Верность, омраченная любовью

Собственный кабинет встретил Бенкендорфа тишиной и одиночеством. В общем кабинете сидели его помощники, но работать там не было никакого желания. Голова всё продолжала гудеть, а пальцы уже полноценно нащупывали синяк, который ничуть не красил великолепный профиль графа. Потому был вызван дворцовый лекарь, что недовольно бранил нерасторопность Бенкендорфа в этом деле. Вызови он его сразу после удара — синяк был бы куда меньше, и мучиться бы графу не пришлось. Но что сделано, то сделано. После ухода врача генерал так и остался лежать на диване под грузом холодного компресса и мази, намазанной аккурат под ним. Ещё один совет, что был дан Александру Христофоровичу, это постараться поспать хотя бы пару часов, чтобы мазь впиталась, а шишка успокоилась. Это, как ни странно, Бенкендорфу удалось лучше всего. Наверное, сказался матч по теннису и прошлая бессонная ночь, прошедшая за сортировкой документации и прочих мелких дел, образовавших вместе снежный ком, свалившийся на голову графа в один момент. Пробуждение генерала от кавалерии произошло почти в без пятнадцати минут двенадцать ночи, когда все придворные уже отправлялись спать, кухня закрывалась, а гвардейцы вот-вот должны были смениться на посту. Спросонья мужчина даже поначалу и не понял, где находится, но осмотревшись по сторонам и заметив знакомые портреты, сразу пришел в себя, принимая сидячее положение и роняя уже тёплый компресс. Ещё немного, и штаны оказались бы испачканы водой, но руки вовремя словили влажную тряпку и без церемоний бросили ее в тазик с водой, стоящий рядом с диваном.  Память прошибло ровно в тот момент, когда граф уже собирался закрывать кабинет и идти домой, откладывая дела на завтра. Император ведь просил зайти его! Но позволительно ли время? Впрочем, если кабинет будет закрыт, графу придется придумывать извинения, которые он скажет его величеству завтра. Шаг за шагом раздавались еле слышным эхом по пустым коридорам, где давно потушили свечи и где был лишь он — Александр Христофорович Бенкендорф. Пожалуй, кто-то другой на его месте уже не осмелился бы идти к его Романову, но шеф жандармов, как известно, отличался особой храбростью, и если правитель возжелает его покарать, граф примет это со всем достоинством и честью, смиренно склоня голову. Двери Императорского кабинета, пред которыми весьма резко остановился военный, вызвали в нем предвкушение, но никак не страх. Потому и рука, без всяких перстней иль других украшений, осторожно легла на ручку и дёрнула ту в попытке открыть дверь и зайти внутрь. О стуке Бенкендорф, находясь больше в волнении и не отошедший ото сна, благополучно забыл. Покинув зал, Николай Павлович Романов, не теряя ни минуты, направился решать государственные вопросы. Его ожидал прием министров с докладами о положении дел в стране. Обычно такие аудиенции длились около часа, но сегодня обсуждение затянулось на долгих два. Воздух звенел от напряжения. После каждого доклада Император обрушивал на докладчиков град вопросов, ибо не удовлетворялся качеством представленной работы. Идеальность во всём он видел лишь в одном человеке — Александре Христофоровиче Бенкендорфе, чей ум и преданность казались ему даром свыше. Остальные же, к его глубокому сожалению, не обладали сим "даром". После утомительного словесного поединка Николай удалился в свой кабинет, где его ждали горы документов. Их количество казалось несусветным, но вполне реальным — бремя власти с каждым днём становилось всё тяжелее. Время от времени, отрываясь от бумаг, он невольно бросал взгляд на дверь, словно подсознательно ожидая увидеть в дверном проеме фигуру шефа жандармов. В последнее время жизнь молодого государя изменилась до неузнаваемости, и причиной тому было не только увеличение объема работы. После оглашения манифеста его Величеству пришлось столкнуться с множеством проблем, главной из которых стало восстание декабристов — кровавый эпизод, в котором участвовал и близкий друг Александра Сергеевича Пушкина, Иван Пущин. Меры предосторожности во дворце были усилены до предела. В гвардейцы отбирались лишь самые достойные, проверенные и преданные люди. То же касалось и прочих слуг — преданность государю ставилась превыше всего. Предавшись тягостным раздумьям, Государь вновь погрузился в работу, забыв о времени и пропустив обед и ужин. Тишина кабинета нарушалась лишь тихим шуршанием пергамента и мерным тиканьем часов. За окном сгущались сумерки, а он всё продолжал трудиться, не жалея сил, ибо понимал, что на его плечах лежит огромная ответственность за судьбу великой державы. Время тянулось мучительно медленно. Минутами ранее Император отправил последних, еще не покинувших посты, слуг за чаем, а затем отпустил и их, даровав долгожданный отдых. Казалось, ожидание было напрасным, но вдруг, без предупредительного стука, двери кабинета распахнулись, и тусклый свет коридора высветил в полумраке знакомое лицо. Александр Христофорович. — Мне доложили, что после посещения лекаря вы не покидали своего кабинета, — произнес Император. В голосе его не звучало ни малейшего упрека, лишь едва уловимая усталость и нотка облегчения. Николай Павлович внимательно вглядывался в лицо своего слуги, пытаясь понять его состояние. Как оказалось, молодой Государь был осведомлен о визите лекаря и о том, к каким последствиям привел их недавний теннисный матч. Казалось, Император чем-то недоволен. Нет, не поздним визитом, а тем, что Граф не обратился за помощью сразу. Но винить кого-либо в произошедшем было бессмысленно, разве что самого себя. Николаю следовало уделять больше внимания самочувствию своего приближенного. Сейчас он поднялся из-за стола, словно ожидая чего-то. — Вам стало лучше? — произнес он, устремив пристальный взгляд на шефа жандармов. Кабинет Николая Первого дышал сдержанной роскошью. Темные шелковые стены, массивные книжные шкафы... Но взгляд неизменно привлекал столик у окна. Там, среди бумаг и государственных забот, царили мир и покой: серебряный чайный сервиз и застывшая шахматная партия. Чай и шахматы – отдохновение и стратегия, два символа, оберегавшие кабинет Императора. Оба предмета ожидали своего часа. Когда дверь поддалась под нажимом, Бенкендорф на мгновение даже немного удивился, но на лице этого не показал и мгновенно устремил свой взор на его величество, что восседали за своим рабочим столом со всей отдачей работе. И вновь внутри расплылось тепло, какое вызвал лишь Коля. На сей раз вызвано оно было трудолюбием, какое выказывал Император. Таких людей граф безмерно уважал и считал лучшим показателем понятия «ответственность». Осведомленность его величества слегка поразила военного, но в то же время чему удивляться? Если бы лекарь посещал Романова, граф узнал бы об этом ещё до того, как узнал бы сам врач. Впрочем, если уж Николай Павлович в курсе, значит и отговорки более не нужны. — Ваша осведомленность, признаться честно, удивила меня, Ваше Величество. — Сдержанно улыбнувшись, произнес шеф жандармов, кланяясь своему правителю. — Надеюсь, я не отвлёк вас от чего-то важного? Выпрямившись и закрыв дверь, генерал прошел вглубь кабинета и остановился пред столом Его Императорского Величества, вслушиваясь в лаконичную речь с нотками беспокойства и усталости. Имей он возможность, отправил бы Императора в опочивальню спать, проследив за тем, чтобы тот и вправду уснул, набираясь сил для завтрашнего дня. Но таковых привилегий у него не было, да и не отец он Императору, чтобы диктовать, кто и когда ему делать. — Благодарю за беспокойство. Компресс более чем снял головную боль, так что сейчас мне уже куда лучше. — Сдержанно ответил граф, смотря на Императора внимательным взглядом, словно тот мог что-то утаить от своего верного пса. — Так зачем же вы хотели меня видеть? — Вопрос, вертящийся в уме с того самого момента, как Александр Христофорович покинул теннисный корт, наконец был озвучен. Да и чем быстрей они перейдут к делу, тем быстрей смогут закончить и разойтись по делам. По крайней мере, граф намеривался отправиться спать дальше, но уже в свои покои. На мягкие перины, в одиночестве и холоде. Пожалуй, только в холоде шеф жандармов и мог спать, мучаясь от бессонницы в знойные июльские ночи. — Ни в коем случае, — искренне возразил Император, и в голосе его не было и тени фальши. — Да и, признаться, это я попросил вас зайти. В ответ на удивление, промелькнувшее в глазах собеседника, Государь лишь слегка кивнул, словно подтверждая справедливость сказанного. В кабинете воцарилась умиротворенная тишина, нарушаемая лишь мерным стуком июльского дождя, барабанившего по стеклам. Момент, казалось, был создан для умиротворенной беседы. Лишь ночью во дворце наступала долгожданная тишина, стихала суета улиц, смолкали разговоры в коридорах и кухонных покоях. Время словно замедляло свой бег, даруя возможность передохнуть от нескончаемых государственных забот. Николай понимал, что сейчас, возможно, не самое подходящее время для задуманного разговора и совместного отдыха. Оба они изрядно утомились за последние дни, полные напряженной работы и сложных решений. Тем не менее выгонять своего верного помощника Император не собирался. Александр Христофорович был ему не просто слугой, а тем человеком, на чьи плечи ложилась огромная часть забот о государстве. Выразить благодарность, пусть и молчаливым присутствием, было малым, что мог предложить ему Государь. — Das ist großartig. – молвил Государь, поднимаясь со своего места. (замечательно - нем.) — С момента моего восшествия на престол вы внесли неоценимый вклад в укрепление нашей империи, а также не раз являли мне поддержку и помощь, — начал Николай Павлович, стоя напротив своего собеседника. В его голосе звучала искренность, а ровный, спокойный тембр словно ласкал слух. В эти минуты он казался ангелом, спустившимся с небес. Лишь оставшись наедине со своим верным соратником, Император впервые позволял себе быть более открытым и разговорчивым. — Однако за всё это время, — продолжил он, — я, к стыду своему, так и не выразил вам должной признательности за вашу бесценную помощь, проявив тем самым долю непростительного невнимания. Закончив говорить, он слегка замялся, словно подбирая слова. — Оттого мне и захотелось пригласить вас к чаю и сразиться в шахматы, если, конечно, ваши силы позволяют вам это, — добавил он, с надеждой глядя в глаза Александру Христофоровичу. Если бы не умение слушать до конца, привитое его отцом, Бенкендорф бы оборвал Императора ещё после слов «я, к стыду своему». Ангел, подобный Николаю, не должен был даже допускать и мысли, что ему следует чего-то стыдиться. Он — венец власти, показатель русской красоты и необычайно широкой души человек, показывающий всю русскую натуру. Такому человеку, как он, подобного рода речи были противопоказаны, а дай Александру волю — он бы и вовсе запретил государю такое произносить. Но разве можно что-то запретить тому, кто ближе всех к Богу? Разве можно перечить тому, чьими устами живёт народ? И разве мог он, потерявший голову, душу и сердце от этого мальчишки, что-то ему говорить? Верно — не мог. Никто не мог, кроме Господа Бога. Только пред ним все равны. Но здесь и сейчас, на бренной земле, полной грехов, выше всех был только этот ангел, чьи уста напоминали острое лезвие, что с каждым новым словом резало сердце графа на живую. Хотелось взять его за руку, притянуть к себе, на худой конец поцеловать. Накрывая эти сладкие юношеские уста и заставить умолкнуть хотя бы таким способом. Но всё, что мог в этой ситуации сделать Александр, — так это согласиться на шахматы. Говорить что-то наперекор и перечить государю он не посмеет — характер и долгие годы службы не позволят. Да и смысл? Он либо разгневает правителя, либо затянет все это в перепалку, тратя силы Николая Павловича не на то, что следовало. — Я приму за честь сыграть с вами, ваше величество. — Уста Бенкендорфа неожиданно касается лёгкая улыбка. Такая неожиданная и мягкая, словно это не Саша улыбался. Лицо графа в целом подобрело, то ли после сна, то ли от этой самой улыбки, то ли и вовсе от приятной компании государя. Повернувшись к столику, глаза военного зацепились за доску с сервизом, от чего в памяти всколыхнулись воспоминания из с отцом партий. Да, пожалуй, шахматы — это одна из тех игр, что никогда не надоедала мужчине. И тот, словно ощутив раскрепощенность, без задней мысли двинулся прямиком к ней, усаживаясь в кресло за сторону черных. Весьма интересная деталь, что граф отдал белых Романову, словно подчёркивая то, что он ангел, а ангелы, как известно, часто изображались в белых одеяниях. — Bitte setzen Sie sich, — произнес Николай Павлович, и из его уст вновь полилась немецкая речь, словно услаждающая слух мелодия. (Пожалуйста, садитесь.) До сего момента молодого Императора терзали сомнения о том, насколько верен его поступок. С одной стороны, с детства он слышал от многих влиятельных особ, что чрезмерное сближение со слугами может быть опасным. Человек не может быть уверен в ком-либо так, как в самом себе, а предательство испокон веков преследовало монархов, словно тень. Однако нынешний Государь не желал безоговорочно соглашаться с подобным утверждением. Разумеется, осторожность не помешает, необходимо тщательно подбирать окружение, слуг и приближенных, но разве Александр Христофорович Бенкендорф хоть раз дал повод усомниться в своей преданности? В памяти не всплывало ни единого подобного момента. Значит, исключения всё же бывают. Прошло не более минуты, и высокая фигура его Величества уже уютно расположилась в кресле за столиком с шахматами и чайным сервизом, избрав сторону белых фигур. Любезность была проявлена, правила этикета соблюдены. Игра началась. Первый, весьма незамысловатый ход был сделан со стороны Николая, словно приглашение к неспешному диалогу. — С момента кровавого восстания декабристов прошло уже около полугода, — Император решил нарушить затянувшееся молчание и заполнить тишину. — Вы, Александр Христофорович, неоднократно принимали участие в его расследовании. Что вам известно о мятежнике Иване Пущине, за которого был готов поручиться Пушкин? Шахматы — это в первую очередь стратегия. И стратегий в этой незамысловатой на первый взгляд игре — несоизмеримое количество. Каждая стратегия имеет название, отличительную черту и прочие, мало известные широкому кругу людей факторы. Отец Александра учил его многим стратегиям. Показывал хитрые приемы и даже один раз научил мухлевать. Правда, потом больно ударил по рукам, стоило юному Сашеньке попытаться провернуть подобное. Обосновал это отец тем, что сначала юному Бенкендорфу следовало вырасти, отучиться, отстоять отечество и только потом заиметь право иногда играть не по правилам. Да и то только с людьми, в чьих намерениях и правдивости ты сам сомневался. Мухлевать с Императором не хотелось, тем более что у них всего-навсего дружеская партия, не ограниченная временем и надсмотрщиками. Да даже будь это дуэль — граф бы все равно не поддался соблазну и посмел идти против государя. Как и говорилось ранее, первый ход мог рассказать все о тактике противника. Это, к слову, была ещё одна причина, почему Александр не желал начинать первым. Отдать советнику первый ход, позволить оступиться, заставить раскрыть карты — вот он, настоящий пылкий интерес. А на тактику самого Императора всей России-матушки хотелось посмотреть вдвойне. Ранее им не удавалось вот так поиграть, но сейчас, раз уж Коленька сам предложил, разве граф был в праве отказаться? Конечно нет. Тем более что за этим столом они были ближе всего, чем когда-либо сидели, и, казалось, могли легко дотянуться до коленей друг друга. Александр в который раз одернул себя, приковывая взор к чужим устам и не в силах сопротивляться тем мыслям, что нахлынули на него, словно шторм на корабль. Сегодня его слишком часто мучили мысли об Императоре, а сейчас его мозг и вовсе подкидывал мысли, которых быть не должно. Похоже, Александру пора было наведаться в театр и присмотреть себе какую-нибудь «Афродиту» или «Джульетту», готовую продаться за новые сережки или ожерелье, благо для графа подобное было пустяком. — Пущин? — чуть заинтересованно поинтересовался Бенкендорф, мысленно