Верность, омраченная любовью

Позднее время за окном, в какое так некстати вернулся граф, не позволило собрать совет из этических соображений, а посему Бенкендорфу пришлось провести ночь в камере. Своей же камере. В камере, мимо какой он не раз проходил, идя к какому-нибудь заключённому, и камере, где с особой жестокостью допрашивал как предателей империи, декабристов, так и воров среди дворян, что позволили себе красть у его императорского величества, да и у империи в целом. Но больше всего были удивлены гвардейцы, стоящие на страже покоя заключённых. Те, как и полагается уставом, отдали честь графу при выходе из брички, но, увидев, как тому сразу заламывают руки, ошеломлённо переглянулись. Несмотря на тёплую, даже нежную погоду за окном, внутри Петропавловской крепости было смертельно холодно. Неудивительно, ведь Бенкендорф сам не раз вносил правки в крепость, за что ту в народе называли «билетом в один конец». Оттуда не выходили — оттуда выносили. Причём всегда вперёд ногами. Заключённый либо погибал от пыток, либо от голода и жажды, либо холода, особенно в зимние времена, но и нередкими являлись разного характера заболевания, начиная от туберкулёза и заканчивая омертвевшими конечностями, которые никто не стремился ампутировать, и те стремительно переходили в сепсис. Тем же единицам, что удавалось выйти из крепости на своих двоих, путь был заказан только в одно единственное место. В Сибирь. Туда, где бедолаги умирали в ещё более диких условиях. На следующий день, как и говорил генерал Фрунов, был созван совет. Сам по себе этот «совет» представлял из себя одну из форм экстренного принятия решений в случаях, подобных тому, что произошло с государем. Стоит заметить, что обычное отравление это сборище бдителей закона не стало бы рассматривать, оставляя то какому-нибудь следователю. Но произошедшее выходило за грань той невидимой нормы, к какой совет не имел никакого отношения. Николая Павловича пытался отправить не какой-то слуга, подкупленный со стороны, а сам граф Александр Христофорович Бенкендорф. Тот человек, на кого никто бы и никогда не подумал, видя его искреннюю преданность империи и царю в частности. Совет же включил в себя не только нескольких генералов, но и большую часть петербургских следователей с, надо заметить, немалой выслугой лет. Все, кто восседал за широким круглым столом, имели от двух грамот и наград за свою работу, а послужной список их простирался далеко за раскрытие мелких краж у барина. Всего в зале, где собрался совет, было шесть человек, не считая императора. Трое генералов и четверо матёрых следователей. И все присутствующие, словно издеваясь, были старше Николая. Он, подобно маленькому ребенку за столом у взрослых, восседал спиной к окнам, так как государю было неположенно сидеть спиной к дверям. Сам Николай смог ознакомиться со списком совета лишь только перед самым его началом. Первым, если идти вокруг стола от императора, стоило начать с генерала-фельдмаршала Петра Христиановича Витгенштейна, чье присутствие было крайне редким явлением. Похоже, судьба откровенно решила отвернуться от Александра Христофоровича, ведь его присутствие здесь означало серьезное давление и обострение всей ситуации. Таков уж был характер Витгенштейна. Вторым, словно желающим добить всю ситуацию, сидел генерал от инфантерии Иван Фёдорович Паскевич, о чьей жестокости в армии даже не смели заикаться. После него третьим был уже знакомый императору Михаил Григорьевич Фрунов, а вот уже после него начинались следователи. Четвертым за столом восседал Алексей Михайлович Добрынов, шестым после него Степан Яковлевич Мизурин, и седьмым, самым важным из всех был Василий Дмитриевич Юнаев. Именно он первым поднялся из-за стола, являясь главным следователем Петербурга. — И так, господа. — Он вежливо склонил голову в приветствии, выказывая тем самым уважение не только к императору, но и к генералам. — Мы собрались здесь из-за вопиющего преступления, какое не терпит отлагательств и требует нашего с вами вмешательства. — Мужчина сделал паузу, словно желая увидеть, все ли внимание направлено на него. — Перейдем к делу. — Изящные длинные пальцы подцепили тонкую папку с делом, и, открыв ее, спикер начал вещать. — Вчера, приблизительно в восемь сорок пять вечера, в отношении императора Николая Павловича Романова был совершен акт попытки смертоубийства путем