Верность, омраченная любовью

Что мы знаем о чести? Ее вполне можно сравнить с отражением в мутном зеркале, где добродетель и гордыня причудливо переплетаются, рождая истинную химеру, столь же прекрасную на вид, сколь и опасную внутри. Иными словами, честь – это в первую очередь нравственное качество, как гласят учебники и исторические сводки, пускай находятся и те, кто глубоко убежден в том простом факте, что с честью рождаются, а не воспитывают ее в себе. Ведь для одних честь – это кодекс, высеченный на граните свод правил и законов, которые нельзя преступить под страхом бесчестия. Такой человек воспринимается как рыцарь в сверкающих доспехах, готовый обнажить меч за оскорбленную репутацию, за поруганную клятву или за осквернение чужого достоинства. Он с гордостью носит свои шрамы как символы непоколебимой верности принципам, даже если эти принципы устарели и стали лишь тяжким бременем. Для других же честь – это лишь тонкая вуаль, скрывающая подлинные мотивы. Лицемерие, ловкие манипуляции общественным мнением, прикрывающие корыстные цели высокими словами о долге и достоинстве. Такие люди прекрасно знают все правильные слова, все жесты и уязвимые точки, но в глазах их нет истинного огня, лишь холодный расчет, пробирающий морозом до костей. Они готовы предать, оклеветать и переметнуться на другую сторону, лишь бы достичь желаемого, а потому будут клясться в своей честности, пока их руки неустанно будут окропляться чужой кровью. Но есть и те, кто ищет честь не в книгах и не в светских ритуалах, а в глубине своего сердца. Странники, идущие по тернистому пути самопознания, стремящиеся к гармонии между словом и делом. Такие люди ясно понимают, что честь – это не внешнее проявление, а внутреннее состояние, постоянная работа над собой, стремление к совершенству. Они знают, что честь – это не отсутствие ошибок, а умение признавать их и исправлять. Но что значило слово "честь" для русских генералов? Для тех, кто твердой рукой командовал бравыми войсками и защищал Москву от французских захватчиков? Пожалуй, именно благодаря им великая Российская Империя выстояла. Благодаря их чести и верности. Их бесстрашию и готовности ринуться в бой. Для них слово "честь" – не просто маска, какую можно без зазрения совести отбросить в дальний угол, стоит той потерять свою лаконичность, значимость и смысл. Для них это дело жизни, сравнимое с военным. Дело, которое преследовало их по пятам, и от которого они не имели и не имеют права бежать. Каждый из них, пред Господом и Императором, готов был умереть за свою родину, отдав жизнь во благо будущего поколения и жизни державы. Это ли не преданность? Это ли не честь? Определенно, именно на них следовало ровняться всем молодым людям, чьи сердца горели желанием служить на благо родины. Александр Христофорович Бенкендорф, будучи государственным и военным деятелем, а также носивший гордое звание генерал-адъютанта, а поныне и генерала от кавалерии, не просто так оказался одним из главных приближённых ещё совсем юного и по-юношески неокрепшего Николая первого, что взошел на престол скоропостижно и с некоторыми определенными трудностями, что, казалось, были свойственны любому монарху. Александр стойко принимал участие в Отечественной войне 1812 года и Заграничных походах русской армии, столь важных для страны и ее благополучия, вместе с этим неоднократно отличаясь не свойственным каждому первому героизмом, благодаря какому повышался в звании и закреплял за собой репутацию самого верного Российской Империи человека. Шаг за шагом, год за годом он строил себе безупречную военную и, в некотором роде, политическую карьеру, которая вскоре окупилась. Окупилась сполна, а после смерти Александра первого так и вовсе сделала невероятный, попросту немыслимый скачок, надеяться и ожидать какого было невозможно. И всё благодаря... Ему. Шелковые локоны, внушительный рост, изящное, в некотором роде резное телосложение, а главное – этот хитрый и до глубины пронзительный взгляд голубых глаз, меткой стрелой пробивающий толстую корку многолетнего льда, коим обросло черствое