пытаясь вспомнить всю информацию о нем. — Мною было установлено, что Иван Пущин являлся членом Северного общества декабристов и активно участвовал в его деятельности. Он был одним из ближайших друзей и единомышленников Кондратия Рылеева, одного из лидеров восстания. — Спокойно донес до Николая мужчина, поднося это не как доклад, а скорей как рассказ или изложение фактов. — На данный момент Следственная комиссия во главе со мной и под надзором III отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии уже вынесла предварительный приговор Пущину, признав его виновным в государственном преступлении и приговорив к смертной казни. Однако этот приговор ожидает и подлежит утверждению лично вами, ваше величество. В мраморных залах Зимнего дворца, где отблески хрустальных люстр играли на полированной поверхности шахматных досок, разыгрывались не просто партии, а целые судьбы. Шахматы в королевской семье были больше, чем игра – это был ритуал, зеркало, отражающее характер и потенциал будущих правителей. Каждый ход, каждое решение на клетчатом поле рассматривалось сквозь призму государственной стратегии, воспитывая в юных наследниках хладнокровие, дальновидность и умение просчитывать последствия своих действий. Одни, подобно опытным полководцам, строили неприступные оборонительные редуты вокруг своего короля, оберегая его от любой угрозы, символизируя тем самым приоритет стабильности и безопасности государства. Другие, движимые юношеским пылом и жаждой быстрой победы, бросались в безрассудную атаку, нередко жертвуя фигурами ради мимолетного преимущества, тем самым демонстрируя импульсивность и склонность к риску. В мире царской роскоши и привилегий Николашке не хватало простого детского счастья – общения со старшими братьями. Алексей и Константин, старше его на девятнадцать и семнадцать лет соответственно, смотрели на Николая как на маленького ребенка, недостойного их внимания. Их интеллектуальные поединки на шахматной доске проходили без участия младшего брата, оставляя его в одиночестве наблюдать за бесшумной, но напряженной борьбой фигур. Изредка отец, император Павел, находил время, чтобы приобщить сына к тайнам древней игры. В эти редкие моменты шахматная доска оживала, каждая фигура обретала свой характер, а черно-белые клетки превращались в поле битвы, где разыгрывались сложные стратегии. Но эти вспышки отцовского внимания были слишком коротки, да и происходили они на 5-ом году жизни мальчика, ведь вскоре Император умер и Николай вновь оставался один, сжимая в руках холодное дерево фигур, символизирующих недоступный мир взрослых игр. Однако, с годами, что-то изменилось. Детские обиды сменились пытливым интересом, а равнодушие к шахматам переросло в настоящую страсть. Николай начал самостоятельно изучать сложные комбинации, анализировать партии великих мастеров, и вскоре превратился в искусного игрока. Шахматная доска, когда-то символ его одиночества, стала для него полем интеллектуальных побед, отражением его взросления и формирования характера. В тишине своей комнаты, склонившись над клетчатым полем, он находил утешение и удовлетворение, развивая в себе те самые качества – стратегическое мышление, терпение и хладнокровие, – которые так ценились в будущих правителях. В данной дружеской игре Император решил походить 1.Кf3. Этот ход, называемый "ходом Рети", не сразу контролирует центр доски так явно, как ходы пешками, но он имеет свои преимущества: белые сразу развивают сильную фигуру, контролируя важные центральные поля (e5, d4, g5). В зависимости от ответа черных, белые сохраняют гибкость в построении дальнейшей стратегии. Ход Рети не привязывает белых к конкретному плану. — Виновность Ивана Пущина неоспорима, — Он сделал паузу, задумчиво глядя на графа, словно ожидая ответа на вопрос, который еще не был задан. — Казнь, несомненно, положенный приговор для преступника первого разряда. Однако лишив жизни Пущина, мы лишимся и пера Пушкина, слог этого, каким бы он ни был поэта, мог бы послужить нам верой и правдой. Несмотря на серьезность обсуждаемого вопроса, атмосфера в кабинете была на удивление легкой, лишенной привычной официальной чопорности. Казалось, император и граф вели не государственный разговор, а беседовали как давние знакомые, взвешивая все «за» и «против» сложной дилеммы, решение которой могло повлиять не только на судьбу одного человека, но и на будущее империи. — Приговором Ивана Пущина станут пожизненные каторжные работы. Ekaterina ||: — Очень милосердно с вашей стороны, Император. — Склонив голову в одобрительном жесте, произнес граф, пока его глаза наконец оторвались от лица его величества и обратились к полю битвы. — Вы начали с коня, очень интересно. Ход, что сделал Император, был прекрасно знаком Александру. Это действительно распространенный и гибкий дебют, и если шефу жандармов не изменяла память, то назывался он «дебют Рети» и в какой-то мере являлся очень гуманным ходом для начала партии за белых. Однако, вместо высказывания своей догадки, как вы успели заметить, граф лишь весьма скудно озвучил ход, сделанный Николаем, словно его познания в этой игре были малы, не говоря уже о знании названий дебютов и защит. Христофор Иванович Бенкендорф, покойный отец Александр Христофоровича, за нередкими партиями в шахматы учил сына, как тому тогда казалось, одной из важнейших мудростей, о которой многие глупцы наивно забывали. А мудрость та была в том, что даже зная о сопернике всё или понимая, что соперник тебе не ровня, никогда не показывай ему это. Чувство превосходства, словно морфий, застилало глаза любому, а потому это могло пойти на руку и сыграть против него самого. Важной частью этой мудрости, не стоит таить, было и умалчивание о собственных способностях. Только человек с непомерным эго или нарциссическим нравом мог сразу начать говорить о тактике противника, тем самым давая понять, что его тактику раскрыли. Подобное, как нетрудно догадаться, заканчивалось сменой тактики, а значит, и проигрыш подбирался всё ближе к глупцу. Мудрость отца Саша использовал не только в шахматах, но и в бою. Пусть лучше враг будет думать, что превосходит их и легко загонит в ловушку, нежели прознает о готовящейся засаде и избежит ее. Пальцы графа, давно не чувствовавшие под собой твердость мушкета и натирающиеся теперь лишь о перо, с особым спокойствием взялись за пешку, передвигая ее вперёд. D5. Точно такой же неоднозначный ход, коим пошел Император. В воле Бенкендорфа было как претендовать на центр с таким ходом, так и готовиться к разного рода защите. А вариаций защиты с таким началом было более чем достаточно.  Сейчас, какими бы Александр и Николай не были приятелями, на шахматной доске они в первую очередь соперники. И если подключить фантазию, то вполне не сложно будет представить графа на троне, в черных длинных одеяниях, с увесистой блестящей короной, чьи острые пики, словно выточенные прямо из ледяного гранита, готовы были проткнуть любого, посмевшего к ним прикоснуться. С грузным взглядом, в котором не сложно прочитать все рвение к бою и беспощадностью, с какой черные фигуры готовы были наступать, Александр смотрелся бы очень величественно и пугающе. Но это лишь фантазия, не имеющая ничего общего с реальностью. Ведь здесь и сейчас глаза верного императорского пса были наполнены спокойствием и добротой, какую Бенкендорф смел показывать только лишь Императору и своим дочерям, что были ещё совсем крохами и жили с матерью не так далеко от центра столицы в Петербурге. Наверное, Александру следовало постыдиться тех мыслей, что наведывались ему в сознание с регулярной частотой после встреч с его величеством хотя бы потому, что у него была семья. Но разве семья для кого-то в их время это великая проблема? Возжелай Александр углубиться в то, чем занята его милая жена на балах и в то время, как супруг ее вечно подле Императора, наверняка нашел бы пару связей с какими-нибудь почетными людьми. Какой юноша не захочет оказаться у богатой дамы под крылом? Наверное, только тот, что сначала поинтересуется, кем является ее муж. Правда, после ответа наверняка сбежит, только заслышав фамилию «Бенкендорф». Да и ведь женихи, что положат глаз на его дочерей, будут с опаской просить их руки, особенно в присутствии самого Александра. Впрочем, граф не стремился лезть в дела его девочек, оставаясь довольным их заслугами и тем, насколько у него красивое потомство. Жаль только, ни одного мальчишки так и не родилось. Ни одного представителя мужского пола, какого он мог бы обучить всему, что знал и с кем мог бы съездить на охоту. Не девушек же брать с собой, верно? Тем более не женское это дело в руках ружье таскать. Потому охотиться Бенкендорф отправлялся либо один, либо с товарищами, коих было всего ничего. Собак он никогда не брал, отдаваясь на волю природе и погружаясь в нее с головой. — А вы решили выбрать практичную пешку. – опустив взгляд на доску, подытожил Николай Павлович. Пешка d5, словно воин, выдвинутый вперёд, занимает ключевую позицию в центре поля. Этот смелый шаг бросал вызов белым, перекрывая им путь к сердцу чёрной империи. Он словно воздвигал барьер, разделяющий армии, и возвещал о начале ожесточенной борьбы за контроль над жизненно важным пространством. В этом движении пешки чувствовалась скрытая угроза, готовность к контрнаступлению, обещание бескомпромиссной битвы за каждую клеточку шахматной доски. Шахматная доска – это безмолвное поле боя, где каждое движение фигуры подобно слову в тайном языке. Раскрыть свои намерения противнику, в ходе комментариев – все равно что дать ему прочесть свои мысли, заглянуть в самую глубь стратегии. Подобно хитрому полководцу, скрывающему свои планы за завесой тумана, шахматист должен держать свои истинные цели в тайне, дабы запутать сопернику и заманить его в ловушку. Белые, словно опытный полководец, обдумывающий свой следующий шаг, продвинули пешку на c4. Этот ход, не столь дерзкий, как прямое столкновение в центре, таил в себе скрытую силу, подобно тихому течению, подтачивающему берега. Он не стремился к мгновенному захвату территории, но создавал прочный плацдарм для дальнейшего наступления, ограничивая пространство черных и закладывая основу для гибкой стратегии. Пешка на c4, подобно форпосту на границе вражеской земли, излучала спокойную уверенность и предвещала начало долгого и сложного противостояния, где каждый ход был бы продуман до мелочей, а победа досталась бы тому, кто сумеет лучше распорядиться своими силами. Это был ход не для любителей быстрых побед, а для истинных ценителей шахматного искусства, способных видеть скрытые возможности и строить дальновидные планы, так Николая Павловича заверяли с детства. Пока Император Николай Павлович был полностью охвачен игрой и стратегией, его верный пёс, Александр Христофорович, был охвачен им. Кажется, его совершенно не волновала битва, что разворачивалась прямо у него же под носом, не волновал дождь за окном, моросящий по крышам и отбивающий свой незамысловатый ритм. Его не волновала луна, скрытая за облаками, не волновали даже фигуры, что скоро заполонят всю доску. Единственное, что занимало мысли Бенкендорфа в эту ночь, это его величество. Нежные, ещё юношеские уста, что могли вести яростный спор со всеми министрами разом или тихонько шептать Александру на ухо о том, как прелестно танцевала девушка на сцене театра, когда они находили момент выбраться из дворца на премьеру. Графа завораживали эти изящные пальцы, невесомо передвигающие фигуры, эти глаза, сосредоточенные на партии, эти лукавые брови, сомкнутые к переносице. Мужчине казалось, он вот-вот потеряется в пространстве от столь близкого нахождения рядом его величества. Казалось, прочтет руку, и вот оно! Но он не посмеет. Вместо слов Александр опускает взор на доску и, заприметив ход государя, решается на грубый и в то же время агрессивный шаг. Dxc4. Черный воин, несущий под своим знаменем смерть, наконец проливает первую кровь. Кровь белых. И, решительно занимая клетку, обозначает на нее свои права. Тем временем пальцы Александра весьма чувственно подхватывают белую пешку, поднимая ее вверх, на уровень глаз Императора, и, словно бы дразня, крутят подушечками пальцев за круглую головку. Подобное действие сродни показательной казни или попытке показать, что первая фигура, покинувшая доску, принадлежит Николаю, а не Александру. Можно ли сие сочтить за дерзость? Вполне. Но Бенкендорф то ли нарочно, то ли ради забавы все же это делает, прекрасно зная, что это выходит за этикет шахмат. — Похоже, ваша армия несёт потери. Без талантливого полководца сложно, не правда ли? — Словно вдобавок к своему маневру произнес граф. Внезапно лукавые брови Государя слегка взметнулись вверх, а зрачки расширились, словно в предвкушении чего-то необычного. И вот, первая фигура покинула шахматную доску. Она принадлежала юному Императору, которому, вопреки его воинственному духу, за годы жизни так и не довелось побывать на настоящем поле брани. Лишь однажды, на заре юности, в возрасте семнадцати-восемнадцати лет, ему представилась такая возможность, но мечте не суждено было сбыться. То было во время Заграничных походов русской армии 1813–1814 годов, когда Николай, вдохновленный примером старших братьев и пылая жаждой славы, намеревался принять участие в военных действиях. Однако просьбы его были отклонены Императором Александром I, так же как и мольбы взять его на Отечественную войну 1812 года. Брат был непреклонен: Николашка еще слишком юн для подобных испытаний. Лишь в июне 1815 года, близ Бельфора, когда союзные монархи со свитой, в которой находились великие князья Николай Павлович и Михаил Павлович, подверглись обстрелу со стороны французских партизан, братьям довелось познать, что такое настоящий бой. Однако сию стычку едва ли можно было назвать полноценным боевым крещением. Но даже в момент сражения, когда решалась судьба его фигуры, взгляд Императора был прикован лишь к рукам Александра Христофоровича, что так ловко вертели шахматную фигуру за круглую головку. Движения его пальцев казались завораживающими, и подушечки дразнили наследника престола, но вовсе не перспективой поражения. Мысли Романова, что раньше были сосредоточены, теперь витали далеко от шахматной доски, унося его в мир тайных желаний и едва уловимых грёз, которые он никогда прежде не озвучивал. — Всё так. – без доли сожаления говорил Николай. – Но в жизни рядом со мной находится опытный генерал, так разве стоит мне переживать? И снова взоры двух драгоценных сапфиров коснулись военного, пока его рука, словно ведомая невидимой силой, перемещала фигуру на е3. Похоже, графу доставляет удовольствие эта игра всё больше. Особенно сильно ему нравится наблюдать за напряжённостью царя. Может, Бенкендорфу это лишь кажется, но они оба сейчас поглощены игрой, которая шаг за шагом накаляла атмосферу в кабинете его величества. Александру уж точно становилось слегка жарко, а глаза то и дело пробегались украдкой по фигуре государя, что элегантно устроился в кресле напротив. В горле чуть пересохло, и граф, словно забыв об этикете и о том, что первым любой напиток должно испить правящее лицо либо же хозяин дома, потянулся к сервизу. Чайничек осторожно подхватили под ручку и налили всего ничего в элегантную чашечку, больше подходящую для дам, любящих посплетничать либо же испить алкоголя в тайне от мужа и детей. Горячий напиток сразу же отдался паром, однако количество его было в разы меньше, чем если бы Бенкендорф налил хотя бы половину чашки. Изящные пальцы осторожно взялись за ушко и, подняв фарфор с подноса, поднесли к губам. Горячий напиток коснулся уст, передавая вкус ягод и отдаленные нотки мяты. Подобное неплохо бодрило, но с кофе, конечно, не сравнить. Стоило чашке опуститься обратно на поднос, как Бенкендорф произнес: — В жизни, но здесь и сейчас у вас нет помощников, так что стоит, ваше величество. — Тон графа приобрел наступательный характер, словно теперь не только действиями, но и словами он бросал вызов государю. — е5. Пальцы в такт словам обхватили фигуру и передвинули ту вперёд, словно желая достать до пешки государя и отправить ту следом за предыдущей вон с поля. Николай Павлович, известный