Верность, омраченная любовью

Как только подпись была поставлена, документ убран в папку, а все присутствующие встали — совет был официально окончен. И первым из зала вылетел Юнаев, быстрым шагом удаляясь прочь под саркастичный взор Паскевича. Но то уже было неважно. Важно было то, что одну из бумаг, подписанных Императором в двух экземплярах, отправили прямиком в Петропавловскую крепость, где в холодной темной камере, в одной рубахе да брюках сидел сам виновник торжества. Тот, чья судьба решилась на следующий же день после инцидента, и чья душа увидит волю только с небес или не увидит вовсе, варясь в адском котле. Елизавете Андреевне в посещении мужа на прощание было отказано, а дочерям тем более. На казнь их тоже никто пускать не собирался, а сама казнь, как и говорил Иван Федорович, должна была пройти во внутреннем дворе Зимнего дворца. Там на следующий же день ловко и быстро собрали крепкий помост эшафота, на какой графу предстояло выйти в середине дня. Ровно в два часа дня, стоило стрелкам замереть в приложенном месте, во внутренний двор въехала бричка. На козлах восседали сразу двое солдат, один из которых управлял повозкой. Внутри, как оказалось, было сразу четверо гвардейцев, что, согласно уставу, выходили по двое, а меж ними и сам заключённый. Разлохмаченный, в одной лишь рубахе да слегка замаранных брюках — прежде сиятельствующий граф был и вправду похож на дворнягу. Помимо этого, лицо его было разбито: под носом засохшая кровь, губа рассечена, а судя по рубахе — граф получил как минимум пару ударов под дых ногой. Оказавшись на улице, он щурился от солнца, остановившись подле брички и сразу же получая промеж лопаток толчок. Скованные за спиной руки брякнули цепями кандалов одновременно с ногами, а сам Бенкендорф, не теряя равновесия, двинулся вперёд. Наблюдавшими за всем этим стали все те же члены совета, включая и Николая Павловича, что стоял посредине, за несколько метров на приличном расстоянии от эшафота. На такой случай все были одеты строго. Никакой парадной формы или хоть чего-то, что связано с праздником. Никаких улыбок, расслабленных поз. Каждый сейчас был в крайней степени напряжен, не смея оторвать взора от его сиятельства, что покорно брел в удушающие лапы своей погибели. Дворцовые слуги наверняка следили за этим из окон, ожидая зрелища и смерти. А что ещё нужно этому скоту? Ступени протяжно скрипнули под весом босых ног Александра, что все ещё хромал и надо заметить — куда хуже, чем было до того, как он умчал на коне прямиком на музыкальный вечер своих любимых дочерей. — Где Юнаева черти носят? — Негромко поинтересовался Витгенштейн, все ещё не видя самого протестующего из участников совета. — Иван Федорович. — Грозно прошептал фельдмаршал. — Мне покуда знать? Он должен быть здесь уже как пять минут. — Рыкнул ему в ответ генерал, после чего, не выдержав, оглянулся по сторонам, как то только недавно сделал Петр. Первая, вторая, третья. Ступени раздавались протяжным скрипом, словно плача о душе приговоренного, пока Александр, держа голову прямо и не выражая даже малейших эмоций, шел к петле, зависшей в воздухе и ожидавшей именно его. Его одного. И вот наконец, остановившись меньше чем в метре от нее, один из офицеров прошел в сторону ожидавшего там гвардейца и, забрав у него папку, открыл ту. Как и полагалось, там был документ, какой солдату нужно было огласить и привести в исполнение. Именно это молодой юноша и принялся выполнять, громко оглашая приговор. — ... Объявить виновным и приговорить к смерти через повешение. — Речь подходила к концу, а графа, какому выпало последние минуты жизни на то, чтобы осмыслить и обдумать все, что только можно было, вновь слегка толкнули вперёд, вынуждая сделать шаг и зайти за верёвку. Двое гвардейцев меж тем обошли его с двух сторон и взялись за орудие казни. — Приказ привести... Не успела петля коснуться и макушки графа, как на весь двор раздался пронзительный, задыхающийся крик. — Остановить казнь! — Громогласно скомандовал Юнаев, бегом пересекая площадь вместе с четырьмя вооруженными солдатами. Все присутствующие в удивлении обернулись назад, видя приближение следователя и его своеобразной свиты. Однако сам Василий был более чем серьёзен и взволнован. Подводили лёгкие, отчего, оказавшись перед стоящими, ему понадобилось несколько секунд, чтобы перевести дыхание, и то не до конца. — Именем... Главы