сердце военного. Всё это Бенкендорф приписывал лишь одному единственному. Тому, чью персону он про себя называл: «Eine Erscheinung von makelloser Schönheit», что в переводе с его, в какой-то мере родного языка, означало: «Явление безупречной красоты». И это ведь была чистая, непорочная правда, повторять какую мужчина готов был подобно мантре, притом не боясь быть осужденным. Когда Александр впервые увидел наследника российского престола, он не мог поверить своим глазам. Юноша уже с малых лет отличался от прочих детей необычайной красотой, изобразить какую было в пору только талантливым скульпторам или художникам. Но даже они вряд ли бы справились, не в силах передать всё то, что излучал этот мальчик. И по мере взросления, нужно сказать, его вид становился всё более и более пылким. О, Александр совершенно не сомневался, что будь Романов каким-нибудь дворянином, вроде этого жалкого писаки Пушкина, то он бы имел не меньшую популярность у дам, чем имеет сейчас, будучи императором великой Российской Империи. Обаяние наследника было также отдельной, но при этом не менее важной чертой, которую про себя Александр также не упускал возможности отметить. Ведь даже самые короткие, самые малые и бессмысленные разговоры с императором были лучше бокала отличного вина, а даже самое короткое внимание, оказанное персоне Бенкендорфа, стоило всего золота и бриллиантов этого мира. Но всё хорошее имеет обратную сторону медали. Имел ли ее Николай Павлович? Определенно. И была она в том, что императору совершенно не было никакого дела до своего верного пса. Иначе Александра назвать было нельзя. И нет, речь сейчас далеко не об обычном общении, а о том, что позволял себе иногда представить верный подданный его императорского величества. О касаниях, внимании и близости. Непозволительной близости, ощутить которую хотелось каждым нервным окончанием. Но на то она и непозволительная, чтобы оставаться в коротких фантазиях, что часто гнали прочь. Гнал сам Александр, прекрасно понимая, что сие непозволительно и срамно. Тем более в отношении своего государя, за которого он готов был лишиться жизни или пасть навзничь, на самые свои колени. И всё же... Ревность, сравни желчи, разъедала Бенкендорфа изнутри так сильно, что ракетка в руках могла вот-вот лопнуть на две части, разнося щепки по полу, как разносит ветер хлопья снега по ночным улицам Петрограда. Закалённые в боях и поддерживаемые в тонусе мышцы вовремя расслабились, а несчастный спорт-инвентарь был передан в руки слуге. Даже ноющий лоб, в центре которого явно через жалких минут десять-пятнадцать появится болезненно румяная шишка, меркнул на фоне того гнева, что испытывал внутри себя шеф жандармов. Наглость Пушкина, казалось, не имела границ, и что самое удивительное – император ему благоволил. От этого абсурда хотелось и вовсе взвыть, как настоящий цепной пес, но внешне Александр лишь принял невозмутимый, бесстрастный вид и остановился на допустимом для своей персоны и положения расстоянии, провожая взглядом незадачливого поэта, устроившего из возвышенной игры с самим монархом истинный фарс. Та околесица, какую он нес на протяжении всего времени, и какую не осмелился бы сказать даже вусмерть пьяный человек государю, вынуждала Бенкендорфа быстро терять хватку и силы, что вкладывались им огромными порциями в удары по мячу, лишь бы тот угодил прямо в лицо возомнившего себя всевластным поэта. Венцом всего этого бесчинства, иначе визит Пушкина было не назвать, стало стремительное и весьма громоздкое падение Николая на пол. Кажется, в тот момент звенья цепи невидимого самоконтроля натянулись слишком сильно и готовы были лопнуть, а вместе с ними от писателя, скорей всего, не осталось бы и мокрого места. Но император не запросил помощи, не захрипел болезненным стоном, а лишь браво поднялся, при том ярко улыбаясь своему новоиспечённому соратнику по ракетке, а значит и Пушкин мог ещё пожить. Стоило дверям за поэтом закрыться, как напряжение с плеч моментально спало и те опустились чуть ниже, позволяя размять себя и повернуть корпус на несколько