своей приверженностью к традициям и строгому соблюдению этикета, обычно не терпел малейших отступлений от правил, вне зависимости от стажа или заслуг слуги. Казалось бы, сейчас он должен был одернуть Александра Христофоровича за столь грубое нарушение, за забытые церемонии... Но, к удивлению, в этот раз ничего подобного не произошло. Напротив, сей проступок забавлял Императора. Взгляд его не отрывался от изящных пальцев графа, бережно державших в своих руках дорогую фарфоровую чашку. Поговаривали, что этот сервиз был изготовлен по особому заказу, специально для Государя. Лукавство искрилось во взгляде Николая, а действия Бенкендорфа представлялись ему весьма увлекательными. Вряд ли кому-то удавалось узреть такого Николая. — Мне нравится ваша дерзость. – хитро улыбнувшись произносит обладатель престола, протягивая руку к шахматам. – е4. Несмотря на невыгодную позицию, Коленька старался сохранять привычное хладнокровие, напряженно размышляя над следующим ходом шефа жандармов. Впервые за долгое время перед ним сидел достойный противник, чьи познания в шахматном искусстве значительно превосходили его собственные. Здесь, несомненно, сказывались годы опыта, постоянная практика. Сделав очередной ход, изящные пальцы Императора неспешно потянулись к воротнику мундира, мучительно медленно расстегивая его. Сама элегантность и аристократическая утонченность воплощались в каждом их движении. Такую степень расслабленности и свободы вряд ли когда-либо доводилось видеть кому-либо из придворных, разве что, возможно, представительницам прекрасного пола. Освободившись от тесного ворота, Николай Павлович чуть откинулся на спинку кресла, демонстрируя миру свою аристократическую шею, белизною соперничавшую с самым дорогим жемчугом, — воплощение утонченности и благородства. Ответ на слова о дерзости застрял в горле, когда императорские пальцы потянулись к воротнику мундира. На подобное Александр даже и рассчитывать был не в силах, как завороженный наблюдая за открывшимся видом. Видом белой кожи, осторожного юношеского кадыка и... Всего императора. Такого доступного, спокойного и открытого. Казалось, весь его обворожительный вид был направлен на то, чтобы вновь и вновь бить в сердце Бенкендорфа, да так, чтобы то начинало трещать по швам. Лёд всё больше таял, зрачки слегка расширились, а пульс участился. Пришлось силой одернуть себя уже в который раз, отворачиваясь, словно бы генералу требовалось обдумать свой ход лучше, пока разум гнал в хвост всё то, что нахлынуло на графа. Когда же мысли немного прояснились, он вновь повернулся к его величеству и ответил на сказанные ранее слова: — А мне нравится ваша раскрепощенность в моем присутствии. Для меня это лучшая награда. — Сам Александр хотел произнести это более благородно, но собственные слова вырвались с новым вызовом, будто провоцируя ещё больше. — f6. Глаза Александра наконец опустились на доску, а пальцы с уверенностью передвинули пешку. Многие, с кем играл Николай Павлович, сейчас бы ужаснулись решению графа, называя его необдуманным и слишком рискованным. Что ж, что есть, то есть. Пешка на f6, будучи продвинутой, не имеет поддержки от соседних пешек. Тем более она ослабляет структуру пешек вокруг короля, делая его уязвимым. Ход f6 сам по себе открывает диагональ для белого слона на c1, естественно, после развития, что может создать давление на короля, особенно после рокировки. Только глупец мог пойти на подобный ход. Неужели ожидания императора оказались ложными и с ним сейчас играл обычный бездарь, которому лишь бы фигуры с доски забрать? Внезапно на лице Николая промелькнула хитрая улыбка, выдававшая его удовлетворение от собственных действий. Именно такой реакции он и ожидал от своего верного пса, что вот уже некоторое время не покидал младшего наследника Романовых. За последние месяцы совместные поездки и посещения театра стали чем-то обыденным по прихоти Государя, точно так же, как и прогулки в дворцовых садах. И всякий раз во время подобных увеселений охрана получала приказ держаться в отдалении. Император не желал видеть вокруг своей особы никого из слуг, кроме одного... Того, кто сейчас сидел напротив и был погружен в раздумья над шахматной доской. Все эти часы отдыха и развлечений, неизменно сопровождавшиеся присутствием Александра, были своеобразной игрой, в которой Николай испытывал и дразнил не только Бенкендорфа, но и самого себя. — Мой граф, неужели вы собираетесь поддаться? — едва пешка коснулась доски, Александр Христофорович ощутил дыхание ангельского голоса прямо над ухом. Император жаждал заглянуть в самую душу своего приближенного, раскрыть все тайны, что он так тщательно скрывал. И вот, будто случайно потянувшись за чайным сервизом, Николай оказался неприлично близко, и все из-за того, что сервиз изначально был подставлен вплотную к креслу шефа жандармов. — g4, — произнес Государь, и в голосе его прозвучала нотка торжества. Выпрямив спину, он окинул Александра Христофоровича лукавым взглядом. Сделанный ход был дерзким и агрессивным. Он напрямую атаковал черную пешку на f6, создавая напряжение на королевском фланге. Николай словно играл не только в шахматы, но и в опасную игру с чувствами своего Сашеньки. Александр, честно говоря, не знал, что больше застало его врасплох: обращение Николая или неожиданное сближение. Стол сам по себе не позволял их коленям соприкоснуться, а ноги по этикету не принято было выставлять вперёд, однако сейчас, когда до лица Николая было не больше тридцати сантиметров, Александр, словно ошпаренный, отстранился назад, упираясь в спинку кресла и увеличивая расстояние. Сработали внутренние тормоза, которые не позволяли зайти мысли настолько далеко, насколько те уже начали заходить. «Мой граф» — кажется, обычное обращение, без всякой двусмысленности, однако приставка «мой» сдавливала сердце не хуже тисков. Государь впервые обращался к своему псу подобным образом, и для шефа жандармов это было более чем удивительно. Если уж так посмотреть, он должен воспринимать это как благосклонность и доверие, не иначе. Его Императорское Величество выразило огромное почтение персоне Бенкендорфа, и тот, несомненно, должен быть ему благодарен. Однако сам Александр незаметно для царя сильнее сжал кулаки, натягивая кожу на костяшках и обнажая острые концы тех. — Ни в коем случае. — Опомнившись, ответил военный, наклоняясь назад к доске, стоило императору сесть обратно в мягкое кресло, принявшее его, не издав даже лёгкого скрипа. Наполнив лёгкие кислородом через глубокий вдох, направленный то ли на попытку успокоить всколыхнувшиеся нервы, то ли просто насытить мозг кислородом, мужчина на автомате потянулся к чайнику, наливая себе половину чашки и отпивая как минимум треть за один глоток. Во рту вновь была засуха, а кровь, кажется, отлила в пятки, переставая снабжать сердце. До графа не сразу дошли слова императора, однако движение с его стороны было воспринято мгновенно, и глаза сами собой проследили этот незамысловатый ход, означающий переход теперь уже его величества в бой. — g5. — Уверенно произнес мужчина, переставляя пешку навстречу пешке государя. И снова глупый, совершенно необдуманный ход, сделанный словно наугад. Неужели император совершенно сбил мозги своего генерала в кучу, превращая эту же кучу в кашу? Или сказывалось множество факторов, о которых император знать не мог? Пешечная структура вокруг короля из-за подобного хода становится еще более ослабленной. А об образовавшихся «дырах», которые трудно защитить фигурами, и вовсе следует промолчать. Особенно критично это в условиях, когда белые активно развивают атаку на королевском фланге. Неужели такой искусный генерал, как Бенкендорф, этого не видел? Или он был ослеплен императорской красотой? Вернувшись в кресло Николай Павлович решил отпить чаю, которого успел налить себе перед тем, как опомнился его верный шеф жандармов. В ту же секунду в душе Императора разразилась буря противоречий. С одной стороны, его словно опалило пламенем внезапного осознания собственной вольности – он, Помазанник Божий, дозволил себе столь дерзкое нарушение установленных норм, поправ вековые устои и незыблемые традиции. С другой же, как вспышка молнии, озарила его сознание простая истина: именно он, Самодержец Всероссийский, вправе поступать по своему усмотрению, коли то не наносит ущерба Державе и подданным его. Еще на заре дня Николай не мог вообразить, что вечерняя партия в шахматы обернется полем брани, где будут сражаться не только фигуры на доске, но и тайные страсти в сердцах. Впрочем, если быть откровенным, его вполне устраивал избранный путь, ведь Александр Христофорович вызывает у Коленьки неподготовленный интерес. — Кухарки сказали, что этот новый сорт хорошо утоляет головную боль, а также расслабляет. – произнёс Романов, сделав один весьма небольшой глоток. – как он вам? Ещё с минуту Император изучал шахматную доску. В начале игры победа, казалось, была безоговорочно присуждена военному, однако теперь ситуация кардинально изменилась. Генерал уже дважды оступился, и причины тому были одновременно понятны и смутны. Впрочем, судить об этом было преждевременно. Император сделал свой следующий ход – h4. Это была своего рода прелюдия, подготовка к дальнейшему маневру, h5, который должен был вскрыть линию h и создать прямую угрозу черному королю. — h4. – Государь спокойно озвучивает свои действия, наблюдая за Бенкендорфом. Слова о чае воспринимаются как островок спасения, на который Бенкендорф без задней мысли ведётся. Уж лучше его уста будут глаголить, чем мертвая тишина и собственные мысли сожрут изнутри. Удивительно, не правда ли? Железный генерал Российской империи, что участвовал и в походах, и в штурме Парижа, и в отечественной войне, сейчас не мог найти себе места из-за бурлящей крови, какую только больше подначивал Император. То ли нарочно, то ли случайно. Оз, если бы только юноша знал, как сейчас в душе скрипят нервы графа, а сам он, пытаясь отвлечься, всё больше понимает, что эта встреча с каждым новым шагом фигур на доске заходит слишком далеко. Настолько далеко, что вот-вот переступит черту, какую ранее было не дозволено переступать. — Чай прекрасный. — Чуть сухо отвечает Бенкендорф, неожиданно сосредотачиваясь на игре и пробегаясь пытливым взглядом по доске. — h5. И снова глупый ход, который вновь, казалось, был сделан просто так. Может, Александр Христофорович решил специально поддаться и проиграть побыстрее, не выдерживая давления? Или он и впрямь метался, не зная, что делать? Весьма странно для военного человека, что наверняка уже не раз играл в шахматы и знал множество стратегий. Или не знал? Может, Бенкендорф всё же плох в этой игре? Плох настолько, что сейчас пытался таранить его величество, не страшась потерь? Николай, словно сквозь туман, ощущал лишь малую толику тех бурных страстей, что терзали душу графа. Сей юный наглец с царственным видом затеял игру по собственным правилам, хотя, если быть до конца честным, раскрепоститься и сбросить оковы предрассудков ему помогла изначальная дерзость Александра Христофоровича, которая словно искра разожгла дремавший в его крови юношеский пыл. И, несомненно, он, Император Всероссийский, с превеликим удовольствием повторил бы эту опасную игру, исполненную трепета и соблазна, через некоторое время, лишь слегка изменив условия. — Сe3, — промолвил Император, чуть наклонившись вперед и протягивая изящную руку к шахматной доске. — Граф, ваше положение, осмелюсь заметить, весьма шатко, как поступите? Знал бы Коленька, что шатко оно не только на доске из черного дерева, но и в мятущейся душе его верного слуги. Тонкое, словно выточенное из слоновой кости, императорское запястье изящно вывело фигуру слона на новую позицию – с этого плацдарма он мог контролировать ключевые поля как в самом центре шахматной баталии, так и на королевском фланге. — Шаток здесь только стол от нашего с вами натиска, а мое положение более чем меня устраивает. Подле вас, знаете ли, не каждому даровано быть. — Неожиданно даже для самого себя дерзит граф. Но можно ли это назвать дерзостью, если он в конечном итоге решил сослаться на положение подле государя? Глаза шефа жандармов приобретают необыкновенное спокойствие, а все тело, до этого напряжённое, неожиданно расслабляется. Что же сие за резкая перемена в поведении самого близкого слуги его величества? Что ж, на этот вопрос в праве был ответить только сам Бенкендорф, а он предпочел вновь обратиться к шахматной доске, теперь уже не с видом глупца, а настоящего военачальника. Его рука, словно лёгкое перо, стремящееся к бумаге, обхватила наконец-таки что-то кроме пешки и с уверенностью двинула коня на весьма нежданный Nbd7. — Nbd7. — Словно сытый кот, произнес мужчина, позволяя себе даже немного улыбнуться и откинуться в кресле, предлагая тем самым его величеству дальше пытаться разыграть свой гамбит или построение. Подобное поведение графа либо полный блеф, лишь бы заставить Николая усомниться в правильности своей игры, или однозначная победа, которую он просчитал и просто давал мальчишке насытиться своим превосходством. Похоже, и у графа есть свои черти в закромах, которые желали победить наглеца, что вызвал столь огромную бурю эмоций внутри генерала. — Верно, — согласился Николай, стараясь оценить ситуацию на поле, и вслушаться в слова графа. — Тогда, докажите, что вы достойны этого положения. Из-за того, что в конечном счёте Александр Христофорович Бенкендорф сослался на положение подле государя, тот не стал расценивать его слова, как проявление дерзости, скорее как констатацию очевидного, от которой, впрочем, не становилось легче. Да и к чему, они с шефом жандармов сейчас уже перешли все границы, спутав чувства и стараясь сдерживать внимание на интересном развитии ходов, искать в них отблески скрытых мотивов и тайных желаний. В одно мгновение брови Коленьки вновь приподнимаются, словно крылья испуганной птицы, а от былого спокойствия в своих действиях остаётся мало чего. Похоже военноначальник и впрямь решил усмирить пылкого мальчишку, приглушить яркое пламя юношеской дерзости холодным душем тактического превосходства. — d3, — Император решается занять пассивную позицию, шаг к отступлению, выданный за тактический манёвр, сохраняя спокойствие в своих движениях. Но явно не в душе, ведь он находится в замешательстве, словно загнанный зверь, ищущий спасения в мнимой безопасности. Александр, словно заметив трепетание Императора, улыбнулся ещё чуть шире, а после и вовсе наклонился вперёд, глянув сложившуюся ситуацию, и без стеснения заглянул в глаза государя. Похоже, Романов решил перейти в пассивную игру. Как глупо пытаться обмануть его надеждой, что Бенкендорф взаправду примет это за нечто стоящее. — Неужто отступаете, ваше величество? — с толикой сарказма поинтересовался граф, тем временем обхватывая пальцами пешку и делая ей незамысловатый ход cxd3. — cxd3. Я вижу, вам прямо доставляет удовольствие лить кровь своих собственных солдат. Ещё одна белая пешка поднимается в воздух на уровень глаз Императора, и ее, как и предшествующую, дразняще крутят, словно указывая на расточительность и превосходство графа. Но так ли он превосходит? Или Николай Павлович решил прикинуться невинной овечкой, чтобы запудрить мозги шефу жандармов и дать тому отступиться? В таком случае у него получилось. Уж больно потерянность в глазах его величества казалась подлинной, в то время как граф, словно почуяв уязвимость, стал расходиться, порядком забывая о манерах и тоне, в каком следовало общаться с Романовым. Хотя хозяин сам разбаловал своего пса, а значит, пусть сам и обрабатывает царапины от зубов на нежной коже. Николай не желал снисходить до разговора с подданным, не хотел признавать справедливость его слов и тем самым выказывать колебания в своих поспешных, почти мальчишеских решениях. Однако, обстановка исподволь принуждала его к этому – по крайней мере, таково могло сложиться впечатление. В его глазах отражалась царственная сдержанность, призванная скрыть внутреннее напряжение. – Наибольшее удовольствие мне приносит наблюдать падение предателей, думаю, вы со мной согласны, – резко, почти бесстрастно произнес император, стараясь