3:40

      Ки Хун точно не был готов к этой ночной встрече. Уставший, измотанный и потный. Ощущение собственной неряшливости, грязи по всему телу не покидало его ни на секунду. Как же эти чертовы костюмы ужасны, всё-таки. Через силу он помыл голову в раковине — что не сделаешь ради того, чтобы освежиться? Расплескал всю воду по полу, зато почти помылся и сам. Ладно. После этого стало чуть лучше, чем было до. И все же. Ему следовало бы просидеть в своей комнате до нужного времени и при этом не заснуть. Это, кажется, оставалось главным наказанием. Стоит только окунуться в дрему, и проснется он только следующим утром под жестоко-громкий будильник. А проверять, впрочем, что будет, если он не явится на встречу в первый же день — не очень-то и хотелось. В общем, следующие четыре часа нужно занять себя хоть чем-то.

***

Ки Хун обреченно простонал, когда снова окатил свое лицо ледяной водой. На этот раз — последний. За сегодня. Зачем только он на это согласился? Хотя, был ли у него выбор? Конечно же — нет. Когда Сон тихонько приоткрыл дверь, его не встретил никто — это уже показалось странным. Но Ки Хун на это лишь мысленно отмахнулся и направился в сторону лифта. Он не знал, что его ждет в эту ночь, и не мог не признать, что ожидать неизвестности — это по-настоящему страшно. Да так, что ладошки потеют, а брови бессознательно хмурятся. Дрожащими пальцами он потянулся к кнопкам. И тут осознал, что совсем забыл, куда нажимать, чтобы попасть в апартаменты Фронтмена. Там... Либо на первую кнопку, либо на последнюю. Ки Хун простоял в оцепенении около трех минут. С протянутой рукой, с подрагивающими ватными ногами, со слипающимися от отсутствия сна глазами. Как только можно было забыть? Он был стопроцентно уверен в том, что уже опаздывает. Нажимая верхнюю кнопку, оставалось понадеяться лишь на интуицию. К слову — понадеялся он не зря, ведь, когда двери лифта с соответствующим звуком открылись, Ки Хун увидел знакомый коридор, украшенный узорами неясной формы. И в этот злополучный раз он точно запомнит, куда нажимать. Сон неуверенно вышел из лифта, тихонько шагая вдоль по коридору, отходя все дальше и дальше от спасительного, кажущегося безопасным помещения. В воздухе пахнет дорогой кожей, виски и сигаретами. Слишком хорошее сочетание ароматов. Это даже затягивает.