отправления через выпечку со стороны графа Александра Христофоровича Бенкендорфа, не прошедшую досмотр у специально отведенных слуг. Генерал от артиллерии Михаил Григорьевич Фрунов, после осмотра продукта выпечки, обнаружил подозрительную белую субстанцию и по приходу лекаря получил вердикт, что субстанция представляла собой смесь цианида с чем-то неизвестным. — Юнаев вновь остановился и пригляделся к бумажке сверху, видимо, прикрепленной к основной информации по делу. — Путем химических исследований смесь впоследствии была охарактеризована как сочетание сахара, воды, мышьяка и цианида. — От такого набора у следователей перед Василием поползли брови вверх, а генералы недоверчиво переглянулись меж собой. Один лишь Михаил сидел не шелохнувшись. — После обнаружения Александр Христофорович Бенкендорф был задержан и отправлен под арест в Петропавловскую крепость до выяснения обстоятельств и вынесения приговора. В содержании под стражей во дворце было отказано из соображений безопасности и исключением лояльности к персоне господина Бенкендорфа. — По окончанию этого монолога папку с документом положили обратно на стол, а сам главный следователь сел на место. — Что вот думать? Никому не позволено прощение после того! — Решительно начал Паскевич, даже слегка ударяя кулаком по столу, но не вызывая этим жестом вибраций или хоть чего-нибудь. — Странно это. Чтобы Александр Христофорович и отравить государя? — Задумчиво потирая подборок, сказал Добрынов. — Мы не можем залезать ему в голову и узнать мотивы. Может, он просто был недоволен восхождением на трон его величества Николая Павловича. — Внёс предположение Мизурин. — Он в числе первых обеспечил его величеству защиту и сыскал почти всех бунтовщиков, не несите чепухи. — Вновь подал голос Юнаев. — Так, может, потому, что он играл на две стороны? Прорвись декабристы, и он бы первым делом повел бы их к государю. — Как и ожидалось, продолжал гнуть свое Паскевич. — Не вешайте раньше времени ярлыки на людей. — Прервал товарища Витгенштейн, поднимая руку и отражая ту в сторону генерала от инфантерии, словно тот мог сейчас упасть на стол. — А что говорит сам виновный? — Прервал нарастающий гул Фрунов, заставив всех разом взглянуть сначала на него, а после и на Юнаева. — Кхм. — Прочистил горло и, словно то, что ему предстояло сказать, тяготило его, мужчина все же открыл рот. — Александр Христофорович не проронил ни слова, находясь в камере. В отчёте, что мне прислал посланный на допрос человек, было написано, что Бенкендорф весь допрос молча восседал за столом и смотрел в одну точку. На приказы не реагировал, на торг и прочее не шел. — То есть он даже не отрицает?! — Взревел Паскевич, дергаясь в попытке встать, но останавливаемый твердой рукой фельдмаршала Петра. — Мда. В таком случае ситуация становится ещё более запутанной. — В неком подобии смеси растерянности и задумчивости произнес Степан Яковлевич. — А с чего, простите, вы взяли, что пирожки принадлежат графу? — В повисшей тишине прозвучал вопрос со стороны Алексея. — Он сам же и сказал, что пирожки были приготовлены его дочерьми. — Тяжёлый баритон Фрунова только нагнетал атмосферу. — Именно поэтому я и решил проверить их, раз это не дворцовое изделие. — Да что тут думать? — Спустя пару минут тишины вновь загрохотал Паскевич. — Он совершил преступление, один или с кем-то. Преступление, которое по законам Великой Российской Империи заслуживает казни! — Тут и не поспоришь. — Согласился негромко Витгенштейн. — Господа, и все же я не хочу, чтобы мы так грубо принимали решения. — Попытался утихомирить присутствующих Юнаев, сверля взором полным понимания к графу генерала от инфантерии. — А вы что предлагаете? Помиловать его за выслугу лет? — Неожиданно рыкнул Паскевич. — Нет, но. — Попытался удержатся на плаву Василий. — Никаких «но» тут быть не может. — Грубо прервал его Иван, упираясь указательным пальцем в стол, словно указывая место на карте, где были вражеские войска. — Поставьте Александра Христофоровича на наше место. — Неожиданно произнес Алексей, отчего все взоры перешли на него. — Я уверяю вас, будь на месте него кто-то из нас, он бы уже положил перед его величеством пакт о казни, если не убил бы предателя своей же саблей ещё в зале. Подобное высказывание вновь опустило зал в тишину, вынуждая всех пару минут потупить взгляд в пустоту, а после начать