не замечать сарказма Александра, который, как разыгравшийся пёс царапал душу Романова. – Казалось мне, что Железный генерал, как никто другой, должен чтить этикет. Смею напомнить о нем, – в голосе Николая зазвучали стальные нотки, предвещающие бурю. С этими словами Николай Павлович, сохраняя невозмутимое выражение лица, лишь слегка тронутого тенью смуты, сделал глоток чая из тончайшего фарфора. Горячий напиток, казалось, должен был утихомирить бушующее в нем пламя. Спустя мгновение, рука государя, властная и твердая, подобно руке полководца, направляющего армию в бой, переместила пешку с В2 на В4, и он замер в ожидании ответа, подобно хищнику, затаившемуся перед броском на добычу. Во взгляде его, темном и пронизывающем, отразилась вся тяжесть власти и бремя ответственности, которые он нес на своих плечах. Однако Бенкендорф и не думал отступать назад. Словно юнец, распыляемый первой битвой, он чуть приподнял брови, будто в удивлении, пока его улыбка приобретала всё больше наглости и самоуверенности. Подобным образом он вёл себя с теми, кто был ниже него по рангу, а беседа в таких случаях велась лёгкая и непринуждённая. Однако сейчас пред ним сам государь, чьи глаза выражают серьёзность, а язык тела, кажется, лёгкое напряжение. Или Александру кажется? Впрочем, это не важно. Сейчас ему куда интереснее игра, что распыляла его и прогоняла не самые лесные мысли, а вместе с ними, похоже, и рассудок. — Помнится мне, правила диктуют победители, а не проигравшие, ваше величество. — Словно вновь язвит граф, хотя, судя по тону, он скорей балансирует между язвительством и рассуждением, к сожалению, склоняясь больше к первому, нежели ко второму. Глаза зацепились за пешку, и граф, ничуть не медля, сдвинул её вперёд, решая сходить на b5 и перекрыть ход императора, как французы перекрывали путь русским войскам, и наоборот. — b5. Вы, кажется, потеряли хватку. Неужели учуяли поражение? — Задор Александра так и выступает на лице, пока сам он опирается подбородком прямиком на подставленный кулак и не сводит глаз с его величества. В псарнях собак с щенячьего возраста воспитывают кнутом, дабы те не смели укусить окровавленную руку или даже просто оскалиться в сторону хозяина. Таковы были нормы воспитания, благодаря которым император имел лучших псов во всей России, если не на всем континенте. Тень усмешки скользнула по губам Императора, едва маскируя вспыхнувшее раздражение. Юношеская пылкость, казалось бы, давно утихла, но простая игра в шахматы внезапно превратилась в напряженное сражение, хотя ни капли алкоголя не коснулось губ игроков. — Значит, память о моем титуле еще жива в вас, — произнес Николай, пронзая собеседника взглядом, полным двойного смысла. Хрустальная ясность его глаз, подобная сиянию летнего неба, померкла, сгустившись грозовыми тучами. В этом взгляде, словно зарождался ураган, готовый смести все на своем пути. Странное противоречие: внешнее спокойствие и буря, бушующая в глубине. — Лишь псы, позабывшие свое место, чуют приближение поражения, мой граф, — с лукавством в голосе молвил Николай, пристально глядя в глаза оппоненту, испытывающему его терпение. — Be3. Слово упало на доску, словно вызов. Больше Император не произнес ни звука, его взгляд, подобно хищной птице, впился в собеседника, пытаясь прочесть его мысли и намерения, словно страницы загадочной книги. — Ваш титул подобен священному писанию — такой же неприкосновенный и важный для людей. — Почти не задумываясь, говорит Бенкендорф, наблюдая за сложившейся на шахматной доске ситуацией. Похоже, Император решил использовать все имеющиеся фигуры, безрассудно разбрасываясь ими по полю и будто потеряв былую тактику, коей восхищался про себя Бенкендорф. Сейчас, как казалось графу, его величество стремился не победить, а скорей защититься и уйти в оборону, что было отвратительным решением в игре против генерала. — Nb6. — Почти промямлил мужчина, теряя улыбку и с особой сосредоточенностью перемещая коня прочь с позиции, куда не так давно выставил его. Его тактика, подобно швейцарским часам, работала на крах, и победа неминуемо шла ему в руки, пока Романов, словно необразованный мальчишка, зазря тратил ходы. Может, на нем сказалась усталость? Хотя, заглядывая в глаза Императору, при его общем виде спокойствия, там бушевала гроза. Гроза, воспринятая Александром неправильно. Абсолютно неправильно. Вместо того чтобы принять это на свой счёт и наконец вернуться на свое место, он воспринял это как отчаянный и нарастающий страх поражения, а потому вновь улыбнулся и снисходительно произнес: — Благо, я не охотничий пёс, чтобы расстраиваться из-за поражения. А вы, как мне видится, уже настроились принять мою победу? Как Наполеон принял нашу. В густой тишине, Николай, теперь с царственным спокойствием на лице, обдумывал свой следующий ход. Юношеский пыл, свойственный ему, ныне был скрыт за маской обдуманности, столь присущей императорам. Положение на доске складывалось непросто, однако Николай Павлович, даже в этой ситуации, не позволял себе выдать ни тени волнения. Его взгляд, проницательный и холодный, скользил по черно-белым клеткам, выискивая путь к спасению, к достойному выходу из сложившейся ситуации. — Ra2, — произнес он наконец, голосом ровным и невозмутимым, передвигая ладью на указанную позицию. Ход, на первый взгляд, казался пассивным, выжидательным, но в нем скрывалась глубокая стратегия, понятная лишь истинному мастеру древней игры. Другого выбора у Государя, казалось, не было. Противник Николая, его лучший воевода, несомненно, был достойным соперником. Его сила была очевидна, и отрицать это было бы глупо. Однако Николай, наследник престола, не собирался так просто сдаваться. В его душе, под маской непроницаемого спокойствия, зрел план, хитрый и неожиданный, способный переломить ход партии. Быть может, он был застигнут врасплох, а может, все это – лишь тонкая игра, задуманная им заранее. На едкое замечание графа Николай ответил лишь легкой, едва заметной улыбкой. — Мне казалось, вы понимаете меня с полуслова, — произнес он с долей иронии в голосе, — так отчего же сейчас так ошибаетесь в своих выводах? – В этих словах звучала скрытая уверенность в себе, вера в собственные силы и непоколебимая царственная воля. Интересно, к чему же Император решил унять бурю, и как надолго. Перемена в настроении, свойственная юному монарху, ещё больше заинтересовала Бенкендорфа, что пьянел от этой игры не хуже, чем от нескольких бутылок крепкого вина, выпитых почти что разом. У него было много соперников за всю его, скажем прямо, немаленькую жизнь, начиная от коллег и заканчивая собственным отцом. И, признаться честно, с годами его список побед лишь рос, так что сосчитать их было уже невозможно. Иными словами — граф в один момент перешёл черту неуча и вместо регулярных проигрышей стал одерживать победы. Однако Императора он ещё точно не обыгрывал. Тот, словно диковинка, навсегда ляжет в его коллекцию побед как самая желанная и тяжёлая. Да-да, победить Александра явно будет тяжело, и не только потому, что Романов умел действовать правильно, в нужные моменты тесня наступлением, а в прочие действия пассивно, но и потому, что за то время, какое они уже просидели за столом, Бенкендорфа не раз бросало в жар, мысли путались, а сам он тяжко сглатывал вязкую слюну. Возможно, нахальство, какое сейчас неблагоразумно проявлял шеф жандармов в сторону Его Императорского Величества, было лишь попыткой отвлечь себя от не самых, скажем так, гуманных мыслей. Хотя правильней будет сказать — от мыслей, что грозили графу виселицей. Прилюдной, посреди площади, на глазах его собственных офицеров и простого народа, что сможет наконец выдохнуть с облегчением, если Серый кардинал империи окажется в петле. С другой стороны — как знать, может и его неблагоразумность сейчас сыграет с ним злую шутку. Настолько злую, что выйдет граф отсюда уже не графом и шефом жандармов, а также самым приложенным подданным его величества, а обычным человеком с чином генерала, если повезёт, и документом об изгнании из Петербурга. Мысли, подобные этим, ещё сильней сжимали сердце, однако когда пёс расходится в игре и забывает о правилах — его уже не остановить. Псы на псарнях, обучаемые хватать добычу зубами, если вдруг охотник не может поспеть и застрелить ее самостоятельно, тренируются в первую очередь на крестьянах, коим обвязывают руки множеством слоев тканей, лишь бы острые клыки псов не пробились к коже. В моменты таких тренировок не редкость, что собаки забывают о том, что человек — не их добыча, и после третьего раза прокусывают таки слои ткани, да так, что крестьянину приходится накладывать швы. Сейчас, возможно, и Император может доиграться до не самых лестных последствий. — Я не понимал вас с полуслова, мне хватало одного вашего взгляда или жеста. Неужели вы так не верите в меня? — Веселое настроение так и пестрило в глазах мужчины, пока сам он опустил их на доску и, заметив столь незамысловатый ход, даже слегка расстроился. — Неужели вы меня так испугались, что теперь отдаете мне ходы за просто так? Человек, что вершил судьбы людей в обыденной жизни, на шахматной доске превращался в заядлого палача, что был совершенно не прочь забрать «лишние» фигуры с поля боя. Именно поэтому пальцы графа, не медля ни секунды, взялись за слона и без жалости сдвинули его по диагонали, от чего ещё один воин Императора пал. Тем временем в руках Бенкендорфа оказалась ещё одна пешка, которую он без зазрения совести покрутил в руке и поднял довольный взгляд на его величество. — Bxg4. — Отклонившись назад и поставив белого солдата к остальным двум, произнес граф. — Ваша армия терпит потери. Не такие важные, однако даже один солдат — это уже боевая единица. Вы теряете хватку, ваше величество. – Так отчего же сейчас вы не видите границ? – усмехнулся Николай Павлович, окинув наглого собеседника многозначительным взглядом. – Александр Христофорович, вы ходите по краю. Более юный император умело скрывал внутренние терзания, но от назойливых мыслей не было спасения. Вряд ли этой ночью ему удастся сомкнуть глаз, ведь предстояло принять немало трудных решений в отношении своенравного графа. – Какими бы ни были потери в игре, в жизни ситуация иная, – ровным голосом произнес государь, отпивая горячий чай из изящной чашки. Мята и легкий привкус ягод должны были утихомирить его пылкий нрав, дабы не усугубить и без того щекотливое положение. – Ra2-a5. Произнеся это, он плавно переместил фигуру на новое место, и взгляд Коленьки, обычно острый и проницательный, сейчас словно пытался прощупать зыбкую почву, найти опору. Его ошибкой было предлагать эту игру в столь поздний час, в состоянии крайней усталости. Теперь же, казалось, простое шахматное сражение обретает символическую многозначительность. Хотя, возможно, все это являлось частью его хитроумного плана. — Я не вижу границ? Помилуйте, ваше величество. Границы шахматной доски мне вполне ясны. — Казалось, граф специально давил на нервы государя, желая увидеть, когда тот не выдержит. — И единственный край, по которому я сейчас иду, так это край победы и поражения. Но, думаю, я все же выдержу и получу себе в копилку незабываемый опыт победы над императором. А меж тем глаза его вновь приковались к чашке, так искусно поднесенной к устам царя. Казалось, Бенкендорф стал статуей, чьи глаза для камня были уж очень живыми. Хотя его ведь и вправду считали по-своему «каменным», особенно товарищи и офицеры Жандармерии. То, как он держался множество часов подле Императора, не смея ни на секунду ослабить натяжение плечей, или как бесстрастно казнил предателей Империи. Ему не было равных в полевом деле, как и в делах военных. Однако сейчас граф явно решил отступиться от вечного послушания и дозволил себе встать на равных с Николаем Павловичем. — Бесспорно. Игра — это игра. Но она отлично отражает человека как стратега. Не находите, государь? — Эти слова, почти как лезвие ножа, могли легко коснуться и задеть эго царя. Пусть и не прямой, но намек на плохую стратегию был более чем оскорбителен для любого военного человека. — Bxf3. А вот и моя первая добыча покрупнее. Пальцы графа ловко перехватывают белогривого коня, а сам он словно любуется новым приобретением. Да, конь куда лучше пешки, тем более что это не слабый удар по всему составу. – Неужто шеф жандармов нарочно юлит передо мной? – вопрошает Император, слегка приподняв одну бровь в притворном недоумении. Впрочем, за этим наигранным тоном сквозило истинное раздражение, выдаваемое едва заметным подрагиванием кончиков пальцев. – Вы испытываете моё терпение. С жутковатым спокойствием в голосе молвил Император, на мгновение прикрыв глаза и откинувшись на спинку кресла, обитого алым бархатом, вновь невольно обнажая свою белоснежную шею – словно в немом вызове, в сочетании таковых цветов тон кожи становился ещё белее, совсем никем не тронутым. Будь на месте графа любой другой слуга, он бы уже ощутил всю тяжесть монаршего гнева: в лучшем случае был бы сослан подальше от столичных интриг, а в худшем – закончил свои дни на виселице за дерзость и колкость слов. Но этот генерал, с его неизменной учтивостью, проницательным взглядом и острым умом, заставлял мозг юного государя кипеть, словно котел, готовый взорваться. – Неужели я когда-либо осмеливался вас обидеть? – произносит Николай Романов, выпрямляясь и принимая надлежащую прямую осанку, словно надевая маску царственного величия. – Если же нет, то почему я вынужден выслушивать колкости от самого приближенного мне человека? Рука элегантно тянется к шахматной доске, приподнимая кружевной манжет, словно невзначай обнажая тонкое, аристократически бледное запястье. Император делает ход – Qxf3, и звук падающей на доску фигуры эхом отдается в тишине кабинета, словно объявляя о переломном моменте в партии. Вопрос императора остаётся без ответа, а сам граф прикусывает язык. Похоже, он все-таки перешёл черту, раз государь откровенно сказал про то, что Бенкендорф уже не доставляет удовольствие, а «испытывает терпение» его величества. Рассудок, помутненный слишком большой самоуверенностью и желанием выиграть, от столь сильной оплеухи вернулся в строй, а все тело мигом напряглось. Только сейчас граф осознал, насколько сильно распоясался и наговорил того, чего говорить государю было нельзя. Он мог общаться подобным образом с солдатом ниже себя по рангу, но с его величеством никогда. И ведь, если так подумать, Александр бы давно выгнал любого наглеца, посмевшего бы общаться с ним подобным образом, а государь терпит. Или вернее — терпел. Терпел и намекал глупому псу, у которого неожиданно притупился нюх, а игривость зашла за все дозволенные границы. За подобного рода размышлениями граф получил ещё один укол, который только сильней заставил его вжаться в кресло и еле заметно сглотнуть тяжёлую слюну. Похоже, отсюда он и вправду уйдет уже без титула. И ведь самое печальное, что он наверняка обидел императора. Задел своими глупыми словами Романова, что терпел все выходки по старой дружбе. Язык, словно онемев от налившей на него тяжести, так и не мог вымолвить хоть слова, потому генерал лишь поднял руку и передвинул королеву почти через все поле, меняя ее местами с белой дамой. Резкий, грубый ход Qxd3. Неужели Александр решил сменить тактику? Или от замешательства в нем проснулся гнев на себя самого? Николай Павлович томно вздохнул, посмотрев на своего верного пса с некой грустью. Похоже, его и впрямь расстроило такое поведение Александра Христофоровича Бенкендорфа. Человек, к которому он испытывал глубочайшее уважение, сейчас вёл себя крайне неподобающе, нарушая все нормы. Но накажет ли его государь? Всё это время он терпел, но по старой ли дружбе? Кажется, им движели совсем иные чувства, давно не дававшие юному сердцу покоя. К графу, Николас (как его называл старший брат), испытывал уважение, как к хорошему воеводе и слуге, признательность за вечную готовность подставить плечо и направить, высказав своё мнение, благодарность за составление компании и... Что-то ещё, какой-то неподдельный, своеобразный интерес, не дававший ему покоя ни днём, ни ночью. — Александр Христофорович, я надеюсь, что больше не увижу с