livin’ on a prayer

***

Неоновая вывеска на стене мерцает синим. Меняется на красный - бокал на эмблеме бара как будто покачивается, загораясь разным цветом, синий, красный, синий, красный. Если прислушаться можно услышать, как потрескивает внутри неоновой трубки.  Гудит кондиционер на стене, капли срываются вниз, на асфальте не просыхающее темное пятно. Ночной воздух пробирается под футболку, приятно холодит горячую кожу. Хочется стянуть маску и вдохнуть полной грудью, но.  Гоуст вздыхает, перекидывая ногу через байк, он привычно проседает под весом, мягко, как живой. Движок все еще не остыл до конца - как будто намекая, что Гоуст забежал выпить совсем ненадолго. Как всегда. Он опирается на руль, перенося вес тела вперед, ботинки шуршат по асфальту, правая нога упирается голенью в одну из труб.  Голова гудит, тяжелая, забитая мыслями. Гудение кондиционера ввинчивается в висок, кажется, что даже звук подтекающей из него воды стучит прямо в черепную коробку. Где-то на третьем этаже дома напротив кто-то громко разговаривает, в стенах бара подрагивают звуки басов. Обостренные от отсутствия сна ощущения в теле похожи на болезнь, начинающуюся простуду, когда температура еще не поднялась, но кости уже поламывает. Опустив голову на сложенные на руле руки, Гоуст даже не пытается расслабиться. Тело замирает как перед прыжком, ноги назад, спина выгнута.  Капает кондиционер. Вдалеке гудят машины.  В проулке слева воняет мусоркой и мяукает кошка.  Барная дверь распахивается, выпуская на улицу тонну какого-то дешевого звука - и он тоже резонирует в голове, собираясь скорой болью в уголках глаз.  Ухо улавливает шаги, тело напрягается еще сильнее, принюхаться, вскочить, ударить, выстрелить, угроза, чужак… Нет.  - Хэй. Мягко шуршат подошвы, Гоуст поднимает голову, тяжело смотрит. Сиденье поскрипывает под бедрами. Тело, получившее команду не атаковать, вдруг как будто чуть расслабляется - не так сильно давит в левой икре, не так сильно сводит поясницу.  - Уже уходишь?  Соуп выглядит как всегда расслабленным и выспавшимся. У него явно не гудит в голове рой голодных пираний, явно не сводит икры и он спит минимум часов по 7 как сытый младенец. Глаза блестят, не от выпитого, - от жизни, от ночи, от воздуха, от улыбки…Гоуст бы разозлился на то, что в нем столько, но на это тоже нет сил. Или он просто привык. Что, наверное, гораздо хуже.  Ведет плечом, неопределенно.  А Соуп смотрит. На барную вывеску, на что-то у Гоуста за спиной, как будто цепко осматривает территорию - у них это в крови. Они всегда смотрят цепко, прежде чем… Он присаживается на переднее крыло, скрещивает руки, подбородок на кулак - и смотрит.  Гоуст бы встал, отодвинулся, сказал бы, что неполезно кидать такой вес на колесо, но он тоже только смотрит. Висок стреляет болью, пульсирует.  - Сколько уже?  - Третий день. - Черт, - Соуп мажет ладонью по ирокезу, криво улыбается, мотает головой, - паршиво. Паршиво. Подходящее слово.  Гоуст смотрит на шрам на подбородке Соупа, на отросшую темную щетину. Мысли роятся, расплываются, взгляд мажет по блестящим голубым глазам.  Зачем ты вышел сюда, стоило бы спросить. Там внутри все свои, там музыка и жизнь. Стоило бы вообще дернуть байк из-под расслабленного тела, по-хозяйски севшего напротив, стоило бы натянуть шлем и уехать уже наконец отсюда, выйти на трассу, чтобы до рассвета пытаться догнать непослушный сон и оставить позади стаю пираний.  Стоило бы вообще не приходить сюда сегодня. В такие дни мозг как будто обнажен, ищет привязки, якоря.  Гоуст складывает руки перед собой, голая кожа касается голой кожи. Чего тебе нужно, крутится на языке едкое, горькое, но он глотает и это. Вывеска за его спиной отражается в глазах Соупа, бликует - синий, красный, синий, красный. Да Мактавишу и не нужно как будто ничего - на губах полуулыбка, поза расслабленная и он ничего не говорит - если бы открыл рот, то Гоуст бы точно сорвался, без шуток. Он не спит уже третьи сутки, какие уж тут шутки.  Меньше всего ему хочется говорить. Больше всего ему хочется, чтобы его выслушали. Кошка в проулке-таки опрокидывает мусорный бак - и оба вздрагивают, отстраняются, два задержанных выдоха сталкиваются между ними в теплом воздухе.  Руки пропадают с руля, Соуп поднимается - ноги все еще по бокам от колеса.  - Мне помогает теплая ванна, - тихо говорит он, глядя снова поверх головы Гоуста. - Пару раз засыпал прямо в воде.  - У меня нет ванны, только душ, - хмыкает Гоуст, тоже выпрямляясь. Сгибает одну из ног, ставя на подножку, байк чуть кренится вниз.  Соуп мягко смеется - и этот звук не резонирует искрами, не бьется, не раздражает. Он живой, теплый, ложится на открытую кожу рук мурашками и Гоуст борется со срочной потребностью опустить рукава до перчаток.  - Душ это чтобы слушать Лану Дель Рей и рыдать. Или чтобы дрочить и рыдать, - было лучше когда он молчал, правда. Но Гоуст все еще не против. Он чувствует, как рот под балаклавой кривится в подобии улыбки и знает, что острый взгляд Соупа тоже заметил ее. Он всегда замечает. Всегда видит.  Всегда выслушивает, даже когда Гоуст молчит.  Голова потрескивает от нарастающей боли. Не хватает воздуха, глаза болят. Байк остыл, пинта пива выветривалась из организма уже минут десять назад. Тело ломит без сна. Ему нужна дорога, нужен воздух и скорость.  Соуп стоит молча и смотрит на вывеску.  Зачем ты здесь, надо бы спросить.  Без щитка на глазах мне будет паршиво за рулем, вместо этого думает Гоуст, раскатывая рукава куртки и закрепляя перчатки поверх. Но шлем он молча кидает в сторону и Соуп ловит его двумя руками, как мяч. Смотрит, подняв брови.  И улыбается.  Кошка сидит верхом на опрокинутом мусорном баке, когда они проезжают мимо.