градусов в сторону. Если вдруг его величество возжелает продолжить игру, Бенкендорф будет готов, и на этот раз сможет насладиться своим правителем в одиночку, без лишних глаз и ушей. Однако мундир поверх красного костюма, столь откровенно подчёркивающего изящную фигуру Николая, означал то, что на сегодня игра, скорей всего, уже окончена. Такой вариант тоже был вполне приемлем, тем более что голова начинала постепенно расходиться новыми волнами боли. Синяком дело точно не обойдется. Идеальный император – миф или реальность? Вопрос, над которым веками бьются умы. Идеален лишь Творец, а земные правители – лишь смертные, со своими слабостями и пороками. Да и стоит ли стремиться к недостижимому идеалу? Важнее, пожалуй, искать не идеального, а эффективного правителя. Хороший человек и хороший правитель – редко совместимые сущности. Часто, чтобы преуспеть в управлении государством, необходимо поступаться моральными принципами, пренебрегать личными чувствами. Император должен обладать колоссальным багажом знаний, дабы видеть последствия своих решений на несколько шагов вперед. Проницательность, стойкость, умение здраво и рационально оценивать любую, даже самую запутанную ситуацию – вот качества, необходимые для успешного правления. Простому обывателю, зачастую, кажется, что управление государством – дело нехитрое, однако он глубоко заблуждается. Успешное решение государственных задач невозможно без поддержки верных соратников, но как же сложно порой собрать вокруг себя преданную команду! Для этого необходимо досконально знать сильные и слабые стороны каждого, разбираться в хитросплетениях придворных интриг, предвидеть скрытые замыслы и побуждения. Истинный государь превыше всего ставит интересы страны, заключая выгодные союзы, даже если это требует болезненного компромисса с собственной совестью. Принять тяжкое решение, от которого зависят судьбы миллионов, - вот удел правителя. Многие мечтают о жизни, "как у царя", но так ли сладка эта ноша? Так ли гладко правление, когда ты не был готов взойти на престол? Когда ответственность за страну ложится на плечи неподготовленного человека, бремя власти становится поистине невыносимым. Истинное величие правителя проявляется не в роскоши и почестях, а в умении нести это бремя с достоинством и мудростью, даже если путь к процветанию государства лежит через тернии самопожертвования.Николай Павлович не грезил о троне. Судьба, казалось, уготовила ему иную участь, далёкую от бремени власти. Он был третьим сыном Павла I, и корона ему не светила. Между ним и престолом стояли старшие братья, Александр и Константин, и их потенциальные наследники. Поэтому Николая с юности готовили не к управлению империей, а к военной службе – дисциплинированной и предсказуемой. В отличие от братьев, от которых требовали познаний в гуманитарных науках, Николая увлекали иные горизонты. Его сердце лежало к естественным наукам и инженерному делу. Он находил красоту и логику в чертежах и механизмах, в то время как дворцовые наставники пытались привить ему любовь к философии и истории. Но разум юного Романова искал конкретики и точности, а не расплывчатых философских концепций. Так складывался характер человека, которому внезапно предстояло принять бразды правления огромной империей, к чему он совершенно не был готов.Тем не менее, судьба распорядилась иначе, и Николай Павлович взошел на престол после внезапной кончины Александра I в 1825 году. Еще в 1819 году старший брат, Александр, сообщил Николаю о тайном отречении наследника, великого князя Константина Павловича. Таким образом, по закону престолонаследия, корона переходила к Николаю. 