переглядываться. Паскевич встретился гневным взором, так и кричащем о вызове, с Витгенштейном и Фруновым. Юнаев обеспокоенно взглянул на Мизурина и Добрынова, получая в ответ серьезные взоры, полные вкраплений смятения. Все присутствующие прибыли в напряжении, однако первым вновь начал глава следственного комитета. — И все же, для Империи. — Его голос, осторожный и в то же время полный серьезности, напоминал крадущуюся походку, в которой человек или животное старалось не выдать себя. — Что для Империи? Для империи это будет потеря, это вы хотели сказать? — Вновь громогласно оборвал следователя генерал, хмуря брови. — Империи не нужны предатели, стоящие у такого руля власти, у какого находится сейчас граф Бенкендорф! — Прекратите перебивать меня и превращать совещание в фарс! — Не выдержал Юнаев, вставая с места и упираясь руками в стол. — Этот совет сейчас и так фарс! Вы пытаетесь оправдать того, кто чуть не убил недавно взошедшего на трон Императора! — Что удивительно, так это то, что Паскевич не переходил на крик. Он восклицал, но голос его оставался таким же, как и был при спокойной речи. — Никого я не оправдываю! Я человек, что всегда добивается правды и правомерного наказания! «Каждому воздастся за деяния его» — так написано в Библии. — Попытался защититься от выпада Юнаев, которому в поддержку поднялся и Алексей. — Право, генерал, почему вы так хотите казни графа? Неужто он вас чем-то обидел? — Вмешался Добрынов, хмуря брови и точно так же упираясь руками в стол. — Меня? У нас с графом отличные отношения, но сейчас он для меня предатель! Уверен, будь я на его месте, он бы даже говорить со мной не стал! — Продолжал напирать генерал. — Тогда в чем причина такой кровожадности? — Вклинился Степан, вставая подобно своим товарищам. — Не путайте кровожадность с желанием правосудия. — Следом за всеми поднялся Фрунов, не источая гнева, какой исходил от всех его окружающих. — А именно за ним мы здесь и собрались, господа следователи. — Вставил свои пять копеек Витгенштейн, вставая последним из-за стола. Сложившаяся ситуация была похожа на какофонию, не сулившую ничего хорошего. В драку никто бы не полез, но вот накал страстей обещал дойти до своего пика. Император остался единственным сидящим, единственным, в чьих руках сейчас была ускользающая возможность спасти графа. Хотя кого он пытался обмануть? Если совет вынесет решение, Николай, конечно, может его не одобрить, но что же тогда будет с его статусом? Вся империя и близлежащие государства узнают о мягкотелости государя Российского, и вряд ли подобное знание приведет к чему-то хорошему. Никто, повторяемся, никто из предыдущих императоров не простил бы такое. Не простил попытку убийства, тем более от верного слуги. Все было в руках государя: и его репутация, и его образ в народе, и даже пришедшая власть, что постепенно входила ему во вкус. Неужели из-за одного человека он готов будет бросить все это, подвергнув смерти своих жителей? — Просто уму непостижимо! Этого не может быть! — воскликнул государь, едва затворив за собой дверь почивальне. Тяжелая дубовая створка захлопнулась с оглушительным грохотом, словно возвещая всем во дворце: «Государя сегодня не тревожить. Под страхом немилости.» Он был потрясен, разгневан, взбешен на весь мир, на своего старшего брата Константина. Как он посмел отречься от престола? Как посмел сбежать к польской графине? Как посмел так эгоистично поступить с ним, с Николаем, с мальчишкой, которого не готовили к управлению империей, но которому, тем не менее, после отречения Константина, Александр I завещал бремя власти. Неопытный «львенок», он был вынужден в кратчайшие сроки постигать азы государственного управления, изучать законы, рекомендации, вникать во все тонкости внутренней политики, чтобы после смерти Александра достойно нести бремя самодержавия – бремя, которое он не выбирал. Даже его царствование началось с подавления восстания декабристов, в расследовании которого неоценимую поддержку ему оказал именно Александр Христофорович Бенкендорф, терпеливо объясняя молодому монарху все детали заговора. Именно это восстание оставило глубочайший след в душе Николая I, определив характер его правления. «Никто не в состоянии понять ту жгучую боль, которую я испытываю и буду испытывать всю жизнь при воспоминании об этом дне», — честно признался он однажды Бенкендорфу. И вот теперь