livin’ on a prayer

***

- И он, значит, мне такой говорит «да выдумки это все, Несси это сказка на ночь», не верит он в это все и не нужно даже всерьез это все воспринимать, и, клянусь, я, в следующую секунду мы уже летим за борт, лодка на 10 метров вверх, мотор в одну сторону, и… В этом наборе нервных звуков скоттиша Гоуст и так не понял половину, когда автоматная очередь и крики вдалеке прерывают Соупа на полуслове, и он сжимает собственный автомат в руках, глядя в огонь.  Гоуст видит, как кожа на его предплечьях мгновенно покрывается мурашками. Как проявляются на челюсти желваки, а брови чуть сходятся.  Это длится непозволительных пять секунд. Чем старше он будет становиться, чем короче будет этот промежуток, с какой-то отдаленной горечью думает Гоуст. Через пару лет этот момент сократится до секунды, незаметной никому из окружащих.  Потом - как у самого Гоуста - пропадет вовсе. Не будет даже менять позу лишний раз.  Давая телу хоть какой-то момент покоя, прислонившись всем весом к стене, сам Гоуст разве что не зевает, согретый огнем и ночью в компании. Балаклава скрадывает звуки, смягчает, руки легко придерживают тяжелый жилет. Выстрелы давно перестали его пугать. Как и все остальное.   - Это не аванпост, расслабься.  Соуп кивает, все еще неотрывно глядя на искры, с треском поднимающиеся от огня в бочке. Она нагрета так сильно, что Гоуст чувствует резкий контраст от тепла на передних карманах джинс с ночной прохладой, стекающей щекоткой по затылку.  - Так что это было в итоге? - Гоуст мягко смотрит, приподняв брови. Тело на расстоянии вытянутой руки от него напряженное, замершее. Как будто Соуп все еще ждет продолжения, что их патруль превратится в кровавую бойню в секунду, что крики на чужом языке в ночи - сигнал к атаке, а воздух дрожит не от прохладного ночного тумана, а от прибижающихся вертушек. Пальцы на автомате сжаты, корпус чуть наклонен вперед - не к теплу огня, а к прыжку. Не к Гоусту, а к выстрелу.   - Что? - через еще семь непозволительных секунд, наконец, переспрашивает он. Поднимает глаза на Гоуста, натыкается на взгляд - и каменеет еще больше, отклоняясь от огня. Он знает. Знает, что семь секунд на страх - слишком много. Знает, что Гоуст знает тоже. Он открывает рот, наверняка, чтобы сказать, что это больше не повторится, что он собран и готов, что ничто не может его напугать, потому что он хороший солдат и будет стараться изо всех сил, да, сэр, есть, сэр.  - Несси? - Гоуст не дает ему сказать. Он чувствует собственное лицо как оледеневший кусок плоти. Огонь растапливает его, грея кожу, позволяя непрошенной искре почти-тепла скользнуть от бликов пламени вверх, по перчаткам, защитному жилету, по шее, рисунку черепа - в глаза. И это Соуп видит тоже, наблюдательный мальчик. Готовое к выстрелу тело вздрагивает, брови приподнимаются. Вот так. Это уже не страх. Но это тоже непозволительно долгие пара секунд.  И потом Соуп смеется, опуская автомат и что-то говорит, что Гоуст плохо понимает, нервный шотландский акцент просто пытка для ушей. - Сгнивший и затонувший причал, мотор ударился об него и мы, ну, короче, - Соуп описывает круг рукой в воздухе, улыбается широко и открыто. Огонь пляшет в его глазах.   Тепло в глазах Гоуста жжется. Ему хочется зажмуриться, проморгаться, скинуть это непозволительное прочь. Но он смотрит. Смотрит, как страх сменяется на лице Соупа десятком эмоций, названия которых Гоуст уже не помнит. Непозволительная роскошь.  Никогда не переставай бояться, хочет Гоуст сказать. Страх делает тебя живым, хочет он добавить. Оставайся живым, мальчик.  В костре с треском ломается деревяшка, сноп искр выбрасывается вверх и Соуп прикрывает лицо локтем от жара. Его тело, расслабленное, наоборот, наклоняется ближе к теплу. Ближе к Гоусту.  До конца патруля еще три часа. Сколько еще у него идиотских историй в запасе, думает Гоуст - и глаза снова жжет теплом.