следственно комитета Санкт-Петербурга... Я... Юнаев Василий Дмитриевич... Объявляю предателями родины и... И политическими преступниками Степана Яковлевича Мизурина и Алексея Михайловича Добрынова... за попытку смертоубийства его Императорского Величества Николая Павловича Романова... путем отравления, а также за попытку подставить его сиятельство графа Бенкендорфа. — Речь его, произносимая рывками, словно готов он был выплюнуть лёгкие свои на брусчатку, вгоняла всех в ещё большее смятение. — Василий Дмитриевич, как это... — Начал было Фрунов, но его тут же прервали, подняв вверх пальцем, словно моля дать следователю отдышаться. — Пирожки отравили уже во дворце. — Наконец придя в себя, начал Юнаев. — И сделала это новая кухарка, введя с помощью шприца уже готовую жидкость в центр выпечки. — Выпрямившись, мужчина достал из кармана мешочек и показал всем присутствующим шприц. Самый обычный, медицинский шприц. — Кухарка, которая до этого служила у вас, Добрынов. И Бенкендорфа никто не допрашивал. К нему даже не приходили! — Как не приходили?! — Взревел Паскевич, делая шаг вперёд. — Вы же читали нам отчёт! — Отчёт был липовым! И составили его вы, Мизурин. — Василий без промедлений указал на ошеломленного Степана, что, как и Алексей, замер подле остальных. — И кухарок никто не опрашивал, а из института граф отъехал вместе с супругой в бричке, и только у Петербурга он пересел на коня, где с Елизаветой Андреевной они и расстались. От подобного потока информации все трое генералов разом повернулись к нерадивым следователям, начавшим пятится назад и тут же будучи скрученными подоспевшими солдатами. — Но какой у них мотив? — Неожиданно спросил Паскевич. — У них? Лучше спросите, какой мотив у тайного общества любителей ядов. Так они себя называют. — Фыркнул Василий. — Уведите их! В Петропавловскую крепость, по одному! Солдаты, все это время удерживающие яростно брыкавшихся Алексея и Степана, мигом бросились к бричке, однако всех, словно гром среди ясного неба, оглушил иного рода голос. — Отставить. — Хриплый баритон Бенкендорфа вынудил всех обернуться на графа, пока тот, выдернувшись из хватки солдат, шагнул ближе к краю эшафота. — Во дворец, под стражу. Я сам с ними разберусь. — Цепи забренчали от его движений, а сам он, словно мученик, стоял выше всех, подобно богу. — Или кто-то несогласен? Однако ответа на вопрос не последовало. Вместо этого Паскевич ярко улыбнулся во все тридцать два зуба, глядя на товарища с гордостью. Улыбкой поскромней Бенкендорфа одарил и Витгенштейн. Один лишь Фрунов стоял подобно статуе, не выражая никаких эмоций. Николаю Павловичу казалось, что он не переживет эти жуткие, мучительные часы, часы, которые отделяли его от ужасного, немыслимого момента казни графа Бенкендорфа, человека, в виновность которого он до сих пор отказывался верить. Подписывая указ о казни, он чувствовал себя словно в тумане, в ядовитом дурмане, которым его пытались отравить. Неужели все это происходит наяву? Неужели это не страшный, кошмарный сон? Неужели он, император всероссийский, ошибся в своем убеждении о невиновности Александра Христофоровича, и на его царственные плечи лег тяжкий грех, грех несправедливого обвинения в покушении на жизнь Помазанника Божьего? К этому невыносимому грузу добавлялась еще и тайна его сердца, тайная, запретная любовь к графу, которую он не мог никому открыть, которую вынужден был скрывать под маской холодного безразличия. Эти невысказанные, подавленные чувства, словно яд, разъедали его душу, усиливая и без того нестерпимую боль. В голове государя все смешалось: буквы и цифры плясали перед глазами в безумном хороводе, слова теряли свой смысл, время словно остановилось, превратившись в вязкую, тягучую массу. Все это смятение, вся эта душевная мука отражались на его прежде безупречном лице, цвет которого из аристократически бледного превратился в некий болезненный оттенок. Под его прекрасными глазами, некогда сиявшими ясным светом, залегли темные тени, свидетельствуя о бессонных ночах и невыносимом душевном напряжении. Эти синяки, подобно печатям страдания, резко контрастировали с бледностью его кожи, выдавая истинное состояние государя, который, несмотря на всю бурю эмоций, бушевавшую внутри, изо всех сил старался держаться, сохраняя маску бесстрастного спокойствия. Ведь именно этому его учили с детства: всегда держать лицо, несмотря ни на