единственный человек, с которым он мог открыто обсуждать любые политические вопросы, томился в заключении. В собственной камере. Этой ночью император вновь не сомкнул глаз. Мысли роились в его голове, подобно разъяренным пчелам: что было бы, если бы Фрунов не обнаружил яд? Он был бы мертв. Что будет, если графа подставили? Найдут ли истинных виновников, или совет подтолкнет молодого государя к неверному решению? А что, если Бенкендорфа отпустят, и тогда восторжествует справедливость? Но что, если... если он все-таки виновен? Эта мысль казалась абсурдной, но все же... А вдруг его шантажировали, угрожали? Нет, Бенкендорф никогда бы не пошел на такое, он безжалостно уничтожал предателей. Николаю казалось, что этой ночью он сойдет с ума. На совет император Николай явился с ледяным спокойствием и твердой решимостью разобраться в этом недоразумении. Он отказывался верить, что человек, ставший ему опорой и поддержкой, мог быть причастен к покушению на его жизнь. Будь на месте шефа Жандармов любой другой, он был бы немедленно казнен вместе с сообщниками, а его семья отправлена на каторгу. Но как решится судьба графа? Атмосфера в зале была тяжелой, давящей. Николай чувствовал на себе оценивающие взгляды – все присутствующие были значительно старше его, некоторые годились ему в отцы. И эти взгляды вызывали не только тревогу, но и едва заметную иронию от генералов, словно они насмехались над неопытностью молодого государя, но, возможно, ему это казалось. Во время доклада следователя Николай неотрывно смотрел на Юнаева, пронзая его ледяным, проницательным взглядом. Затем его взгляд скользнул по лицам присутствующих, словно оценивая, кто искренне желает докопаться до истины, а кто жаждет крови. Он был в смятении, в самом сильном смятении за всю свою жизнь. — Александр Христофорович играл на два фронта? Был недоволен моим восшествием на престол? Прошу вас, прекратите этот фарс! Именно граф Бенкендорф помогал почившему императору Александру подготовить манифест о моем восшествии на престол. Мой брат всецело поддерживал его участие, говоря, что без Александра Христофоровича дело могло пойти совсем иначе. Неужели вы сомневаетесь в действиях Александра Павловича? В его доверии к графу? Если бы не Бенкендорф, в тот день, четырнадцатого декабря, моя присяга и вовсе не состоялась бы. О какой «игре на два фронта» может идти речь? – Голос императора, несмотря на волнение, звучал твердо и властно, наполненный несокрушимой верой в невиновность своего верного слуги. Он говорил не просто как император, но как человек, отчаянно защищающий честь и достоинство того, кого считал невиновным. Глас государя прогремел в зале, подобно грому, мгновенно возвращая всех присутствующих к действительности и заставляя их взоры обратиться к нему. Поднявшись из-за стола во весь свой императорский рост, Николай Павлович обвел собрание пронзительным взглядом, словно проверяя, все ли вняли его словам, хотя в этом и не было необходимости. Его обычно ангельский голос, ныне исполненный стальной твердости, повелевал молчать и не сметь произнести ни слова без его высочайшего соизволения. Холод и сталь, звучавшие в каждом слове, недвусмысленно свидетельствовали о его непоколебимой решимости разобраться в этом деле досконально, со всей присущей ему тщательностью и без поспешных выводов. — Алексей Михайлович верно заметил, — начал государь, чеканя каждое слово, — что окажись на месте графа Бенкендорфа кто-либо из вас, он бы незамедлительно представил мне подписанный собственноручно приказ о казни или же лично свершил бы правосудие своей саблей. Так скажите мне, господа, зачем же Александру Христофоровичу покушаться на мою жизнь? Какую выгоду он мог бы из этого извлечь? Российской Империи не нужны предатели, и каждого из них граф Бенкендорф готов был покарать лично, без колебаний. И что же вы подразумеваете, генерал, под этим... дерзким высказыванием о «руле власти»? Последняя фраза сорвалась с губ императора с тяжелым, ледяным тоном, выдавая его истинное негодование. Николай Павлович не мог стерпеть подобного неуважения, направленного, в первую очередь, против его власти, против священной власти самодержца Всероссийского. В его голосе, за внешней нейтральностью и ледяным спокойствием, явственно слышались нотки гнева и подавляемой ярости. Взгляд государя, прожигавший до этого генерала, переместился на Василия