28 августа 1823 года император Александр подписал официальный манифест, закрепляющий Николая Павловича наследником. Однако манифест этот был далек от совершенства и хранился в строжайшем секрете, даже сам Николай не был посвящен в его содержание. После смерти Александра в декабре 1825 года, Николай, не зная о манифесте, присягнул на верность своему брату Константину, который вновь подтвердил свое нежелание восходить на российский трон. В течение двух мучительных недель в России царило безвластие. На престоле одновременно находились два императора, но фактически страной никто не управлял. К глубокому разочарованию, младшему наследнику пришлось покориться судьбе и принять бремя власти 25 декабря 1825 года. Какие мысли терзали тогда молодого государя? Можно лишь гадать. Но страхи, сковывавшие его душу, вскоре рассеялись. Народ был очарован новым императором. И неудивительно. Высокий, светловолосый, с мягкими, словно облака, чертами лица, Николай обладал изящным телосложением, достойным аристократа. Его пронзительный взгляд, казалось, проникал в самые темные уголки души, читая людей, словно открытую книгу. А улыбка императора... эта улыбка была лучшим из видений, она была подобна долгожданному глотку пылающего вина, дарящему забвение и надежду. Николай I был благодарен судьбе за то, что в его окружении нашелся человек, на которого он мог положиться без оглядки. Пусть император и не произносил этих слов вслух, но Александр Христофорович Бенкендорф уже давно вызывал в его душе глубочайшее уважение и толику восхищения. Признание своей новой роли наступало легче, когда рядом была такая надежная опора, как его главный приближенный. Юный император доверял генералу от кавалерии порой больше, чем самому себе – ведь его знания во многих областях были глубже и яснее, да и жизненный опыт был несравненно богаче. "Александр, дорогой Бенкендорф, если бы вы только знали, какую неоценимую поддержку вы оказываете молодому государю..." Ровная осанка военного, начитанность, проницательность, мужественные черты лица порой заставляли молодого царя невольно задерживать на нём взгляд, за что Николай внутренне бранил себя. Такое поведение, как ему казалось, не подобает государю великой державы. И всё же, голову молодого императора порой посещали грешные раздумья, которые он спешил списать на излишнюю усталость и напряжение, сопутствующие правлению. Однако государь не мог удержаться от мимолетных взглядов, бросаемых на Сашу в моменты игры. Тело юноши извивалось в ловких пируэтах на теннисном корте, словно гибкая лоза, и Николаю казалось, что его собственное сердце воспламеняется от азарта этой спортивной баталии. Тело императора во время игры казалось таким гибким и ловким, словно создано для подобных занятий. Сложно было отвести взгляд от этой картины, что правда, то правда. Однако внимание государя привлекло не столько само состязание, сколько его неожиданный исход. В тот миг, когда мяч случайно угодил в Александра Христофоровича, перед глазами Николая промелькнула целая гамма эмоций. Ведущим чувством было, конечно, волнение за своего приближенного, умело скрытое под маской улыбки и общим обращением к Александру Пушкину. Если бы поэт не явился во дворец и играл бы более осмотрительно, этого досадного инцидента можно было бы избежать, но Николай не предусмотрел такого поворота событий. – Un écrivain assez audacieux, vous ne trouvez pas? – молвил его величество, одарив военного деятеля многозначительным взглядом. (– Довольно смелый писатель, не находите? - пер. с франц.) Вперив взгляд в Сашу, высокая, стройная фигура императора, облаченная в мундир, приблизилась к нему, сохраняя привычную для них обоих дистанцию. – Я был бы не прочь продолжить нашу игру, но меня беспокоит ваше состояние, – произнес Николай, в его голосе звучала едва уловимая нотка заботы. Впервые за долгое время Бенкендорф ощутил искренний интерес императора к своей персоне. Николай Павлович явно говорил об ударе, который тот получил по вине дерзкого писателя. Александр, стоит сказать честно, вначале даже и не понял, что обращалось его величество непосредственно к своему приближенному, а не к кому-то другому. То ли на восприятии сказывалась боль, то ли усталость, а может, и всё сразу. Черт его знает. Однако стоило мужчине поднять свой взор и встретиться им с императором, как разум тотчас ожил и, переварив в кратчайшие сроки полученную информацию, поспешил воспроизвести ответ в речь, дабы ни в коем случае не задержать императора. — Schneller, du