вашей стороны подобных колкостей, – в голосе не было гнева, нервности, наоборот, он был спокоен и... печален. – Bxd3. И в этом "Bxd3" прозвучало больше, чем просто обозначение шахматного хода. В нем была и горечь разочарования и приглушенная боль, хотя взгляд старался оставаться таким же светлым, как и сегодня на теннисном поле. Сердце Николая, доселе скованное рамками долга и приличий, с тихим трепетом раскрывалось навстречу новым, неизведанным чувствам, таившим в себе и надежду, и неизбежность. Похоже в данный момент Император желал увидеть раскаяние от графа, забывшего своё место. Резвый шаг Бенкендорфа стоил доске потери всех дам. С одной стороны, как говорил дорогой папенька Александра: «Когда уходят дамы, начинает проливаться кровь». И ведь в большинстве случаев это было именно так. Стоило в их с отцом партии выйти дамам, как каждый ход начинал все более и более резво окроплять доску кровью. Случится ли подобное в игре с императором? Вполне возможно. Однако сейчас Александру было не до воспоминаний. Его жизнь, кажется, висела на волоске, и если это последняя его партия в шахматы, он предпочел бы наиграться, наиграться вдоволь. Почему граф был так уверен в том, что всё разрешено? Потому что сам с периодичной частотой видел, как люди подле императора ошибались. Ошибались куда меньше, чем шеф жандармов, и все равно отправлялись либо вон из Петербурга, либо на каторгу, либо умирали от розог, количество которых Бенкендорф не раз сам подсказывал его величеству. А сам граф сейчас не просто нарушил устав и этикет, но ещё и посмел отправить колкости в адрес его величества. Как говорил один не мало известный полководец и по совместительству знакомый Бенкендорфа: «На Руси и за меньшее вешали». Под грузом собственной провинности Александр делает новый ход. И вновь льется кровь, и вновь ещё одна фигура уходит с доски в пользу Бенкендорфа. На этот раз поле боя покидает ладья, попавшая под немилость черного слона. И вновь ход происходит безмолвно. Граф не озвучивает его, просто подхватывает пальцами фигуру и без зазрения совести ставит ее к остальным. Bxh1. Глупый ход относительно позиции короля, ведь теперь к нему открыто сразу несколько линий атаки. В голове Николая Павловича было смятение. По власти, данной ему, он должен был поступить с графом ровным счётом так, как они совместной парой рук расправлялись с грубостью и ошибкой слуг. Все во дворце знали, что гнев государя открывает кровопролитие, жестокость и каторги, но будет ли это с Александром Бенкендорфом? Сегодня наследник престола уделил своему верному псу множество внимания, но тот забыл своё место, за такое было мало лишить титула и сослать на каторгу, но... Он не сделает этого. В конечном счёте, Бенкендорф всё еще нужен был Коленьке, и не только как слуга. Сегодня он проявляет милосердие дважды: не убивает Пущина и выбирает меньшее наказание для шефа жандармов, которое произойдёт в тайне от всего двора. Сейчас в кабинете царила тишина, нарушаемая лишь переставлением фигур. Рука тянется к доске, слон перемещается с позиции е3 на b6, отнимая у Бенкендорфа коня. Игра набирает обороты. Слон, скользнув по шахматной доске, точно воплощение обиды, которую Николай сдерживал в своей душе. E3xb6. Конь пал, но какая цена будет заплачена за эту победу? Шахматная партия – лишь отражение более сложной, жизненной игры, где ставки неизмеримо выше, а правила – неписаны и изменчивы, как настроение государя. Настроение государя, и не только нынешнего, решало судьбы множества людей испокон веков. Взять того же предателя Пущина - его место на виселице рядом с остальными иждивенцами, однако вместо этого государь смилостивился и дал тому жизнь. Такова императорская воля, которая сегодня, похоже, на этом окончится, и уже в немилость попадет самый ближний императору слуга. Слуга, что сам виноват в своей оплошности. Александр даже толком не мог объяснить, что за напасть на него нашла. Он бы в жизни подобного не ляпнул даже нижестоящему, не говоря уже о государе. Но никогда не говори «никогда». Возможно, его попутал бес, а возможно, вся ситуация смешалась в острый коктейль, что отключил разум Александра. А может... Может, дело в травме? Может, эта мазь имеет какие-то побочные эффекты? Граф вновь одернул себя. Ну что за бред он несёт? Бенкендорф сейчас искал пустые оправдания, которые и даром не сдались царю. Но он военный! Он - Железный Генерал, коего бояться и коим восхищают одновременно. Так что любое решение его величества он примет с достоинством. — Ваше Императорское Величество... — Тихо произнес граф, не смея поднять глаз на лицо монарха. — Я... Я не нахожу слов, достойных выразить глубину моего сожаления и стыда за дерзость, которую я по своей неосмотрительности допустил пред Вами. Вместе со словами рука Бенкендорфа осторожно поднялась и, обхватив пешку, сбила с нового места чужого слона. axd6. Ситуация на доске все продолжала накаляться. Бенкендорф шел первым по количеству фигур на доске, однако означало ли это победу? Нет. Определенно нет. Николай Павлович не мог поверить в то, что простое предложение сыграть в шахматы за чашкой чая переросло в подобное. Александр Бенкендорф был тем, кто всегда понимал посыл Императора по одному лишь взгляду, им не нужны были слова, и государь желал, чтобы их связь со временем лишь росла, иногда воплощая некую близость. Но чем же закончится эта игра? В шахматной тишине, где фигуры выстроились в напряжённом ожидании, каждый ход дышал скрытыми намерениями. Эта игра, начавшаяся как дружеское развлечение, теперь стала полем битвы, где сталкивались не армии, а чувства, амбиции. — Граф, вам известно, какое наказание следует за такое поведение, – слова Царя звучали хуже всего на свете, ведь речь касалась приговора, который понесёт Александр. – Каковы были ваши планы на завтрашний день? Монарх смолчал о наказании, которое понесёт его провинившийся пёс. То ли он хотел увидеть реакцию Железного генерала, то ли думал, как будет лучше сообщить. А пока, ход с d3 на b5, слон вырвался из тесных рамок, словно гнев из-под маски учтивости. Этот ход был не просто взятием пешки, а демонстрацией силы, заявлением о намерениях. Игра перешла в решающую фазу, где любая ошибка могла стать фатальной. Граф и сам не знал, когда на первый взгляд дружеская партия за чашечкой душистого чая обострилась до состояния кровопролитной войны, где не только действия, но и слова решали судьбу. Но чью судьбу? Судьбу фигуры? Нет. Сейчас на кон была поставлена судьба графа, а не какие-то жалкие деревяшки, ставшие верными солдатами для каждой из сторон. Ход Николая знаменует потерю ещё одной фигуры. Теперь уже Бенкендорф теряет своих солдат один за одним, а почва под ногами начинает проваливаться, как песок в пустыне или грунт на болоте. — Завтра я должен ехать на награждение курсантов под Петербургом. Молодые люди отличились на соревнованиях, и мне выпала честь выдать им награды, а также сказать речь. — Все так же негромко говорит Бенкендорф, наконец поднимая взор с собственных рук на доску. Кажется, не будь граф военным, его сердце бы сейчас пропустило удар, а паника заставила потерять хватку. Но нет. Военная закалка и готовность к неожиданностям не позволяют мужчине растеряться, осознав, что сейчас на доске произошла угроза королю. Пальцы ловко обхватывают самую главную и одновременно беспомощную фигуру на доске, делая ей один короткий ход. Kd8. Одна клетка, но кратковременная передышка для короля. В это же время мужчина оглядывает доску и к своему ужасу понимает, что его ситуация уже подходит к грани «плачевной»: худшее развитие фигур, плохая структура пешек, потеря ладьи и белый слон на b5 оказывает сильное давление. Похоже, Александр и вправду заигрался. Но шанс есть всегда! А значит сейчас следовало взять себя в руки и доказать императору, что он не глупец. — Прекрасные результаты, выразите им, что Император надеется видеть дальнейшие успехи, – искренне молвил государь, желая видеть как можно больше одарённых на службе Российской Империи. Видеть напряжение в Александре Христофоровиче Бенкендорфе было чем-то новым, непривычным и странным. Более того, Император всё так же не желал произносить наказание в данный момент, ведь принятое решение, а точнее его принятие, казалось каким-то чуждым. Удивительно, что после стольких колкостей Николай сдержал свой пыл, не выплеснув агрессию на верного пёсика, но тот преступил черту, а значит, какому-никакому, а наказанию быть. — Как поживает Елизавета Андреевна, ваши дочки? – похоже, золотой монарх, желая разбавить напряжение, опустил взгляд на шахматное поле. Слон переместился на c4, затаившись в ожидании развязки. Слон, переступив на поле C4, словно замер, подобно Императору, мечущемуся между долгом и милосердием. Шахматная доска превратилась в зловещее зеркало, отражающее сложную игру власти, где каждый ход – тщательно взвешенное решение, а каждый взгляд – попытка разгадать истинные намерения соперника. Развязка, словно неминуемая гроза, нависла над головами обоих игроков. Слон отступил назад, занимая клетку с4 и словно выжидая действий Бенкендорфа. Что ж, черный король пока не под угрозой, а значит, можно было позволить себе другой манёвр. Пускай конь сейчас и был под угрозой, куда выгодней было вновь пошатнуть численность противника и заставить Императора вспомнить, что у него осталось всего девять белых фигур против двенадцати черных. А главное, что из этих девяти — пять пешек и один король. Иными словами, боеспособных бойцов, что могли всерьез оказать давление на Александра, у Николая было всего три: конь, ладья и слон. И даже если государь вдруг решит съесть коня, то сразу же лишится слона благодаря черной ладье Бенкендорфа. Двинулся он пешкой и забрал черную пешку на g5 — его сразу же лишат и этой маленькой единицы. Причем лишит такая же пешка, стоящая аккурат на f6. Да, у Александра и самого сейчас всего 5 по-настоящему действенных фигур и целых 6 пешек, но это не значит, что он уязвим. Признаться честно, даже глупо было уводить слона на с4. Лучше уж было сходить на с6 и вновь стать угрозой для короля. — В здравии, Ваше Величество. Благодарю, что поинтересовались. — сдержанно отвечает Бенкендорф, внимательно рассматривая ситуацию на доске. Его пальцы сами собой тянутся к дальше положенного, и, удается, он словно хотел дотянуться до шеи Императора, чтобы вцепиться в ту и сломать. Но нет, его пальцы замирают у другого края поля и хватают слона, перемещая того на е4. Вxe4. Теперь у Императора всего восемь фигур. Глупый ход, задуманный юным Императором, чей взгляд, казалось, был больше сосредоточен на Александре Христофоровиче Бенкендорфе, нежели на шахматной доске. Николай Павлович, словно во власти внутренней суматохи, не щадил своих солдат, обрекая их на бессмысленные жертвы. — Через пару недель во дворце планируется бал, на который следовало бы её пригласить, — слова прозвучали как завуалированный намек, даря шефу жандармов хрупкую надежду на жизнь, но предвещая иную, возможно, более изощренную участь. Час их шахматного противостояния миновал, и дождь, яростно барабанивший в окно, наконец стих. В тишине комнаты отчётливо прозвучал короткий приказ: пешка на b5. Лёгкое движение руки, и пешка послушно заняла своё место, словно невинная жертва, обречённая на заклание во имя высших целей. B5. Символичное продвижение, обнажающее неумолимое стремление к цели, несмотря на неизбежные потери и мучительные сомнения. Признаться честно, услышанное с уст Императора стало самым настоящим медом, что обволок душу графа и взаправду даровал хоть какую-то каплю надежды. Но даже не хватило, чтобы Бенкендорф наконец поднял взгляд с доски и заглянул его величеству прямо в глаза. Ох, пожалуй, милость Императора стоила всех потраченных на нее сил, учитывая, насколько сейчас красивым был взор генерала. На Николая Павловича словно смотрел настоящий пёс, ведь только у собак мог быть настолько преданный и радостный взгляд одновременно, когда они смотрели на своего единственного хозяина. Вот и Бенкендорф, кажется, отпустив все невзгоды, взирал на его величество с особым трепетом. Но заставлять ждать Императора было нельзя, а потому рука графа вновь направилась к доске, и на этот раз пешка без особых усилий пронзила себе подобного, выбивая с поля ещё одну фигуру белого короля. gxh4. — Боюсь, я не смогу присутствовать. У моих дочерей в институте будет музыкальный вечер, и я обязан там появится. — Чуть погодя говорит граф, силясь увидеть, какие эмоции вызовет своим ответом. Сочтут ли это за новую наглость? Или все же смилуются и поймут? — Вы, верно, хороший отец, – прозвучало в тишине, словно хрустальный колокольчик. – Ваши дочери явно уважают вас. Взгляд Императора, словно два сапфировых озера, не отрывался от Александра. Николай почувствовал себя оглушенным этой красотой. В этих омутах он уловил что-то новое, что-то такое, чего никогда не видел ни в одном взгляде, обращенном к нему. Подданные - все они твердили заученные фразы, скрывая под маской почтительности истинные чувства. Но граф... он был другим, даже после того, что себе позволил своей персоне. В его глазах, полных трепета, счастья и преданности, плескалось нечто, что тронуло душу Императора, заставило ее откликнуться. — Что ж, я не могу лишать прекрасных особ внимания отца. – Произнес он, и в голосе проскользнула едва уловимая нотка снисхождения. Казалось, сама эта искренность размягчила сердце Коли. Монарх будто смиловался, решил уступить дочерям графа своего верного пса. Иначе и не скажешь, ведь Александр был для Императора не просто слугой. И вдруг, словно возвращаясь в реальность, Император вновь обратился к шахматам. — Конь на с3. Граф с благоговением кивнул, ощутив всеми фибрами принятие его слов и не расценивание их за новую дерзость. Похоже, теперь можно было выдохнуть с облегчением и вернуться к игре. Похоже, государь и впрямь не истратил на сегодня всю свою милость, раз сейчас все же закрыл глаза на дерзость и они оба смогли вернуться в мирное русло. Даже не верилось, будем честны, что Николай, будучи столь строгим по отношению к этикету, сейчас столь просто простил это своему псу. Неужели сказалась их дружба? Или, может, причина в усталости Императора? Хотя обычно усталость только ещё больше способствовала раздражительности. По крайней мере, Бенкендорф, часто засиживающийся допоздна, мог очень нелестно шикнуть на кого-то из своих подчинённых, что не вовремя решили его потревожить. Похоже, Николай и вправду был ангелом, умеющим прощать любые оплошности. И лишь когда дьявол вроде графа стоит у него над ухом, жестокость в Романове начинала пробуждаться. Да, как и говорилось ранее, именно Бенкендорф чаще всего предлагал количество розг, что обращались на спину провинившегося, или еле шевеля устами, молвил о том, что следовало бы разжаловать нерадивого балбеса. — Bd1. — В такт Императору с былым задором произнес граф, передвигая слона на открывшуюся благодаря ушедшему коню позицию. Теперь можно было легко съесть слона, или, на худой конец, если вдруг Николай его уберет, — ладьей скинуть ещё одну белую пешку. Николай Павлович являл собой обманчивую гармонию: ангельская внешность, изысканная аристократическая красота и благостная милость – фасад, за которым скрывалась стальная воля. В отличие от братьев, вскормленных в либеральной атмосфере Екатерининского двора, где оплошности сглаживались ласковым словом, Николай воспитывался матерью, вдовой Марией Федоровной, в суровой аскезе запретов и неуклонных наказаний. Для младшего наследника были узаконены и телесные дисциплинарные меры: розги, линейка и даже холодная сталь ружейного шомпола в руках учителя становились жестокими воспитателями. Из этого пламени закалился ангел с ледяной душой, способный на непостижимую жестокость, явственно проступавшую в решениях, принимаемых им в тесном кругу с шефом жандармов. – Nb1, – произнес Император с непроницаемым спокойствием, совершая ход. В его тонких пальцах поблескивал захваченный чёрный слон, еще миг назад сражавшийся под знаменами Александра. Ход императора вынудил Александра пересмотреть нынешнюю ситуацию, решая попытаться пробиться в дамки и заполучить себе назад королеву. Отчаянный