Пепел бога

Мир драконов был особенным — тёплым, дышащим огнём и древней магией. Воздух здесь струился мягким ветром, пахнущим раскалённым камнем, дымом и чарами. Грозные пики гор поднимались к небу, будто сторожевые башни, охраняющие тайны древнего рода. В одном из таких высоких хребтов, где небо встречается с огнём, жил народ драконов. Их сердца били в унисон с дыханием земли, и они ждали. Ждали её — свою королеву, Белую драконицу, хранительницу пламени и жизни. Она появилась в небе, скользя по потокам воздуха, словно воплощённое величие. Мягко опустившись на каменный пьедестал у входа в свою пещеру, она сложила крылья — широкие, словно облака на заре. Глаза её светились теплом и мудростью. Прижав к груди яйцо — сияющее, как оплавленный янтарь, — она наклонила голову и шепнула, её голос был подобен треску углей и шороху ветра в пещерах: — Добро пожаловать домой, дитя пламени. И в этих словах звучали любовь, древняя сила и начало новой легенды.

***

Портал открылся с гулом, разрывая пространство над Бифрёстом. Воздух завибрировал, в воздухе запахло грозой. Электрический разряд пронёсся по арке моста, и в следующую секунду из всполоха молнии шагнул Тор. Он был уставшим, растрёпанным, одежда его висела лоскутами, будто пепел после битвы. Глаза — красные от бессонных ночей и невыплаканных слёз. Громовержец шёл твёрдо, но в его походке было что-то тяжёлое, словно сам воздух надломился. Хеймдалль стоял у врат. Он не сделал ни шага навстречу, лишь слегка склонил голову, встретившись с Тором взглядом. Меч в его руках был опущен, но глаза светились пониманием. — Он был твоим братом. — тихо произнёс Хеймдалль, голос — как глухой гул небес. — Ты сделал всё, что мог. Тор кивнул, не сказав ни слова, и прошёл мимо. Его шаги отдавались эхом по Бифрёсту, звуча как удары сердца мира. Дворец Асгарда возвышался, как всегда, величественный и холодный. Но сейчас он казался особенно пустым. Мраморные стены отражали стук его сапог. Дворцовая стража провожала его взглядами, но никто не осмелился остановить или заговорить. Все чувствовали: он несёт нечто важное — и тяжёлое, как свинец. Двери тронного зала распахнулись. Тор вошёл. На троне сидел Один, неподвижный, словно высеченный из самого корня мира. Рядом, чуть в тени, стояла Фригг. Она прижала к груди ладони, её глаза расширились, когда она увидела сына. Тор остановился у подножия трона. Его молот был прижат к поясу, взгляд — прямой, но в нём горела боль. — Отец, — голос Тора был глухим, срывающимся от тяжести воспоминаний. — Я… Я отправился на Землю. Я думал, что смогу его остановить. Я хотел… вернуть его. Очистить. Спасти. Он был не собой, но… в нём оставалось что-то… родное. Он вдохнул, сжал кулаки. — Мы сражались. Но она появилась. Драконица. Сила… древняя, как сама магия. Она унесла его. Не уничтожила, не отдала… просто ушла. Сказала, что он может возродиться. Что он — не мёртв, но... не с нами. Тор опустил голову, вытянул руки. В них лежали опаленные доспехи и шлем Локи. — Он умер. Тело исчезло, но драконица забрала яйцо. — тихо добавил он. — Я не знаю, что это за магия. Но я верю — он где-то… там. Повисла тишина. Только звук пламени, потрескивающего в жаровнях, да лёгкий шелест одежды. Один смотрел на сына долго, пристально. В его взгляде было всё: усталость веков, тяжесть власти, и боль утраты. — Ты любил брата, — произнёс он наконец, медленно. — И это достойно. Но мы… мы ничего не сможем сделать. Тор вздрогнул. В голосе его отца не было злобы, но в нём не было и надежды. — Почему?! — ярость Тора вспыхнула, как буря. — Мы не можем просто позволить ей унести его! Один отвёл взгляд. Его плечи казались вдруг тяжелее, чем сам трон. — Иногда судьба требует… пожертвовать одним, чтобы спасти целое, — сказал он, и в голосе его звучала печаль. — Если он действительно переродится, то это — его путь. Не наш. Фригг сжала губы. Слеза блеснула в её глазах, но она молчала. Женщина, потерявшая одного сына… и, возможно, второго. Тор опустил голову. Он стоял на коленях, держа шлем — холодную надежду. Гнев и бессилие бились в груди, как грозовая буря. Он не знал, простит ли когда-нибудь драконицу. Но хуже всего — он не знал, простит ли себя.