Idiot. — Тихо обронил Бенкендорф, но быстро одернул себя и уже намного громче произнес: — (Скорей уж бездарь — нем.) — Le courage dans le cas de Pouchkine frise la stupidité et trop de confiance en soi. — В такт на французском ответил военный, выпрямляя руки вдоль тела и держа голову под прямым углом, как того требовал устав. (Смелость в случае Пушкина граничит с глупостью и слишком большой самоуверенностью.) Бенкендорф, если уж на то пошло, среди всей прислуги выполнял нормы и критерии лучше всех, прекрасно зная, как себя нужно вести в присутствии его величества. И в отличие от, не побоимся этого слова, бездаря Пушкина, Александр Христофорович никогда не позволял себе фривольности в отношении Николая Павловича. Его расположение, внимание, доверие — это всё в глазах шефа жандармов было настолько хрупким, что одно неверное движение могло всё разрушить. Разрушить без возможности восстановления. А этого Бенкендорф уж точно не допустит. Пускай уж лучше он будет до конца жизни читать стишки писаки Пушкина, нежели лишиться дорогого отношения Коленьки. Коля. Так Александр никогда бы не позволил себе назвать императора вслух. «Коля», «Коленька», «Николяша» — все эти уменьшительно-ласкательные и в какой-то мере фамильярные вариации имени его величества Бенкендорф смел произносить лишь только про себя, и лишь только потому, что был куда старше Романова. Но звание есть звание, а потому для него он навсегда останется: «Ваше Императорское Высочество». И никак иначе. — Не стоит, ваше величество. — Ответом на проявление беспокойства стал небольшой поклон, как жест покорности и благодарности одновременно, что продлился несколько секунд, после которых мужчина вновь выпрямился. — Я в полном порядке и готов сыграть с вами хоть десять раундов подряд. Боль в голове не сравниться с пулевым ранением, коих любому солдату приходилось притерпеть не мало, однако даже она при очень «удачном» месте удара могла принести великие проблемы. Впрочем, боль не была важна, когда перед тобой стоит столь прелестный ангел. Ангел, что беспокоился за твое здоровье, вновь нанося непоправимый удар по слою льда на сердце. Кажется, скоро то может снова начать биться, и тогда Бенкендорфу придется искать себе возможность избавляться от навязчивых мыслей куда более действенным способом. Слова Бенкендорфа, произнесенные с безупречной выверенностью, словно отлитые из стали, не могли не вызвать у Николая Павловича легкой улыбки. Той самой улыбки, что столь желанна для каждого, кто хотя бы мимолетным взглядом коснулся прекрасных, светлых очей императора. Этот верный слуга, кажется, всегда знал, что от него ждут. Его неизменная преданность, его умение держать дистанцию, его безоговорочное подчинение – все это было бесценно, особенно в столь неспокойное время. Однако, сквозь маску долга и субординации, Николай Павлович уловил в глазах Бенкендорфа нечто большее, чем просто почтительность. Тревога? Возможно. Или, может быть, тень какой-то иной, более глубокой эмоции, которую шеф жандармов тщательно скрывал за безупречной выправкой. — J'ai entendu dire que les poètes ont tendance à vivre dans les nuages et à négliger les règles terrestres, c'est leur particularité. - Император продолжил излагать свои мысли на французском языке, коим тот владел в совершенстве, хотя особой любви не питал. Коля знал его с детства, точно так же, как и немецкий. (Я слышал, что поэты склонны витать в облаках и пренебрегать земными правилами, это их особенность.) — Десять раундов подряд, говорите? – произнес Николай, чуть прищурившись. – Что ж, весьма похвальное рвение, Александр Христофорович. Но боюсь, чрезмерное усердие, особенно после столь неприятного инцидента, может повредить вашему здоровью. И потом, не думаю, что они смогут пойти на пользу. Николай Павлович ценил преданность Бенкендорфа, но он не потерпел бы, чтобы эта преданность переросла в слепую ненависть или неоправданную жестокость, которая бы пагубно влияла на его верного слугу. Даже если эта ненависть к столь "дерзкому" и "глупому" писаке как Пушкин. Баланс, вот что было важно. Умение