***

Ловить внимательный взгляд Фронтмена на себе — всегда отвратительно. Эти темнющие глаза — две бездны, в которых с легкостью можно потерять рассудок. Они отражают абсолютную тьму. Пожалуй, даже впитывают в себя весь свет. Поглащают без жалости и какого-либо сожаления. Он смотрит. И молчит. Ки Хун решается снять маску, ибо терпеть такое гнетущее молчание становится невыносимо. Пусть хотя бы даст втык. Поругает или своим пугающим глубоким баритоном заставит чувствовать себя виновато. Но, вопреки этому, глаза напротив лишь игриво загораются, словно бы Ки Хун все делает правильно. В непроглядной темноте глаз затанцевали блики. Ки Хун снова отложил маску на стол, случайно задевая ею стакан, создавая шум. Молчание продолжается. Оно тяготит. Жестоко ложится на плечи камнем, забирается под ребра и царапает внутренности. Ки Хун решается заговорить первым, на чужом выдохе: —Ты что-то от меня хотел. Снова на «ты». В знак неуважения. Ведущий молчит еще с минуту. И почти заботливо начинает: —Как ты, Ки хун? — он делает небольшую паузу, и медленно, но чертовски неожиданно встает с кресла, заставляя Ки Хуна встрепенуться. — Я очень ждал тебя. Думал, отчего-то, что ты не придешь. —Я не выспался. И правда хотел не приходить, — безразлично произносит он, стоя напротив, ожидая чего угодно. Ин Хо подходит ближе. Каждый шаг отмеряется гулким биением сердца Ки Хуна. Негромкий топот блестящих каблуков раздается по помещению, отдаляется эхом в коридор. И Ки хун ждет, пока он подойдет к нему. Лишь бы это странное волнение поскорее пропало. Лишь бы он удостоверился, что понимает то, что собирается сделать ведущий. И он подходит. На долю секунды. —Знаешь, вчера я не успел тебе кое-что рассказать. Мы разминулись так быстро, а я хотел бы посидеть с тобой еще немного... — произнес он задумчиво, горячо, где-то за спиной. — Неужели, я тебя напугал? В ту же секунду свет в комнате гаснет. Помещение окутывает тьма. Почти непроглядная. Ки Хун стоит, не пытаясь ответить или сдвинуться с места, и лишь дергается, когда осознает свою беспомощность. —Сегодня ты опоздал. И все же, — его голос действует на слух, как колыбельная. — Я не рассказал тебе о некоторых правилах, потому в первый раз готов забыть об этом. Через нежность голоса просачивается почти животная хитрость. Он искушает, он соблазняет. И у него прекрасно получается. Но гнев Ки Хуна, все же, в разы сильнее промелькнувшего наваждения. «О, какой же ты добрый, Ин Хо, позволил мне опоздать из доброты душевной...» — подумал Ки Хун, сжимая руки в кулаки. Даже распинаться перед ним о том, что он заблудился, нет никакого желания. Все в данный момент казалось не таким, коим должно было быть. Его руки внезапно окутали талию. Зашуршал костюм. Это было крайне нежно — сквозь нотки учтивой грубости и безалаберной власти просачивалась и чуждая этому человеку мягкость. Ки Хун вздохнул, снова выгнув спину — не для того, чтобы коснуться, или, не дай Боже, соблазнить, а лишь бы вздохнуть глубже, ибо на долю секунд дыхание перехватило. —Отойди... — сквозь зубы. Шепотом, но напористо и громогласно. Ки Хуну захотелось кричать. От обреченности и страха. И, определенно, гнева. —Ты сегодня хорошо поработал. Думаю, ты заслужил награду, — горячий шепот пробрался прямо в грудь, прошел через каждую венку и артерию и попал прямиком в сердце, заставив неосознанно смутиться. — Мою награду. По твоим правилам. Это... Это настолько безумно плохо, что аж хорошо. Ки Хун задыхается. Сам не понимает от чего: от возмущения или накрывшего внезапной волной возбуждения. Видеть это лицо перед собой, ощущать жгучее дыхание в спину — ужасно, а чувствовать его руки на своей талии — еще более ужасно. Он безумно противоречит своим же чувствам. Не хочет даже допускать в свою голову мысль о том, что это и вправду... Божественно. Что это и вправду возносит на немыслимые вершины, что пробуждает давно забытые чувства и желания. Что это... Почти не ужасно. Почти не отвратительно. —Просто оставь меня в покое — это мое пожелание... Или... Правило? — Ки Хун понимал, что несет полную чушь, что его никто не послушает, и, тем более, не отпустит раннее пяти часов утра. Но почему же не попробовать? Может, и то сработает... Все, как и ожидалось: руки все так же беспрепятственно лежат на том же месте, а дыхание все приближается к шее, будто Ин Хо собирается укусить. —...