Дмитриевича Юнаева. Затем, медленно и величественно, император вернулся на свое место во главе стола, ожидая объяснений после столь смелого заявления. В зале повисла гнетущая тишина, каждый вздох, каждый шорох казался кощунственно громким. Император, вонзившийся подобно клину меж двух баррикад, где с одной стороны восседали генералы, а с другой — следователи, умирил и тех, и тех, разом заставляя умолкнуть и осесть назад. Нет, они не были напуганы гневом императора и тем более не испытывали раскаяние за свое поведение. Да, император был властен над ними всеми, но это не означало, что они проведут себя подобно пресмыкающимся, прячась в норки и более не смея показать носа. В одном юный Романов прогадал, и спросить с этим было бессмысленно. А прогадал он в том, что использовал холодный тон и потратил на него силы, явно желая достичь результата, какой априори был маловероятен. В этом зале, за этим столом собрались люди того сорта, что уже давно познали вкус жизни. Их не напугать холодящим душу тоном, ровно так же, как не напугать им и Бенкендорфа. Однако субординацию никто не отменял, да и император ждал ответа. Но правду ему никто и никогда не скажет. Невыгодно. Причем не только невыгодно, но и опасно. Паскевич, коему и был задан вопрос, словно наказание за буйный и строптивый характер, а также за длинный язык, с благоговением и благородием на лице ответил государю: — Дерзким? — улыбнувшись и словно потеряв весь свой пыл, поинтересовался Иван. — Услышь это Бенкендорф — счёл бы наверняка за комплимент. — С уст генерала сорвался смешок, ответом на какой послужила улыбка Витгенштейна, явно выразившего таким образом молчаливое согласие. — А если серьезно, государь, я не имел ничего грубого или нелестного в словах по отношению к вам. Я уважаю вас, уважаю вашего брата и отца, а под «рулем власти» подразумевал всем известный факт. — Одни жандармы чего стоят. — подтвердил слова товарища Петр Христианович. — Вот-вот. Граф для меня был, есть и будет показателем грамотного руководства, однако... Государь, каждый из нас уже высказал мысли по поводу судьбы графа, а также оценил его поступок. — Паскевич глянул украдкой на Юнаева, что в напряжении наблюдал за генералом, словно тот мог выкинуть что-то недоброе. — И теперь лично мне хотелось бы услышать ваш вердикт. Только прошу, примите к сведению все имеющиеся факторы: граф не отрицает своего причастия, он лично подал вам пирожки, а главное — пирожки были изготовлены кем-то со стороны графа. — Ваше Императорское Величество, позвольте отметить, что вы правильно задали вопрос: «Какую выгоду он мог из этого извлечь?» — перехватил инициативу Михаил. — Мы не в силах залезть ему в голову, что, к слову, тоже верно подчеркнул господин Мизурин, а выгода-то, может, и есть, просто мы ее с вами не видим. — Вот именно! — поддержал его Паскевич. — Вы так яростно защищаете его сиятельство, но прислушайтесь к нашему опыту. Я сам не раз видел, как люди после долгих лет службы убивали своих командиров ради личных амбиций. Кажется, сказанное Иваном посеяло семя сомнения в головах следователей. Всех, кроме Юнаева, что с беспокойством взглянул на его величество, будто умоляя не соглашаться с генералом. Вот только и Алексей, и Степан уже с сомнением переглядывались меж собой, пока Михаил и Петр одобрительно глядели на своего товарища. — Люди убивали друг друга и за меньшее. Может, вы как-то обидели графа, задели за живое, а может — у него просто копилась злоба годами. — предложил Витгенштейн и тут же получил заинтересованные взоры со всех сторон. — Но право, не думаете же вы, что граф опустился бы до мести... — попытался перетянуть одеяло на себя Юнаев, ища поддержку в императоре, но быстро был заткнут Михаилом. — Опустился? Месть преследует людей веками, да и сами посудите, долго ли вы продержитесь, когда вас все за глаза называют «псиной»? — возразил Фрунов. Это единственное словно — «псина», подобно раскатам грома, заставило даже Юнаева на мгновение потерять уверенность, но после быстро вернуться в прежнее русло, отмахиваясь от навязанных мыслей. Вот только сделать так смог лишь он. — И впрямь... — наконец согласился Алексей, за что получил одобрение с генеральской стороны. — Ваше Величество, граф из тех людей, думаю, вы и сами знаете, что бьет наотмашь, а когда нужно — будет предельно внимательным, лишь бы ударить в самое больное