держать бразды правления твердой рукой, но при этом не перегибать палку, не доводить ситуацию до абсурда. И Бенкендорф, как опытный и проницательный царедворец, должен был это понимать. – Пушкин смел, дерзок. Весьма смутная персона, способная доставить немало хлопот. Однако мне интересно ваше мнение. Как вы считаете, есть ли у нас шанс извлечь пользу из его рукописей? Хитрый взгляд голубых глаз вновь устремился к Александру Христофоровичу Бенкендорфу. Сегодня происходило нечто странное: прежде Николай Павлович не был столь разговорчив и учтив. Пронзительный взор Императора, кажется, забирался в самые дальние уголки души, выворачивая ту наизнанку в попытке найти что-то своё. Но чем же Бенкендорф сегодня столь сильно заинтересовал его высочество? Подобное количество внимания к своей персоне вызывало как лёгкую тревогу, свойственную всем военным людям, что привыкли продумывать наперед все ходы и события врага, так и чрезмерную благодарность. Что может быть лучше, чем обмениваться мыслями со своим правителем, чье мнение и слово не вопрос, а утверждение, не просьба, а приказ, и не хрупкое уточнение, а нерушимый закон. Осмелиться спросить о природе такой разговорчивости Императора Бенкендорф не решился, решая насладиться компанией мужчины сполна, прежде чем его снова выставят прочь и пошлют к прочим канцелярским крысам, что не редко позволяли себе долго сверлить не проницательного Александра острыми взглядами. Французский язык, коим в совершенстве владел Николай Павлович, каждый раз приятно ласкал слух, заставляя прокручивать сказанное им ещё несколько раз в голове, и не потому, что Бенкендорф плохо знал язык лягушатников, а потому, что подобные изречения его величества хотелось смаковать, как хорошее вино, не иначе. — Leichtfertigkeit. — Вновь на немецком произнес мужчина, чуть пренебрежительно кивая головой. (Легкомысленность - нем.) На самом деле у этого слова было продолжение, которое почти сорвалось, но вовремя было прервано без потери внешнего вида и хоть какого-нибудь знака. Продолжение, звучавшее не иначе как: «Я знаю всего лишь одного человека, коему дозволено пренебрегать земными правилами. И это далеко не Пушкин». Немного вульгарное выражение, по мнению Бенкендорфа, не имеющее права на огласку и имеющее немного двоякий смысл. Но что больше всего продолжало удивлять шефа жандармов, так это учтивость и все та же забота, с коей Император обращался к своему верному псу, и на что получил поклон. Чуть ниже обычного, стоит заметить, как показатель чрезмерной благодарности. — Определенно есть. — Без доли смятения или задержки произнес граф, от чего его тон показался даже немного воодушевленней, чем обычно. — Его слог въедлив, его сюжеты интересны, но он не знает границ. Если направить его, установить границы и дать время пообвыкнуть — он начнет писать то, что будет на пользу как отечеству, так и простому народу. Не стоило думать, что Бенкендорф и впрямь ненавидел писателя. Он находил его строчки притягательными, манеру повествования весьма не скудной на приземистые и величественные обороты, и, несомненно, видел душу во всем том, что делал поэт. Но клетки ему и вправду не хватало. Да, она бы немного поубавила рвения, слегка придушила бы творческий полет фантазии, но такова была цена цензуры, которая так или иначе обрушивалась на рукописи поэта. Уже не первую неделю молодой Император обращал внимание на необыкновенную учтивость, проявляемую шефом жандармов. Государя поражала та трепетность и добросовестность, с коими Александр исполнял возложенные на него обязанности: будь то контроль, расследование дел о взяточничестве или иные государственно важные поручения. Бенкендорф, казалось, всегда выказывал особенное внимание к особе Императора, однако его действия отличались от обычного служебного рвения. Николай Павлович понимал: для этого человека должность — не просто высокое положение, а нечто большее. Поначалу это вызывало в душе Государя смешанные чувства, но со временем сомнения уступили место глубокой признательности за столь преданное служение Российской Империи и