Ты же знаешь... о, подожди... — он прерывается, совсем слегка отстраняется, рвано выдыхает. Ки Хун дрожит. Тело, жмущееся сзади, настолько горячее, что хочется зажмуриться, что мурашки никак не отстают, щекоткой проходясь по спине с каждым новым касанием, что ноги подкашиваются. И... Что у живота завязывается приятный узел. Ки Хун догадывается, что это может означать. Ведущий медленно, но рвано дышит прямо в шею, а Сон в это время пытается справиться с реакцией своего организма. Все... Все настолько неправильно. Позади раздался полустон. Фронтмен отпрянул. Талию перестали согревать чужие руки. Горячие, несмотря на кожаные перчатки. Ки Хун ошарашено стоял, не двигаясь, надеясь на то, что ему показалось. Он обернулся. В темноте не видно ничего. Фигуру Ин Хо рядышком увидать тоже оказалось достаточно непросто — просто рука Ки Хуна нечаянно соприкоснулась с тканью, а потом уже и глаза попривыкли. Что-то зашуршало. Ему по-настоящему страшно. И холодно. Сон подошел ближе — скорее машинально, чем по собственному желанию. И его снова схватили. Только теперь на его руках не было перчаток. Они настолько горячие, что обожгли кожу даже через костюм. Ки Хун не сдержал полустона. В этот раз прижались спереди, а не сзади. И это было во много раз интимнее, во много раз трепетнее. И только сейчас он ощутил свой стояк. Одновременно с тем и чужой тоже. Это... Это просто... Невыносимо. Темнота окружала их со всех сторон. Ни один не мог увидеть лицо другого, ни один не мог правильно коснуться. Но всё, вместе с этим мраком — вмиг испарилось напрочь, стоило Ин Хо только толкнуться навстречу. Сон податливо простонал. Неосознанно дал согласие, возложив руки на напряженную шею Ин Хо, утыкая его в свой кадык. Хван жадно схватил его за талию вновь, едва склонил к себе поближе, и провел языком по шее прямиком вверх. Они не видели друг друга. И наперекор этому, Ин Хо все еще делал все уверенно и расчетливо. До одури великолепно. На шее остался мокрый след. Ки Хун громко сглотнул. Где-то на подкорке сознания внутренний голос продолжал без устали орать о неправильности, о том, что это все неприятно и противно. Но мог ли он остановиться теперь? Или остановить Ин Хо? Очень и очень вряд ли... —Oh, Gi Hun, sweetheart, say my name... Шепот снова прошелся по ушам неутолимой теплотой. Жарой. Его английский — это что-то с чем-то... Ки Хун бы в жизни не понял, что он сейчас сказал, но слышать этот нереальный акцент, этот низчайший баритон вкупе с умолением — уже что-то запредельное. —Ты специально?... Чужие пальцы схватили подбородок. Мягко и нежно, не как тогда — грубо и жестоко. Но в этой хватке всё-таки просачивалась нотки злополучной жажды. И их губы резко соприкоснулись. Они врезались друг в друга, не оставили и шанса вдохнуть хоть капельку драгоценного кислорода... Ки Хун также резко выдохнул. Он не отвечал на эти ласки, но и не отстранялся — что-то определенно удерживало. И, пока его губы жадно исцеловывали до посинения — внезапно пробило осознание: сколько, черт возьми, сейчас время?! Подсознание и мысли, кажется, добились своего — стало и вправду противно. Кто он из себя такой, чтобы крутить романы со своим Боссом?! С Ведущим, с человеком, который в любой, самый неожиданный момент может запустить пулю в лоб?! Ки Хун отпрянул. Тут же отошел на шаг, убрал руки с напряженной шеи Ин Хо и агрессивно выпалил: —Включи свет и скажи, сколько сейчас время. Фронтмен в явном недоумении. Но он слушается и на ощупь находит переключатели. Загорается теплый свет, а вместе с ним становится видно и тикающие часы — уже почти пять. И слов не надо. На все это ушел... Час? Даже поверить сложно. И все же — Ки Хун глядит на Ин Хо, едва опускает взгляд ниже и сдерживается, чтобы не гаркнуть чего-нибудь, что могло бы его задеть. И все же. Сейчас он имеет полное право уйти. Ки Хун так и поступает: грубо хватает свою маску со стола и с топотом направляется в лифт. С растрепанными волосами, с возбуждением ниже пояса — но оно уже не волнует — с неутолимым гневом и жаждой отомстить. Он оставил в этой комнате свое витающее желание, оставил там безумную смешку из вздохов и полустонов. Из чувств. И он ни капельки не жалеет об этом. Чтоб только этот Ин Хо там же и задохнулся. Вслед он услышал лишь одно, негромкое, но весьма многообещающее: «В следующий раз ты не убежишь». А будет ли следующий раз? ...