место. Я всей душой уважаю его за это, да вот только сейчас это играет против нас. — Попытался спокойно подойти к разговору с государем Паскевич. — Поймите, мы не жаждем смерти товарища, что долго служил при дворце. Мы смотрим на голые факты, какие вы почему-то отрицаете. Но ведь вы здраво мыслите, и не мне вам рассказывать, для чего создаются законы. Непонимание, подобно густому туману, окутывало душу Николая. Он не знал, как поступить. В нем боролись чувства, эмоции и холодный рассудок, требующий трезвой оценки ситуации. Любой предатель должен быть наказан, каждый, кто дерзнул посягнуть на жизнь помазанника Божьего, но... не Бенкендорф. Как он мог поверить, что Александр Христофорович, человек, которому он безгранично доверял, к которому с недавних пор питал чувства, выходящие далеко за рамки дружеской привязанности, способен на такое злодеяние? Как он мог поверить, что тот хотел его отравить, ведь старший брат, великий император Александр I, уверял его, что после его смерти молодой государь найдет надежную опору лишь в лице графа, самого доверенного из приближенных Его Величества. Эта мысль, мысль о любви к Бенкендорфу, еще больше усиливала смятение в душе императора, делая ситуацию невыносимо сложной и мучительной. Давление. Со всех сторон на Николая обрушивалось давление, тяжестью многопудовой гири ложась на его юные плечи. Он – император, самодержец всероссийский, и он обязан трезво оценивать ситуацию, принимать решения, от которых зависят судьбы миллионов. И он всегда это делал, руководствуясь долгом и справедливостью. Но сейчас, в этом запутанном деле, Александр Христофорович вновь и вновь повергал его в пучину сомнений. «К нашему опыту...» – эти слова, брошенные мужчиной, словно ядовитые стрелы, вонзались в его сердце, вновь и вновь напоминая о его молодости и неопытности. — В таком случае, мстил бы он не мне, а тем, кто распускает подобные лживые слухи, — произнес государь, ледяным взглядом обводя присутствующих, переводя взгляд на Юнаева, словно ища в нем подтверждения своим словам, словно надеясь, что тот развеет гнусные домыслы остальных членов совета. — Большинство здесь присутствующих ожидает, что я, не колеблясь, вынесу вердикт о казни, не желая разбираться в истинных причинах произошедшего. Но что, если со временем выяснится, что граф был невиновен? Что тогда? На чьей совести будет кровь невинно осужденного? Василий Дмитриевич, — обратился он к следователю, — проверяли ли вы Институт благородных девиц? Не исключено, что кто-то из служащих, движимый злобой или корыстью, решил подставить графа и совершить покушение на мою жизнь. Император был упрям, порой даже слишком, но в этой ситуации его еще можно было склонить к тому или иному мнению, хотя сделать это было крайне сложно. Слишком велика была цена ошибки, слишком тяжелым бременем лежала на нем ответственность за судьбу империи и за судьбу человека, к которому он питал не просто дружеские чувства. В его душе бушевала настоящая буря, столкновение долга и личных чувств, любви и ответственности, и исход этой борьбы мог определить не только судьбу Бенкендорфа, но и будущее России. — Позвольте! — Не сдержал смеха Паскевич, поворачиваясь к товарищам, что тоже заметно развеселились, словно сейчас на кону была не жизнь графа, а какого-нибудь крестьянина. — Тогда Александру пришлось бы отравить весь дворец! — Даже Михаил, до этого сдержанный, выказал подобие ухмылки. — Я уверяю вас, император, все за спиной Бенкендорфа так его называют, однако именно вы, не сочтите за наглость, по моему мнению, в глазах графа главный виновник. — Иван Фёдорович, а вот здесь я с вами не соглашусь. — Вновь поднял руку Витгенштейн, обращаясь к генералу. — Причём здесь только премного уважаемый Николай Павлович? Бенкендорф всю свою жизнь при дворе носил это позорное «Государева шавка». И заметьте, началось это ещё когда нынешнему государю не было и пяти лет отроду. — Да как его только не называют. — Буркнул Михаил, потерявший всякое веселье. — И то верно. — Согласился нехотя Паскевич. — Прошу простить меня, Ваше Императорское Величество, я ни в коем разе не хотел вас обидеть. Просто внёс предположение. И к слову! — Паскевич обратился теперь уже к Юнаеву, от чего тот, кажется, напрягся ещё больше. — А если его сиятельство пытался отравить государей и раньше? — Если и пытался, мы об этом не знаем. — Стараясь не цедить