её монарху. Каждый здесь, несомненно, был готов отдать жизнь за своего предводителя, но Николай чувствовал: лишь Александр сделал бы это без тени колебания или страха. В нем было нечто иное, некая безусловная верность. Коленька не скрывал от себя, что эти мысли сладостно умиляют его душу. Приятно осознавать, что рядом находится столь надежный человек, обладающий глубоким пониманием многих вещей. Да, он полагал, что знал это, хотя, быть может, лишь убеждал себя в справедливости собственных предположений. — Wahr, in vollem Maße, — проговорил Николай Первый, с легкостью переходя на немецкий язык. (Верно, в полной мере.) Государю редко случалось прибегать к иноземным изречениям в обществе своих слуг, но сегодня Александру Христофоровичу Бенкендорфу открылась вся глубина познаний Государя в языках. Каждая фраза звучала как выдержанное вино, услаждая душу после долгого и утомительного труда. Идеальное произношение, ровное дыхание, и эти сладостные уста... Николай Павлович мягко улыбнулся, устремив взор в сторону теннисного корта. — Я ценю глубину ваших мыслей. С таким подходом нашу империю ждет блистательное будущее, — промолвил Император, продвигаясь вперед. Голос его звучал властно, но взгляд словно помимо воли скользил по его осанке. Мундир идеально сидел на его плечах, подчеркивая силу спины, осанку и изящество юного государя. Стройные ноги, облаченные в алое, уверенно несли его вперед. Лучи солнца играли в его пшеничных волосах, обращая их в венец из золота. В его облике было величие, превосходящее всех его предшественников... — В творениях Александра Пушкина заключены душа и величие, которые мы должны направить во благо России. Это дело я смею доверить именно вам. Карие глаза, видевшие много красот и прекрас этой жизни, с необычайным удовольствием внимляли каждому жесту, каждому слову и каждому взгляду Императора, словно тот был самым настоящим святым, сошедшим с небес к грешнику, недостойному видеть свет божий. Возможно, это и вправду было так, но разве сердцу прикажешь? Разве мог он, верный поданный его величества, отвернуться, уйти, бросить Императора? Ни за что. И похвала, в который раз сошедшая с уст его высочества, вынуждала мужчину вновь и вновь склонять ровную спину в поклоне. Ведь того требовал устав. Ведь это было частью этикета. Ведь Саша не мог найти слов, чтобы поблагодарить царя так, как отразить всю глубину своего восхищения и подлинности чувств. Да и дозволено ли ему это было? Слуги — молчаливые существа. В их права не входит дозволенность открывать рот без разрешения, точно так же, как и смотреть на Императора, включая всех прочих, если к ним не обращались. Александр, в отличие от них, мог позволить себе смотреть в глаза наследнику престола, говорить, что-то предлагать и даже, при необходимости, докасаться. Но даже этого ему не хватало. Будь они одни — он бы ещё сказал что-то, но в окружении посторонних язык наливался свинцом, а слова, сказанные Императором, не требовали ответа. Это была законченная мысль, и поклона вполне хватило, чтобы полностью поддержать ее. Может, Бенкендорф и не хотел молчать, понимая, что сейчас их беседа, стоит заметить, — явление редкое, полет вновь закончиться и случиться вновь совершенно не скоро. И речь шла именно про беседы, а не про те переброски несколькими фразами или чистым разговором по работе, где требовались не любезности, а четкое понимание дела. Но все хорошее имеет свой срок, так что и это чудное мгновение, видимо, решило подойти к концу. Сейчас император наверняка скажет, что у него дела, и попрощается с Александром, оставляя того с канцелярскими крысами и прислугой. Вот ведь смешно, правда? Кабинет Бенкендорфа находится так близко к его величеству и одновременно так далеко, что пересечься случайно ни разу не выходило. Каждый из них занятой человек, но разве это можно объяснить сердцу? Разве можно доказать душе, что во время наваливающейся усталости не следует думать о Романове? Нет, это бесполезно. Потому граф уже смирился, обдумывая планы на ближайший остаток дня, в которые первым пунктом входил холодный