спальни, хлопнув дверью. Хван вздохнул снова и взъерошил свои волосы сильнее, улыбаясь. Все идет по плану.