сквозь зубы, ответил Василий и вот же встрепенулся, стоило услышать, что к нему обращается император. Вопрос со стороны монарха заставил всех упереться в главу Следственного комитета Петербурга, пока сам он, словно окаменев на секунду, поджал губы, то ли вспоминая, то ли не зная, что ответить. Благо уже мгновение спустя проворные руки Юнаева схватились за папку и, открыв ее вновь, отвели пару листков в сторону, силясь добраться до нужной информации. Зелёные глаза следователя, подобно изумрудам, в коих плескалась вера в лучшее и яростная борьба за справедливость, выискивали среди кучки текста нужные строки, а стоило их найти, как изящный палец упёрся в строчку, лишь бы не потерять. — Дочери графа опрошены в тот же день, с их слов пирожки они готовили по рецепту бабушки, используя самые примитивные продукты, найденные на кухне. Никто в это время не заходил и не выходил с кухни. — Сосредоточенно прочёл Василий. — Нет, клеветать на детей — это бред. — Фыркнул Паскевич, неожиданно решившийся впрячься за дочурок своего виновного товарища. — Да и, простите, кто мог знать, что они собираются готовить? — Со слов девочек... — Юнаев сглотнул, словно не желая читать дальше. — Они выкрали ключ и сделали это в тайне, так как им запрещается находиться на кухне без гувернанток или учителей. — А дочки-то у Бенкендорфа все в него. — С добротой в душе произнес Витгенштейн, мягко улыбаясь и выискивая такое же теплое одобрение в глазах Паскевича. — Оставьте эти нежности за дверью. — Прервал их Фрунов, явно не желающий, чтобы все так затягивалось, и решительно обратился к следователю. — Когда и с кем граф покинул институт? — В без пятнадцати четыре. Супруга задержалась ещё на полчаса. — Ответил Юнаев, мельком глянув в бумаги, чтобы удостовериться. — А когда прибыл? — С нажимом спросил генерал от артиллерии. — В восемь двадцать вечера. — Чуть с недоверием произнес Василий. — А сколько, позвольте, ехать до дворца от института? — Вклинился в разговор Алексей. — Если я правильно понимаю, о каком институте идёт речь, то не более двух часов. — Задумчиво выдал Степан. От такого разброса все за столом переглянулись. Вот это уже было по меньшей мере странно. Граф прибыл с супругой, убыл один, да ещё и где-то пробыл столь большое количество времени. Так что же выходит, он где-то останавливался? И, возможно, именно в тот момент отравил пирожки. «Главный виновник…» Эти слова, брошенные генералом, вызвали у Николая странное, почти неприязненное чувство к его персоне, к Паскевичу. Что это за тон, этот смешок? Они что, здесь собрались обсуждать меню следующего бала, а не решают судьбу одного из самых преданных слуг империи? Какой вздор, какой нелепый фарс! Взгляд императора, холодный и острый, как лезвие бритвы, скользнул по лицам тех, кто позволил себе посмеяться над серьезностью ситуации, и остановился на Михаиле Фрунове, который в сей момент перестал хранить молчание. К нему Николай не питал особых эмоций – фигура этого генерала оставалась для него загадкой. Фрунов появился во дворце словно из ниоткуда. Ранее государь не был с ним знаком, знал лишь о его существовании. А сегодня этот человек уже сидит на совете и принимает участие в решении судьбы драгоценного графа, ближайшего соратника его величества. «Позорное…» Как эти слова могли быть произнесены в адрес его уважаемого шефа жандармов, человека, благодаря которому правление Александра I проходило гладко и безмятежно, человека, благодаря защите которого Николай взошел на престол? Если уж кто и мог позволить себе подобную дерзость в отношении Александра Христофоровича, то только сам монарх, коему Бенкендорф преданно служил. — Что у вас за догадки, Иван Фёдорович? – голос Николая, несмотря на внешнее спокойствие, звенел от едва сдерживаемого гнева, — Пытался отравить и раньше? Подобным образом можно вешать обвинения на каждую душу в этом дворце. – резко оборвал он Паскевича, не желая больше слушать нелепые домыслы, уводящие в сторону от сути дела. Немой укор получили и слова Михаила Фрунова, который явно стремился поскорее закрыть это дело. Но к чему такая спешка? Цель сегодняшнего совета – вынести справедливый приговор, а не пролить невинную кровь. Из тяжких раздумий государя вывели слова Юнаева и последующие выступления. Выходило, что граф пробыл в неизвестном месте около двух часов. Но почему же он не отправился прямиком во