компресс на голову. Несколько часов он точно проведет на диване у себя в кабинете, а уже после вернётся в общий кабинет и примется за работу на благо отечества. Голубые глаза, купавшиеся в лучах восходящего солнца, сияли неземной чистотой, словно искусно ограненные хрустальные самоцветы. Николай всегда выделялся среди своих братьев не только статным телосложением, но и редкой, почти ангельской красотой. Сейчас, устремив взор к заиндевевшим оконным стеклам, он словно отстранялся от мирской суеты, предаваясь глубоким раздумьям. В его взгляде читалась внутренняя сила, соединенная с нежной меланхолией. Казалось невероятным, что этот юноша, сочетавший в себе изысканные манеры и твердый нрав, в прошлом молодой наследник был воспитан в строгих традициях, чтобы стать военным деятелем, но судьба решила сделать иначе. Именно эта закалка и недюжинный ум позволили ему взойти на Российский престол. — Я, верно, задерживаю вас, — голос Романова, нарушивший тишину, звучал мягко и бархатисто, словно прикосновение шелка. В нём чувствовалась скрытая мощь, но в то же время и удивительная деликатность. Государь обернулся к своему слуге, одарив его добродушным взглядом, в котором угадывалась легкая улыбка. Отчего сегодня он столь благосклонен? Неужели визит Александра Сергеевича Пушкина так взволновал его воображение, пробудил новые, грандиозные планы и мечты о величии России? Разгадать эту загадку было не под силу никому. В душе Императора всегда кипели страсти, скрытые за маской царственного спокойствия. — Полагаю, следует приступить к работе, — произнес он, не вопрошая, но повелевая с мягкой уверенностью, присущей лишь истинным монархам. В голосе его чувствовалась воля, способная покорять сердца и направлять целые народы. Сей тон не оставлял места для возражений. Николай всегда отличался исключительным чувством долга и ответственностью. Его день начинался с первыми лучами солнца, а заканчивался далеко за полночь. Заботясь о процветании государства, он не щадил себя, забывая об отдыхе и сне. На его плечах лежала не только собственная судьба, но и судьбы миллионов подданных, населявших бескрайние просторы Российской Империи. Он жаждал оставить след в истории, принести пользу своему народу и укрепить величие России. Меньше всего Николай Павлович желал ухудшить положение дел, потому относился к каждому решению с особой тщательностью и вниманием. Не прошло и нескольких мгновений, как высокая фигура Романова приблизилась к дверям, готовая покинуть зал. — Граф, зайдите ко мне сегодня, как освободитесь от дел, — произнес юный Император, обернувшись, и оставил Александра Христофоровича наедине со своими мыслями, исполненными трепета и предчувствия грядущих событий. Божественная красота наследника Российского престола, чьими чертами граф готов был любоваться всё свое свободное время, являлась одним из самых тяжёлых его орудий по отношению к Бенкендорфу. Тяжёлых и жестоких. Слишком жестоких. Всё величие этого человека, вся его неземная красота, всё это сковывало графа неразрывными цепями, отчего даже самый недалёкий слуга мог бы понять, что сейчас его сиятельство откровенно любовалось императором. Но вряд ли кто-то из этих неучей увидел бы в этом что-то большее, чем отеческую привязанность. А ведь именно это и видело большинство. Видело то, что граф имел к юному Романову отцовскую любовь и переживал за него, как отцы переживают за сыновей. Но сам шеф жандармов, глядя на эту утончённую фигуру, изысканные черты лица и сияющие небесным светом глаза, желал лишь подойти и прикоснуться. Проверить, подлинно ли то, что видят его глаза, и не обманывают ли те его. В реальность Александра вернул голос правителя, что подобно оплеухе ударил в голову, вновь вызывая ноющую боль в районе ушиба. Реальность, жестокая реальность. Мир, где это божественное создание ускользает от его рук каждый раз, словно назло оставляя после себя лишь скребущее чувство неудовлетворённости. Эта птица высокого полёта никогда не обратит внимание на волка, бегущего след ей и готового перепрыгнуть обрыв, лишь бы лицезреть её величие.