ход, но когда у тебя в большинстве своем преобладают пешки — приходится выкручиваться, как того подразумевает игра. Да, численное преимущество было на стороне графа, однако фланги и подступы к черному королю лежали в руках государя. Потянувшись к самой ближайшей пешке, какой было быстрей всего дойти до чужого края доски, Бенкендорф неожиданно замер. Нет, такая стратегия его убьет. Вернее, не его, а последнего черного коня, что был аккурат в доступности у императорского слона. Потому рука вернулась слегка назад, и пальцы обхватили жеребца, перемещая его на весьма необычное е7. — Ne7, — негромко произнес генерал, откидываясь в кресле и обхватывая пальцами собственный подбородок. Мысли сгущались черными тучами, однако настроение от этого совершенно не портилось. У него ещё был огромный шанс выиграть, однако только если он правильно разыграет оставшиеся фигуры. Император, сложив руки на груди, наблюдал за раздумьями Железного генерала. Но позже взгляд перешёл к шахматной доске, которая уже более часа удерживала обоих мужчин в молчаливом, пылком, дерзком и на данный момент тихом поединке. Сколько всего промелькнуло за это время. Мысли клубились, переплетались, а Николай, несмотря на благоприятное расположение фигур, не спешил праздновать победу, словно предчувствуя подвох, или же мастерски симулируя эту нерешительность. – Nc3, – тихо произнес государь, склонившись над доской и передвигая коня. Ему необходимо было найти верный путь к черному королю, казавшемуся одновременно и далеким, и уязвимым. Совершив ход, юный наследник престола замер в ожидании. — Вернули коня на прежнюю позицию, ваше величество. — Чуть улыбнувшись, заметил граф, однако сразу же наклонился вперёд и, словно ворон, закружил глазами над доской. Вот теперь, как казалось Бенкендорфу, можно было воспользоваться и пешкой, продвигаясь в дамки и стремясь сделать из обычного пехотинца кого-то большего, нежели просто солдата. Можно было бы, конечно, взять и коня, да бы съесть пешку подле белого короля, однако королева куда более увесистая и страшная для его величества фигура, нежели обычный конь, которого король съест за один ход. — 3h. — Следуя своим мыслям и желаниям, произнес мужчина, обхватывая пальцами фигуру и передвигая ее всего на одну клетку вперёд. Император мог бы вполне сдвинуть с пути пешек на f3 или на f4, да бы открыть путь ладье и отправить съесть той пешку. Однако рискнет ли император сделать это, ведь каждый ход сейчас на вес золота. – Полагаю, она ему приглянулась, – лукавит Золотой Император с едва заметной улыбкой, наблюдая за разворачивающейся партией. Хрустальные омуты его глаз были прикованы к рукам графа, в которых угадывалась несокрушимая сила закаленного в боях воина, прошедшего сквозь горнило войны и походов. В воображении государя проносились картины: шеф жандармов, бесстрашный и решительный, умело управлялся с орудием на поле брани. Но сейчас перед ними была иная арена, а в руках генерала вместо смертоносного металла – неприметная пешка. – f4. – твердо произнес юный монарх, продвигая фигуру вперед. Путь к победе вымощен жертвами, и порой приходится отдавать малое, даже если каждая фигура на вес золота. Предсказанный ход стоит того, однако граф не спешит идти пешкой дальше, вместо этого без всякого труда подхватывая белую пешку, поверженную его собственным слоном. Да, жертвы в случае Императора и вправду были очень дорогим удовольствием. Тем более что теперь его король был полностью открыт. — еxf4, — утвердительно бросает мужчина, краем глаза глядя на ту кучку фигур, что собралась у края стола с его стороны. В горле неожиданно пересохло, словно предвкушая наступающую и такую долгожданную развязку, а потому граф вновь налил себе немного чаю, что уже порядком остыл. Впрочем, остывший он тоже утолял жажду, а значит, и толк в нем был, чего не скажешь о пешках, что сейчас лишь мешались графу на доске. Но в то же время у него все еще было две ладьи, слон и даже конь, в то время как у Императора осталась лишь одна ладья, конь и слон. Жертвы дались юному императору нелегко, слишком высокой оказалась их цена. Количественное преимущество, казалось, все еще оставалось на стороне графа, и эта мысль, подобно ядовитой змее, таилась в юношеском, еще не искушенном в подобных битвах, разуме. Николай Павлович, чувствуя, как напряжение сжимает тисками виски, откинулся в кресло, пытаясь хотя бы внешне сохранить невозмутимость. – Ладья e2, – произнес он, голос прозвучал глуше, чем хотелось бы. Горло саднило от жажды, но усталость, накопившаяся за время противостояния, притупила все физические ощущения. Сейчас он не желал ничего, кроме сладостного вкуса победы, которая, казалось, была уже так близко, но в то же время оставалась неуловимой, словно мираж в знойной пустыне. Манёвр с ладьей стал более чем неожиданным, хотя вполне обоснованным. Император пытался закрыться от возможного удара, а значит, следовало выдвигать пехоту и заманивать того в ловушку, что будет стоить им обоим ещё по одной фигуре. — с6. — Пешка выдвинулась на клетку вперед, поравнявшись с товарищем, и застыла, словно ожидая удара. Сам Александр чуть заерзал в кресле. Плечи слегка затекли, однако еле заметная смена положения сразу же отвлекла от не самых приятных ощущений. Расслабится граф после победы, а сейчас тело напряглось не хуже струны. Император, утомленный событиями, устало выпрямил осанку. Утомленный взгляд Николая, все еще сохранявший отблеск неугасимой жажды познания, быстро скользнул по шахматной доске – полю боя, где судьбы королевств решались с каждым ходом. Редкий строй фигур, словно остатки некогда великой армии, сужал и без того скудный выбор. Судьба не оставляла ему иных вариантов, кроме как захватить черную пешку на с6. — Ощущаете этот накал? – вопрошал Государь, его голос, хоть и уставший, все еще хранил властную твердость, когда его рука, словно сама воплощение справедливости, потянулась к фигуре. Черная пешка, пойманная в плен белоснежными пальцами, исчезла с доски. Победа? Едва ли. Удовлетворения от этого хода не было. Он был вынужден, продиктован обстоятельствами, словно шаг в болоте – не самый бесполезный, но отнюдь не приносящий радости. Сердце Императора, томилось в предчувствии надвигающейся бури. Император, словно поддавшийся на искушение и, как мальчишка, желающий уровнять количество фигур, все же повелся на этот манящий вариант, и вот уже пальцы государя плавно обхватили фигуру, принадлежащую Бенкендорфу, унося ее прочь с доски. Вернее — принадлежавшую. Теперь она была во власти рук его величества, да и в целом за пределами доски. — Рядом с вами я всегда накален до предела. — Почти не задумываясь о смысле фразы, небрежно произносит генерал, даже несмотря на царя. Все его внимание приковывает доска. Поле брани, где пытливый ум ищет лазейку. Правый флаг белого короля откровенно не защищён, а вот левый откровенно перевешивает количеством фигур. В то же время правый фланг Бенкендорфа заблокирован его собственными пешками, от чего фигуры там — это пустая трата хода, а значит, и времени. Потому Саша идёт так же, как и задумывал изначально. Конь плавно передвигается стандартной для него буквой «Г» и останавливается на том же месте, где мгновение назад был повержен его товарищ. — Nxc6. Конь атакует пешку. Ваш ход, государь. — Молвит сдержанно граф и ловко забирает с доски белокурую пешку, уменьшая поголовье чужой армии. — Рад это слышать, Бенкендорф, — ровным тоном произнес Романов, искусно скрывая бурю мыслей, что клокотали в его разуме. Признаться, Государь Великий унесся в размышления совсем иного толка, отчего зрачки его на мгновение выдали сокровенное, расширившись в неуловимом порыве. К счастью, проницательный взгляд Александра Христофоровича не смог бы уловить этой мимолетной слабости. Николай Павлович внутренне одернул себя, возвращаясь к суровой реальности шахматной доски. Этой ночью мозг Императора, утомленный государственными заботами и неустанными интригами, не просто был перегружен, он пылал, словно горн, раскаленный до предела. Тем не менее долг и самообладание требовали сосредоточенности. — Nd5, — произнес он, абсолютно спокойно. Конь, словно послушный воин, переместился на более активную позицию, занимая поле боя с уверенностью и достоинством. Император вновь выпрямил спину, принимая свойственный ему царственный вид, маскируя под этой маской усталость и сомнения. Битва продолжалась, и на плечах Николая Павловича лежала ответственность за каждый ход. «Ход конём», как часто любили говорить искусные стратеги, означающий решающий и самый сильный ход, сейчас лишь дал Николаю чуть больше власти и твёрдости под ногами, какую граф впервые желал выбить. Никогда до этого он и помыслить не мог, что захочет заставить своего Императора пасть, пасть от собственных рук, но сейчас это было более чем реально, а главное — важно. Либо он, либо его. И второй вариант, уж поверьте, не слишком импонировал графу. — Вxa3. — Решительность так и пестрит в голосе шефа жандармов, пока его рука с особым нажимом перемещает слона через всю доску к давно запримеченной цели. Последняя белая пешка покидает поле, а значит, теперь Романов не сможет заполучить себе назад даму. Ранее такой манёвр был слишком опасен из-за ладьи, стоящей прямо за пешкой, однако сейчас та была отодвинута на защиту его величества, и отмстить за пешку никто бы не смог. — Вы не оставляете мне иного выбора, Граф, — тихо молвил Государь, оценивая свое положение на шахматной доске. Сейчас оно, безусловно, выглядело выигрышным, однако в то же время и шатким, словно карточный домик. Нельзя мыслить опрометчиво, необходимо продумать каждый шаг, каждый манёвр до мельчайших деталей. Но можно ли говорить о подобных мелочах, когда в подчинении лишь четыре верных фигуры? Ночь опустилась на Санкт-Петербург, и свечи в кабинете отбрасывали зловещие тени на стены, словно напоминая о коварстве и непредсказуемости жизни. — Конь на f6, — уверенно произнес Великий Император Николай, забирая еще одну пешку в свою скромную коллекцию трофеев. Этот ход, казалось, укреплял его позицию, но внутреннее чутье подсказывало, что настоящая битва еще впереди. Необходимо было тщательно выстраивать стратегию, предугадывать действия противника и готовиться к любым неожиданностям. В шахматах, как и в политике, один неверный шаг мог привести к неминуемому краху. И Николай Павлович, Император Всероссийский, не мог позволить себе такую оплошность. Рука Александра замирает над доской с опаской. Угрозы королю от вражеского коня пока что нет, но надолго ли это? Скорей всего, нет. Однако теперь вопрос стоял в другом: куда лучше двинуться самому графу? Пойти слоном? Или все же попытаться укрепить позицию на вражеском фланге? Второй вариант кажется более чем правильным, потому слона оставляют в покое, а вот коня, оставшегося последним из двух, ловко подхватывают и перемещают на не занятую d4. Теперь, в случае чего, у графа было две фигуры, что могли оказать давление на белого короля. — Nd4. — Все с такой же уверенностью молвит мужчина, не теряя надежд выиграть. Для него ситуация на доске была весьма неплохой, начиная численным преимуществом и заканчивая положением фигур. Так что в этой партии, судя по всему, проиграет государь. Ситуация на доске для черных и впрямь была неплоха, для белых же все виделось в туманном свете, однако некое неосязаемое преимущество, которое не укрылось от цепкого взгляда Государя Российского, позволяло ему сохранять невозмутимость. В тихом омуте души Императора явно водились черти, которые подсказывали ему, как поступить в этой щекотливой ситуации. В его руках была обоюдоострая инициатива, а в подчинении у графа имелось две фигуры, готовые в любой момент обрушить давление на фигуру монарха. Однако, позволит ли он довести дело до столь рискованного предела? – Ng8, – с неожиданной твердостью в голосе произнес юноша, полностью отдавшись ходу и словно слившись с ситуацией на доске. Конь на G8 вонзился в строй черных, объявляя шах королю и одновременно нанося удар по ладье на H8. Этот коварный прием – шахматная "вилка" – ставил шефа жандармов перед непростым выбором: пожертвовать королем, то есть признать поражение, или отдать ладью, неся ощутимую материальную потерю. Как же поступит искушенный в придворных интригах граф, в шахматной партии ставший его противником? Ход государя, предсказуемый и решительный, вгоняет шефа жандармов в рамки малого выбора ходов. Конь на g8 — это и вправду не самое приятное, что может случиться для короля черных, однако позволить себе просто так дать противнику угрожать своему королю он не даст. Потому рука графа мягко обхватывает ту самую ладью, что до сей поры совершенно никак не участвовала в игре, как и ее сестра на другом конце поля, и решительно перемещает всего на клетку вперёд, забирая последнего белого коня с поля. Ошибка то была или нет, но Александр прекрасно понимает, что сейчас сделает этот плут Романов. Единственный слон вступит в бой, а фигур поблизости для предотвращения этого у мужчины просто нет. Конь и слон в этом случае бесполезны, он неосмотрительно отвёл их в нападение к королю белых, а единственная ладья ничего не сможет сделать, чтобы за один ход хоть как-то поквитаться с вражеской кавалерией. — Rxg8. — С нескрываемым напряжением произносит граф, отправляя белогривого жеребца в кучку его же товарищей. Мысли о том, что это могла быть последняя фигура, сошедшая с доски в его пользу, подкрадывались незаметно, но в то же время готовы были лавиной сойти на генерала. Ситуация на доске обострилась до предела. На шахматной доске, словно на поле брани, остатки белого войска – три одинокие фигуры – цеплялись за жизнь. Две из них, подобно последним защитникам осажденной крепости, еще сохраняли способность к действию, в то время как третья, отрезанная от основных сил, была обречена на пассивное ожидание. Николай Павлович пристально смотрел на доску, в его взгляде читался холодный расчет. Он ощущал, как в нем пробуждается азарт, как оживает инстинкт игрока. Разве мог он рассчитывать на легкую победу, сидя за одним столом с самим Александром Христофоровичем Бенкендорфом – человеком, закаленным в бесчисленных сражениях, как настоящих, так и метафорических? Опыт Бенкендорфа был огромен и всеобъемлющ, он простирался далеко за пределы 64 клеток шахматной доски, охватывая все сферы жизни, словно невидимая, но могущественная сеть. В этом тихом противостоянии Николай Павлович ощущал всю тяжесть этого опыта, всю его непреклонную силу. — Слон на g8, – ровным, спокойным голосом произнес государь, изящным движением снимая с доски черную ладью. Его пальцы задержались на мгновение над клеткой, словно знаменуя это маленькое, но важное действие в этой напряженной схватке. Как и ожидалось, Император без задней мысли забрал ладью, поравнявшись с черным королем, но пока не угрожая его безопасности. И вот сейчас игра дошла до того момента, когда Александр начинал мысленно метаться. Не то чтобы сильно, но все же ощутимо. Ни одна из его фигур сейчас не могла достойно поставить шах и мат или хотя бы стать угрозой для белых. Он мог бы пойти конём, забрав ладью и оставив Императора с одним лишь слоном, однако стоило ли это того? Определённо нет. Государь в этот же момент съест его последнего жеребца, а значит, у Бенкендорфа будет всего две активные фигуры и четыре бесполезные пешки. Хотя он вполне бы мог довести их до края доски и превратить в дам, но пока те будут идти, ему уже поставят шах. Рука, всё ещё твёрдая, как и полагается военному, берётся за весьма неожиданную ладью и без промедления двигает её на несколько клеток вперёд, останавливая аккурат перед слоном. — Ra4. — Смысл этого хода был в наконец-таки разработке ладьи, что доселе оставалась словно вне игры. С каждым ходом предвкушение победы все острее пронзало Николая Павловича. Эта сладостная близость триумфа, так долго откладывавшегося в затянувшемся поединке, опьяняла и одновременно сковывала. Несколько раз за партию чаша весов склонялась то в одну, то в другую сторону. Были моменты, когда Николай Павлович физически ощущал натиск Бенкендорфа, давление его интеллекта, словно неотвратимую силу стихии. В какой же момент