что сохранять горделивую осанку, благоговейное выражение лица, непоколебимую уверенность в своих действиях. Но как он мог быть уверен в правильности своего решения, как мог смириться с мыслью о скорой казни того, кто был ему дорог, того, с кем он желал проводить не только официальные мероприятия, советы и выезды, но и каждую свободную минуту, делясь своими мыслями, чувствами, мечтами? Паника, подобно дикому зверю, разрывала его душу на части, угрожая поглотить его целиком. Тревога, острая, как лезвие ножа, пронзала его сердце, заставляя его задыхаться от боли. Но бремя власти, возложенное на него Богом и народом, требовало от него мужества, требовало подавить свои чувства и принять нелегкое, но необходимое решение. Невыносимое напряжение читалось в каждом жесте, в каждом взгляде государя, стоявшего в нескольких метрах от эшафота. Эшафота, на котором, казалось, решалась не только судьба графа Бенкендорфа, но и его собственная, императорская. Взгляд Николая Павловича был прикован к Александру Христофоровичу, к выражению его лица, к его походке, к его босым ногам, ступающим по холодным доскам. Сердце государя разрывалось от смятения, ему хотелось остановить это. Он не мог поверить, что подписал указ о казни невинного по его мнению, человека, что поддался давлению, что позволил своей юной душе сломаться под тяжестью чужой воли, но также и не верил тому, что он даже представив свою смерть не мог спокойно смотреть на подобное. Злость, ненависть к тем, кто подтолкнул его к этому роковому решению, смятение, тревога – все эти чувства бушевали в нем, отражаясь в его глазах, и лишь Бенкендорф, к которому он питал запретную, всепоглощающую любовь, мог прочесть этот немой крик души. Николай выглядел удручающе, на его лице, словно на холсте, художник-горе нарисовал портрет отчаяния и безысходности. Было очевидно, насколько он запутался, насколько отчаянно желал, чтобы все это оказалось лишь кошмарным сном. Граф пытался его отравить? Генералы, упиваясь своей властью, уверяли его в этом, убеждая его уставший, измученный разум в виновности Бенкендорфа. Лишенный поддержки, он мог легко сломиться под их натиском. Но внезапно, подобно молнии, расколовшей мрачные небеса, прозвучали имена: Степан Яковлевич Мизурин, Алексей Михайлович Добрынин... В этот миг сердце императора стало ареной бушующих страстей: облегчение и радость от невиновности слуги сменялись гневной бурей и жаждой мести к коварным изменникам. Граф был оправдан. Но нашлись новые предатели, волки в овечьей шкуре, тайно плетущие свои интриги, алчущие власти и разрушения. Взгляд ледяных глаз Николая Павловича стал еще холоднее, словно отражая надвигающуюся бурю. Атмосфера вокруг него сгустилась, пространство наполнилось тяжестью, подобной давлению невидимой, но могущественной силы, исходящей от самого самодержца. Государь не стремился к демонстрации гнева, но его натура, воспитанная в незыблемых традициях самодержавия, говорила сама за себя. Его взгляд, тяжелый, словно расплавленный свинец, обрушился на генералов, на Юнаева, на главных зачинщиков этой чудовищной несправедливости, которых он в этот миг был готов растерзать голыми руками. Внутренний двор императорского дворца, немой свидетель стольких исторических событий, замер в трепетном ожидании неминуемой расплаты. — Попытка смертоубийства, поддельные отчёты, господа... — Голос императора, звонкий и холодный, словно сталь клинка, обрушился на головы заговорщиков, которых он в эту секунду испепелял своим взглядом. — Где ваша честь? Где ваша смелость? Попробуйте же теперь убить меня или вновь очернить честь Александра Христофоровича Бенкендорфа... Больше он не произнес ни слова. Для неверно обвиненного нет лучшей награды, чем возмездие, совершенное руками правосудия. В каждом слове императора звучала власть, непреклонная, абсолютная власть, которая, подобно дамасской стали, держала в своих руках его благородную, но исполненную праведного гнева душу. Внезапное озарение, голос Александра, который он не слышал лишь пару дней, звучал так, словно тот молчал целую вечность. Николай Павлович не мог знать, что в этот миг испытывал граф, но Бенкендорф, несомненно, видел всю гамму чувств, отразившихся на лице его Императора. — Снять кандалы. Государь повернулся к Александру Христофоровичу, приказывая солдатам освободить шефа Жандармов, которого так нагло подставили и обвинили.