граф дал слабину, допустил роковую ошибку? Где пролегла трещина в его, казалось бы, непробиваемой обороне? А главное, кто тому виной? – Re8, – в тишине кабинета прозвучал спокойный, но властный голос императора, сопровождаемый плавным движением ладьи с e2 на e8. В ответ на свой ход генерал от кавалерии получает неожиданное перемещение слона на столь же неожиданное поле f7. От подобного в мысли закрадываются новые вопросы, и один из них звучал громче всех, перекрывая всё остальное: «Что задумал государь?» Подобный вопрос всерьез затронул графа лишь сейчас, и ответа на него не было. За его практику и опыт он видел множество ходов, но стратегия Романова казалась ему чем-то новым. Возможно, он, как и шеф жандармов, решил сделать отборную солянку из разного рода защит и гамбитов, а может, уже давно всё продумал и сейчас потешался над своим верным псом, давая ему понять, что игра, похоже, вот-вот закончится. — Nf3. — Делает немного отчаянный шаг граф, надеясь заполучить ещё пару ходов и выбраться в желанную позицию, что позволит ему оказать давление на белого короля и поставить такой желанный шах и мат. Имея на руках численное преимущество, большой опыт и даже некое знание персоны напротив, Александр Христофорович всё равно сейчас не мог понять, чего добивался государь. Вернее, он понял, но когда уже было слишком поздно, а конь коснулся клетки. Это был провал. До этого момента Романов хранил непроницаемое спокойствие, словно отстраненный наблюдатель. Его внимательный взгляд скользил по Бенкендорфу, изучая каждое движение сильной руки, каждое переставление фигур, каждую едва уловимую перемену в выражении лица графа. Но сейчас все изменилось. Слова Бенкендорфа, объявившего свой ход, словно выпустили на волю дремавшую доселе энергию. На лице императора появилась едва заметная, лукавая улыбка, взгляд заострился, стал хитрым и проницательным. Сама атмосфера в комнате преобразилась, как будто подчиняясь невидимой силе, исходящей от государя. Словно тот, кто, казалось, не был рожден для трона, внезапно обрел истинную власть, ту самую, о которой никто и не подозревал. – Шах... и... мат, – с расстановкой, чеканя каждое слово, произнес Николай Павлович. Черный король, поверженный волей монарха, оказался зажат в его длинных, белоснежных пальцах. Император медленно вращал фигурку, словно разглядывая ее со всех сторон, смакуя сладость победы. Каждое его движение, каждый вздох, каждый взгляд – все было пронизано торжеством, опьяняющим, как старое вино. – Король пал... перед вами остался Император, – произнес он, вкладывая в эту фразу особый, скрытый смысл. Смысл, намекающий на то, что в Российской империи титул короля не только не употреблялся по отношению к государю, но и считался стоящим ниже императорского сана. Теперь граф вновь мог столкнуться с проницательным взглядом своего государя, в котором была скрыта вся его мощь. Защита рушится на глазах, пока сам Александр, кажется, все ещё не может поверить в свой проигрыш. Мальчишка, младше него на без малого пятнадцать лет, смог поставить, только вдумайтесь, шах и мат! Шах и мат самому графу Бенкендорфу! Не то чтобы граф был великим гроссмейстером или хотя бы просто имел зафиксированные победы на каких-нибудь турнирах при дворе, но все его товарищи знали, что лучше не садиться играть с генералом. Его тактика, стратегия, ходы — всё это оттачивалось с детства покойным Христофором Ивановичем Бенкендорфом, отцом Александра и дорогим родителем. А позже, уже во взрослом возрасте, юный военный, находя свободное время, не смущался вызвать кого-то на поединок, пускай исход его мог быть не таким приятным, как того ожидал будущий граф. И все же, когда императорские пальцы подхватили черного короля, словно трактуя свою победу и закрепляя ее показательной казнью, все тревоги и злоба на фоне проигрыша ушли. Скорей даже исчезли в один миг, словно Николай Павлович перелистнул страницу. Сердце Бенкендорфа дрогнуло в теплом осознании того, что его мальчик смог добиться победы. Мальчишка, какого он видел несколько раз ещё совсем зелёным. Юноша, которого он под крики с дворцовой площади вел по коридорам дворца в укрытие, закрывая собой и силясь уберечь даже от простого камня, что мог разбить окно и попасть ненароком в будущего Императора. Теперь же напротив графа сидел настоящий Император. Не боязливый львёнок с напуганным взглядом и желанием скрыться от всех проблем, а грациозный лев, показывающий всему русскому народу, кто теперь у руля власти. — Император, коему я присягал на верность и за которого готов отдать жизнь. — С глубочайшим почтением произносит Бенкендорф, склоняя голову то ли в поклоне, то ли в жесте смирения от собственного поражения. — Поздравляю с победой, Ваше Императорское Величество. Надеюсь, я вас не разочаровал? Встать из-за стола мужчина пока не решался. Да и уходить, будем честны, он не очень-то хотел. Его глаза вновь поднялись на лик Императора, а мысли, избавившись от напряжения из-за игры, вернулись к прежним положениям вещей. Карие глаза вновь приобрели странный вид, который легко можно было принять за отцовское восхищение, однако сам граф сейчас позволил себе в открытую любоваться его величеством, считая, что тот не сочтет это за грубость и воспримет не иначе как за восторженность его победой. Император благосклонно принимал этот взгляд шефа жандармов, принимал, признавал... и, быть может, в тайниках души лелеял? Иначе Николай Павлович не находил объяснения тому волнению, что охватывало его всякий раз, когда карие глаза Бенкендорфа загорались этим особым светом, неуловимо напоминающим отцовское одобрение. Того самого одобрения, которого, возможно, так жаждал в юности будущий император, и которое граф, сам того не ведая, словно восполнял. Оставалось тайной, что именно пленяло государя: видел ли он в этом взгляде отголоски отцовской любви, которой ему недоставало в детстве, или же причиной тому была сама притягательная личность Александра Христофоровича? Все это казалось невероятным и почти кощунственным. Николай Павлович, образцовый семьянин, любящий отец и супруг, почему-то все чаще ловил себя на том, что его мысли заняты придворным. С одной стороны, он, помазанник Божий, не должен был позволять себе подобного, но с другой – разве дано земному человеку избежать искушений? Разве существует абсолютная безгрешность? – И из всех подданных лишь на вашу верность я полагаюсь безраздельно, – произнес государь, обращая на Бенкендорфа взгляд, исполненный благосклонности. – Более того, я был бы весьма заинтересован услышать о ваших стратегических замыслах. Все шло по задуманному плану. Партия завершилась триумфом императора, граф смиренно признал свое поражение... Но разве допустимо оставить проступок без возмездия? Эта мысль, подобно хищной птице, внезапно взметнулась в государевом сознании, затмевая торжество победы. – Однако, должен признаться, ваши слова во время игры ранили меня не менее острого клинка, – произнес государь, на мгновение прикрыв веки, словно отгоняя неприятное воспоминание. – Вам, как никому другому, известно, какое наказание следует за подобную дерзость. И это была истинная правда. Всякий раз, верша суд, Николай Павлович полагался на мудрые советы своего верного Бенкендорфа, своего черного ворона, всегда готового направить мысли императора в нужное русло. За подобную вольность, проявленную простым смертным, полагалась бы немедленная казнь, без права на покаяние и прощение. Суровость закона, незыблемость его основ – вот на чем держалась империя, и поколебать их не смел никто, будь то последний нищий или приближенный ко двору. – Однако я не могу поступить с вами так же сурово, как с прочими, – вновь с нескрываемой искренностью произнес Николай Павлович, пристально глядя на Александра Христофоровича. – Я никогда не желал вам зла, но и оставить ваш проступок безнаказанным не в моей власти. Закон един для всех, и мы с вами, как никто другой, обязаны следовать ему неукоснительно. Последние слова прозвучали для графа почти как приговор, хотя он явно понимал, что это несравнимо меньшее зло, чем смерть или лишение всех чинов и привилегий. Тишина повисла в воздухе, тяжелая и гнетущая. – Завтра, с наступлением сумерек, я собственноручно нанесу вам двадцать ударов плетью, – медленно и отчетливо произнес император, подтверждая неотвратимость наказания. Грех... Слово, звучащее словно эхо древних догм, отражающееся в сознании верующих пугающей тенью. Если заглянуть в Библию или обратиться к священнику, то, несомненно, можно лицезреть самое понятное и одновременно запутанное пояснение сего слова. Со слов одних, грех — это не просто нарушение свода религиозных предписаний, а глубокая трещина в ткани человеческой души. Со слов других — отступление от морального компаса, встроенного в каждого из нас. Но для кого-то грех сродни жажде личной выгоды, жажде крови, что затмевает сострадание, когда ложь становится привычным инструментом достижения цели, когда гнев ослепляет разум и толкает на насилие, когда страх крови отступает и сменяется наслаждением от ее вида. Это не всегда деяние, видимое окружающим. Часто грех таится в потаённых уголках сознания, в завистливых мыслях, в корыстных желаниях. Он подобен медленному яду, отравляющему душу изнутри, ослабляющему волю к добру и оставляющему горький привкус сожаления в конце жизненного пути. Грех — это своеобразная форма саморазрушения, отказ от своего истинного, лучшего «я» в пользу мимолетных удовольствий и сомнительных выгод. И, пожалуй, самый тяжкий грех — это осознанный выбор зла, сознательное причинение боли и страдания другим во имя собственных эгоистичных целей. Но самое ужасное было в том, что... Александр готов был переступить черту. Готов был окунуться и быть поглощенным грехом, лишь бы... Лишь бы докоснуться, приблизиться и не отпускать. Достать наконец рукой до ангела, что каждый божий день восседал перед графом, одаривая его взглядом, жестом, изламывая брови или ласково, так притворно улыбаясь. В такие моменты Бенкендорф готов был пасть на колени пред Николаем и, задрав голову вверх, отречься от господа. Отречься и молить, молить Императора о благосклонности, о милости к своей жизни. Он готов был целовать руки, ластиться, лишь бы его ангел даровал ему внимание. Лишь бы притронулся, опустил голову и взглянул в глаза рабу своему, чье сердце трепетало от каждого жеста, взгляда и слова. Александр чувствовал себя юношей — обескураженным, пылким. В нем словно начинала закипать кровь, а в тело прибывали силы, как прибывают корабли в порты. Никогда он, даже будучи шестнадцатилетним юнцом, не испытывал подобных чувств. Его сердце, очерствевшее за годы службы и забывшее про настоящее тепло любви, от вида государя начинало разгораться подобно керосину, рядом с которым вспыхнула искра. И так же быстро, подобно керосину, оно затухало, стоило Романову покинуть верного слугу. Благоговение, с коим собирался ответить в такт Императору граф, улетучилось ровно в тот же момент, стоило Николаю Павловичу припомнить недавний проступок его шахматного оппонента. Где-то под ложечкой засосало, а сам граф приобрел вид чернее тучи. Все его тело, подобно пружине, вновь напряглось, особенно хорошо это было видно по поджатой челюсти и вновь обострившимся костяшкам пальцев, чьи ногти с каждой секундой были все ближе к тому, чтобы войти в кожу ладони. Конечно, государь ни за что бы не оставил сказанное ему в лицо без всякого внимания. Кровь, отлившая от лица, сделала из верного ворона царя подбитую птицу, чье волнение ничуть не спало от слов о менее суровом наказании. Наказание в любом его видео ужасно, но главное, чтобы не казнь. Сошедшие ровным строем с уст государя слова заставили обычно расслабленные веки графа расширить, а напряжённое тело, с которого словно сорвали удерживающий его механизм, вскочило на энергии, от чего Бенкендорф буквально навис над Николаем Павловичем. Сознание графа, что словно окатило холодной водой, заработало с такой скоростью, что даже весьма скудное воображение поспособствовало тому, чтобы граф каждым нервным окончанием собственной спины ощутил эти двадцать ударов. Ладони его тем временем упёрлись в стол, а сердце забилось в сумасшедшем ритме. Подобное генерал-адъютант испытывал только в бою, когда его лицо окропляла вражеская кровь, и только тогда, когда он ценой своей жизни спасал утопающих в великом «Петербургском наводнении». Александр Первый тогда кричал ему вслед: «Бенкендорф, куда вы?!», но получил лишь беглое: «Спасать людей, ваше величество!» — Помилуйте, ваше Императорское Величество. — Глухо выдавил из себя граф, словно вся его решительность ушла на то, чтобы вскочить с места. — Я признаю, оплошал, но ведь я писал этот закон, я разработал его. — Продолжал гнуть граф, но, словно понимая, что это бесполезно, обогнул стол и, не теряя ни секунды, пал на колени к ногам монарха. — Сжальтесь, Император, молю. Порка — это слишком. Неужели нет другого наказания? Величественная жестокость российских императоров расцветала на троне, сплетаясь с парчой самодержавия и багрянцем государственной необходимости. Это была не гневная стихия, сметающая все на пути, но выверенный механизм, предназначенный для усмирения душ и укрепления власти. Она находила свое воплощение в холодных чертах закона, в пыточных камерах тайных канцелярий, в пламени войн и в безжалостной тишине крепостных душ. Жестокость законов ослепляла своим величием, выгравированным на скрижалях имперской воли. Каждый пункт карал за крамолу, за веру и за любую тень неповиновения. Плаха возвышалась на площадях, а клеймо раскаленным железом клеймило непокорных, напоминая о неотвратимости царского гнева. Законы эти, суровые и непреклонные, возвышались, как крепостные стены, оберегая покой трона. В политических застенках, где царили мрак и тишина, жестокость принимала облик хитроумных интриг и беспощадных допросов. Тайные канцелярии и Третьи отделения неустанно следили за каждым вздохом, за каждым словом, подозревая в них измену и бунт. Цепи кандалов звенели в сибирской дали, напоминая о цене свободы, а стены крепостей хранили тайны загубленных жизней. Военная жестокость маршировала в ногу с имперскими знаменами, оставляя за собой реки крови и пепелища. Штурмы крепостей, подавление мятежей, покорение народов — всё это сопровождалось невиданной жестокостью, словно освященной высшей целью. Города превращались в руины, а людские судьбы ломались под пятой имперской власти. Социальная жестокость разливалась по бескрайним просторам крепостной Руси, где помещик был царем и богом, вершителем судеб своих крестьян. Плеть свистела в воздухе, а людской стон растворялся в бескрайних полях. Человеческая жизнь, сведенная к цене скота, служила фундаментом имперского величия. Императоры, помазанники божьи, вершили правосудие, возводя жестокость в ранг государственной добродетели. Петр рубил головы, Екатерина подавляла бунты, наш Николай правил железной рукой, но за каждым их решением стояла не только личная воля, но и непоколебимая вера в необходимость сохранения власти. Вот и сейчас, Император Романов был под властью непоколебимой веры, которая говорила ему о необходимости свершения наказания. Перемена в Александре Христофоровиче Бенкендорфе отозвалась и в душе Николая Павловича. Доброта к своему верному, словно пёс, служаке никуда не ушла, но теперь к ней примешивалась глубокая, щемящая печаль. Бенкендорф не просто забыл о приличиях – он растоптал их, перешел все границы дозволенного, хамил, грубил, игнорировал своего повелителя, собственноручно роя себе могилу. – Вы писали этот закон, – произнес император с тяжёлым вздохом, в котором смешались досада и горькое согласие с неизбежным, и вгляделся в напряженные карие омуты Бенкендорфа. – И в нем за малейшую грубость полагается избиение кнутом до самой смерти. Я пытался вернуть вас к реальности, дабы избежать последствий, но вы продолжали. В душе Николая бушевала буря. Александр, его Александр, железный генерал, прошедший сквозь огонь и воду, за плечами которого стояли армии, гремели сражения, сегодня предал его, подставил под удар. Мысль о неизбежном наказании терзала государя. Он не желал видеть страданий Бенкендорфа, не хотел представлять кровавые раны на его теле, но долг был превыше всего. И граф, верный слуга, должен был это понимать. Судьба, казалось, сама сплела этот трагический узел, и разрубить его мог только беспощадный меч закона. Как только шеф жандармов пал на колени, золотого царя охватило непреодолимое желание прикоснуться к его лицу. В этом порыве смешались жалость и – при всем уважении к преданному слуге – твердое намерение преподать урок. Царь хотел, чтобы Бенкендорф запомнил этот день, чтобы впредь даже мысль не смела в его голове подняться о подобном обращении со своим государем, с помазанником Божьим. – Какое наказание вы видите соразмерным вашему поступку? – Голос императора звучал глухо, словно издалека. Его рука потянулась вперед и легла на подбородок графа, чуть приподнимая его лицо. Голубые омуты императорских глаз не позволяли разорвать зрительный контакт, а бархатная рука – сменить положение. – Вместо двадцати ударов – тридцать? Пауза повисла в воздухе, тяжёлая и неподвижная, как дамоклов меч. Каждая душа, повешенная на площади, загубленная в стенах крепостей и окоченевшая в морозах сибирской ссылки — всё это дело рук одного человека. Вернее, целых отделений и канцелярий, но ведь ими руководит всего один человек. Тот, на чьем столе регулярно появляются дела разного рода и тяжести, что позже приобретают изящные, но смертельные приписки: «Казнить через повешение», «Пожизненная ссылка в Сибирь», «Казнь через отсечение головы», «Расстрел в пределах крепости», «Каторжные работы», а иногда попадались и те, где было самым аккуратным и красивым почерком приписано: «Казнь через четвертование». Каждая такая подпись решала судьбу человека, не оставляя ему права на мирную жизнь и тихую смерть. Всему виной были законы, писавшиеся всё тем же человеком и аккурат преподносившиеся на царский стол для утверждения и получения такой важной печати с двуглавым орлом. Каждое действие этого человека несло за собой кровавый след, а руки, кои упорно держали мушкет и окроплялись лишь кровью врага, теперь по локоть были в багровой жидкости, смыть которую не представлялось возможным. Идя по площади, за каждым шагом его оставался кровавый отпечаток, видный немногим, пока глаза, наполненные злобой, выискивали новую жертву. Его появление в любом из залов, подобно ворону, кружащему над трупом, не сулило ничего хорошего, а многих и вовсе пугало. Поговаривали люди, что даже отражение его, подобно дьяволу, жило своей жизнью, подмигивая придворным и ухмыляясь, глядя на государя. На ангела, подле которого стоял самый настоящий дьявол в человеческом обличье. Дьявол, что пачкал белые крылья кровью, а нежную шею царя так и норовил разорвать. Так при дворе шептали о графе Александре Христофоровиче Бенкендорфе, чья персона стала неотъемлемой частью жизни придворных. Но впервые, пожалуй, за много лет, в этих черных, как тьма, глазах блестело раскаяние и печаль, с примесью горького осознания и... Страха? Каждое слово Императора вкупе с его тоном били по Железному Генералу Империи не хуже пуль, пока сам он, стоящий на коленях, поджал челюсть, подобно псу, и готов был содрогаться от каждого слова. Не потому, что боялся, нет. Страха не было, было лишь страшное предвкушение. Не то предвкушение, какое он испытывал перед боем, не то предвкушение, с каким он высылал Пушкина из Петербурга. Это даже предвкушением назвать было вряд ли дозволено, однако именно этим словом и только им мог описать Александр то, что испытывал в сей момент. Даже ласковая рука, что коснулась его подбородка, сейчас была немила и словно бы несла за собой одну лишь горесть поражения. Впервые Александра не хотел прильнуть к той, поцеловать или обхватить своими руками. Впервые он хотел отпрянуть, словно его обожгло, словно теперь не он ставил клеймо раскаленным металлом, а ему. Губы задрожали, разжимаясь и словно пытаясь что-то прошептать. Впервые государь видел своего верного слугу таким. Таким обречённым. — Я... — Только и сошло с генеральских уст, словно граф не мог найти и слова. — Я молю... Сжальтесь... Хотя бы пятнадцать... — Отрывисто попытался изложить свои мысли мужчина, пока голос его впервые за много лет срывался на дрожь, а в голове буйствовал самый настоящий хаос. В тихих кабинетах власти, где законы выковывались из стали и милости, Император Николай обретал наставника в лице графа Александра Христофоровича Бенкендорфа, в вопросах, касающихся мер наказания. Это была не простая консультация, а скорее, незыблемый ритуал, где мудрость государя преклонялась перед непоколебимым суждением доверенного графа. С каждым делом, попадавшим на стол императора, неразрывно следовала и оценка Бенкендорфа – острая, словно клинок, и непоколебимая как гранит. Николай, воспитанный в суровом мире, где ошибка каралась немедленно, не испытывал жалости, но даже его железная воля порой колебалась, ища ту самую грань между справедливостью и жестокостью. Именно тогда входил в игру Бенкендорф, направляя ход правосудия твердой рукой. Николай внимал каждому слову графа с благоговейным вниманием. Не было сомнения в его правоте, не возникало вопросов. Голос Бенкендорфа, словно глас судьбы, направлял руку Императора, накладывая печать на приговоры. За время проведённое вместе, доверие к графу стало абсолютным, и Николай, не колеблясь, принимал любое предложенное им решение, а порой, в особые дни мог утвердить его с закрытыми глазами. Перед этим дело было у шефа жандармов - а он, лучший в своём деле. Его проницательный ум видел подоплёку событий, скрытую от многих, и Николай, доверял этой проницательности. Не было споров, не было дебатов. Лишь нерушимое согласие, одобрительное кивание и глубокое, почти благоговейное уважение к человеку, чья воля, казалось, вершила саму судьбу Российской империи и чьи помыслы так часто совпадали с волей монарха. Но граф оступился, дерзнул переступить ту незримую черту, за которой теперь предстояло понести достойное возмездие. Императора не страшило то огромное число душ, что оказались запятнаны деяниями его верного слуги: "Казнь через четвертование", "Каторжные работы", "Расстрел в пределах крепости", "Пожизненная ссылка в Сибирь", "Казнь через отсечение головы" – такова была необходимость. Государь был сопричастен каждой смерти, но, словно по волшебству, его руки оставались белее слоновой кости и чище младенческого плача. Более того, он не отстранялся от тех самых рук, обагренных багровой жидкостью, смыть которую не представлялось возможным. Пусть в придворных шептали о Бенкендорфе как о дьяволе, он был дьяволом самого Императора, сына божьего, человеком под его священным покровительством, что сулило неисчислимые привилегии и всеобщее признание. Всяк, кто удостаивался дружбы властителя, восходил на недосягаемые вершины. Но сегодня и над всесильным графом нависла тень наказания, ибо даже самым преданным слугам не дозволено забывать о границах дозволенного. Такой вид некогда всесильного и непоколебимого графа вводил Николая в замешательство, на миг омрачая уверенность в верности собственных решений. Тревожная тень сомнения касалась сердца, заставляя задуматься о цене, заплаченной за незыблемость власти. Но тут же он отгонял эти крамольные мысли. Они были верны. Непреложны. Ибо опирались на закон, выкованный рукой самого графа Бенкендорфа. Законы эти, словно неприступные стены, охраняли величие империи, и никто не вправе был ставить их под сомнение, тем более Александр Христофорович. — Мой милый граф, все будет зависеть лишь от вас, — произнес Николай, и в его голосе скользили едва уловимые нотки сожаления, оттенявшие твердость намерения. — Иного выбора я не могу сделать, ведь превыше всего желаю видеть вас подле себя каждый день. Дьявол при дворе. Больше походило на название дешёвого романа или детектива, но никак не ситуации на настоящем дворе, где каждый второй косо смотрел в спину человеку, что, заметив этот взгляд, несомненно, назначил бы тяжкое наказание. Розги, голодомор, усиленные работы — всё это могло идти как по отдельности, так и вместе, вгоняя нерадивого слугу в адские условия и заставляя каждый день корить себя за неосмотрительность и одновременно с этим проклинать того, кто обрёк его на это. По одному только «Дьявол» слуги понимали, о ком речь, пока граф восседал за столом и исподлобья наблюдал за обстановкой. Его карие, а в какие-то моменты и вовсе черные глаза были не хуже гвоздей, вбиваемых в гроб, а черные перчатки, кои мужчина предпочитал не снимать, словно силились скрыть ту кровь, что почти ощутимо стекала по ним и капала на пол. Но мало кто на самом деле понимал, какую жертву нес Бенкендорф. Даже здесь, в делах, что были откровенно грязными, он брал всю тяжесть на себя, не давая белым крыльям его ангела запачкаться. Он выдерживал суровые взгляды, осознавал всю тяжесть того, что делал, и всё равно делал. Ведь если не он, то кто-то другой. Другой подле Императора. Ни за что. Сказанные государем слова стали сравни патовой ситуации на всё той же шахматной доске. Бенкендорф не мог и шагу сделать, причем ни назад, ни вперёд. «Всё будет зависеть лишь от вас» — звучало как насмешка, на которую лишь наложили фасад сожаления. Императору было всё равно, а может даже больше — он упивался сложившейся ситуацией, а Бенкендорф, словно безмозглый юнец, на нее повелся. Упал на колени, стал умолять, выказал подобие страха. Какой же бред! Он, генерал, военный человек, что всю свою жизнь провел на поле боя и подле императоров, сейчас унижался перед мальчишкой, чье присутствие на троне и вовсе было ошибкой. Смирение и прочий будет эмоций сменил нарастающий гнев. Но то был не гнев, схожий с буйством стихии или желанием сломать всё к чертям, а тихий, еле заметный отголосок. И это было страшнее всего. Словно затишье перед бурей, что отразилось в глазах графа настолько хорошо, насколько Император вообще мог представить. — В таком случае. — Неожиданно твердый голос метким выстрелом разбил устоявшуюся в кабинете атмосферу вместе с раскаявшимся образом Александра. Сам же Бенкендорф, словно не обращая внимания на руку монарха и его взгляд, резко, даже слишком резко встал на ноги, выпрямляя спину и голову, подобно солдату на плацу. — Разрешите откланяться... — Следующее произнесенное, казалось, было только сквозь силу сказано, не цедя через зубы. — Ваше Императорское Величество. Несмотря на дерзкую измену шефа жандармов, император сохранил самообладание. Но за этой маской спокойствия, подобно нарастающей буре, зарождался гнев. Или это был не гнев, а глубокая, язвящая обида? Смятение, подобно ядовитому плющу, обвивало мысли Николая. Он с усилием сохранял непроницаемое выражение лица, сражаясь с бурей эмоций, бушующей внутри. — Разрешаю, — завершающим тоном произнес государь, вглядываясь в лицо Бенкендорфа, словно пытаясь разглядеть за маской придворного истинные мотивы. С глухим стуком тяжелая дубовая дверь закрылась за Бенкендорфом, оставив после себя звенящую тишину, которую нарушал лишь едва слышный перестук капель начавшегося дождя. Николай Павлович застыл в неудобной позе, словно мраморная статуя на высоком пьедестале. Его правая рука, еще хранившая фантомное ощущение прикосновения к подбородку шефа жандармов, теперь пылала, отвергнутая резким жестом графа. Бенкендорф поднялся так стремительно, игнорируя императорский жест, что воздух в кабинете еще вибрировал от его движения, а стоявшие на столике шахматы со звоном разлетелись по полу, словно символы разрушенного доверия, смешавшись в хаотичной куче из черного и белого дерева. Взгляд Николая, лишенный обычной императорской твердости, затуманенный пеленой сомнений, блуждал по богато украшенному кабинету, задерживаясь на позолоченных канделябрах, тяжелых портьерах и портретах предков, взирающих с высоты своих полотен. Он вглядывался в лики предков, ища в их безмолвном величии подтверждения своей правоты, мудрого совета в лабиринте сомнений, хоть капли понимания в этом мире вероломства. Внезапно, будто пронзенный острой иглой осознания, он резко поднялся, опрокидывая массивное кресло, обитое ярко-красным бархатом. Сжимая теперь уже пустую ладонь, он физически ощущал пульсацию оскорбленного достоинства. Движение императора было резким, порывистым, но лишенным слепой, разрушительной ярости. Скорее, оно напоминало пробуждение ото сна, внезапное и болезненное столкновение с жестокой реальностью. Двадцать ударов... Он понимал: Бенкендорф сам напросился, дерзко, намеренно перешел черту, бросил вызов не только императору, но и всей системе, которую тот олицетворял. И двадцать ударов – это не жестокость, а милость, смягчение приговора, который мог бы быть куда страшнее. Николай свел мучения Бенкендорфа к минимуму, ограничив наказание лишь телесной болью. И все же... Романов медленно опустил взгляд на разбросанные по полу шахматные фигуры – безмолвные свидетели непозволительной дерзости графа. С тихим, тяжелым вздохом, полным нерастраченной горечи, он провел свободной рукой по лбу, словно пытаясь разгладить морщины сомнений и отогнать непрошеные, мучительные мысли. Он должен быть тверд. Должен принять и выполнить наказание без поблажек, руководствуясь не личными чувствами, а долгом, справедливостью и законом. Но соответствует ли закону тот неписанный кодекс чести, которым он руководствовался? Александр Христофорович сам выбрал свою участь. За окном дождь усиливался, его настойчивый ритмичный бой по стеклу, словно вторил смятению и хаосу в душе императора, безжалостно напоминая о тяжести бремени власти. Слетевшее с государевых уст разрешение стало последним вбитым в этот разговор гвоздем, который ознаменовал незамедлительный уход графа, чье тело, готовое в любой момент подставиться под пулю или клинок неприятеля, развернулось на одних лишь каблуках и с весьма резвым темпом направило хозяина прочь. Ещё никогда генерал не уходил так от своего правителя, со жгучим желанием хлопнуть дверью, чтобы та слетела с петель и упала подобно поражённому на поле брани войну. Ещё никогда в голове Бенкендорфа не рвала такая жгучая ненависть, вы только вдумайтесь, к Императору. Но мозг, словно пораженный гневом, отказывался думать о чем-то другом, и лишь рефлексы не дали двери хлопнуть, осторожно, почти бесшумно закрывая ее за собой.  Оказавшись во тьме коридора, граф неожиданно сжал кулаки и, тяжело вздохнув, резво пошел прочь. Прочь от кабинета, прочь от государя, прочь от всего. Задетое чувство достоинства зудело где-то под спортивной формой, какую верный слуга так и не сменил после игры в теннис, а гнев все продолжал пылать, сжигая изнутри всю доброту и восхищение, что тот испытывал, глядя на юного монарха. Но все это, как бы не был задет граф, были порочные, недопустимые эмоции, особенно по отношению к Императору. И Александр, как опытный военный, отчётливо понимал одно, содрогая стены коридора гулким эхом собственных шагов: ему нужно было выплеснуть злобу. Нужно было охладить голову, взять в узду пыл и... Вернуться? Вернуться и попросить прощения? Нет. Свое прощение он получит завтра, вместе с двадцатью ударами плети. Одна лишь мысль о наказании пускала по закаленному в боях телу табуны мурашек. Но не от страха, от гнева. Как Император мог обернуть наказание, введённое в оборот самим Бенкендорфом, против него самого? Абсурд!  Единственный факт, что хоть сколько-то помогал успокоиться, был в том, что графа, судя по всему, будут пороть не прилюдно. Николай Павлович не собирался устраивать из этого шоу, и за это бушующий в гневе генерал-адъютант в уголках своего сознания был благодарен.  В тот вечер, как сообщили позже Императору, граф покинул дворец и отправился домой. Его величеству ничего не передавал и свой отъезд аргументировал лишь тем, что оттуда ему ближе до места награждения. С правдивой точки зрения и из дворца, и из дома Бенкендорфа время было почти одинаковым, но разве волен Император препятствовать своему приближенному в свидании с семьёй? Дворец и так стал для Бенкендорфа почти что клеткой, из которой он не выходил на белый свет неделями, разбираясь в канцелярии и руководя Жандармами. Пожалеть в этой ситуации хотелось только извозчика, коего дёрнули посреди ночи, чтобы запрячь бричку для его Сиятельства.