дворец? Кто подменил пирожки? Почему он ехал так долго, будучи на своем коне, известном своей быстротой? Или, что еще хуже… неужели он… отравил? Нет, это просто невозможно. — Выходит, Александр Христофорович находился в неизвестном нам месте около двух часов… — произнес Николай, его голос был тих, но твёрд, в нем чувствовалась глубокая задумчивость. В этих двух часах, казалось, скрывался ключ к разгадке этой темной истории, и император был полон решимости найти его. Все присутствующие, похоже, были обеспокоены вскрывшимся фактом не меньше государя, а молчание, опустившееся после слов монарха, и вовсе, казалось, можно было потрогать. Оно, подобно вязкой субстанции, окутывало каждого. И генералов, чья решительная позиция стала известна ещё в начале совещания, и следователей, чей опыт в данной ситуации должен был помогать. В этот час в этом кабинете меж этими людьми столкнулись волны раздора и недоверия. Юнаев, подобно лису, пятился от наступающего Паскевича, что походил на медведя. Казалось, тот вот-вот вцепится следователю в глотку или нависнет подобно смерти. Все же немудрено, что Юнаев боялся генерала. Он был меньше, имел меньше власти, да и в принципе не мог, как и многие, противостоять давлению Паскевича. Витгенштейн, подобно орлу, упёрся носом в кулак и, хмуря брови, размышлял о чем-то своем. Фрунов, походящий на голодного тигра, вперился взглядом в лежащую на столе папку, словно в ней были ответы на все роящиеся в голове вопросы. А Алекс и Степан, словно две рыси, косили взоры на своего начальника, то ли ища в его словах подвох, то ли ожидая его слов. И все же важней всего была атмосфера, медленно, томяще медленно разогревающаяся и вынуждающая нервно поправлять ворот мундира. Шаг за шагом они тратили все больше времени и получали все больше вопросов, в то время как ответов совершенно не прибавлялось. — Вот только... — Вновь начал Паскевич, отрывая свой голодный взор от следователя и перемещая его на монарха. — Как мы узнаем, где он был, если сам обвиняемый молчит? Этот вопрос ещё сильней отяготил и без того тяжёлую ситуацию, ставя в тупик всех. И правда — как? Бенкендорф молчит, а искать свидетелей нет смысла. Граф ведь мог показать куда угодно: на запад, на восток, на юг, да хоть на север. Но времени на такое долгое расследование у них нет. Слухи уже просочились за пределы дворца, и все дворянское сословие замерло в ожидании решения. Внезапно приоткрывшаяся дверь зала впустила внутрь совершенно незнакомого Императору человека, что сразу же нижайше поклонился. Юнаев, словно выскользнувший из-под натиска генерала, резво махнул пришедшему рукой, и тот бегом оказался у стола, передавая следователю бумаги, а затем так же быстро удаляясь прочь. — Только что опросили кухарок. — Взволнованно произнес Василий, внимательно вчитываясь в документ. От его заявления все за столом встрепенулись и словно навострили слух. — По их словам, граф принес три пирожка, завёрнутых в чистую белую ткань, и потребовал подогреть те, подать на красивом блюде, после чего удалился на улицу. — Прошу прощения, я, конечно, не химик, но... — Подал голос Витгенштейн, поддаваясь корпусом вперёд. — Но, как мне помнится, разного рода жидкости специально нагревают, чтобы те не твердили. Мышьяк и цианид — твердые вещества. Если цианид легко растворить в воде, то вот мышьяк очень сложно, к тому же он может начинать кристаллизоваться, что и произошло.  — Выходит, граф специально попросил нагреть их, чтобы Император точно не почувствовал ничего твердого? — Подытожил Алексей, потирая переносицу. — Выходит, что так. — Склонив голову, молвил Мизурин, все так же не отрывая взор от Василия. Тот тем временем вновь напрягся, теряя былую надежду на прояснение и хоть какое-то оправдание. — Кухарки отметили, что граф был резок и напряжен. — Тяжело продолжил глава следственного комитета Петербурга. — После возвращения с улицы он внимательно осмотрел пирожки и, грозно посмотрев на кухарок, ушел прочь. На кухню никто не входил, кроме графа, а врач, пришедший по просьбе следователя, никаких следов ядов не нашел. Иными словами, еда прибыла уже отравленной во дворец. Тяжелая, гнетущая атмосфера, словно ядовитый туман, заполнила кабинет, проникая в самую душу, сковывая тело ледяным холодом. Взгляд государя медленно скользил по лицам присутствующих – от решительно настроенных генералов до следователей, в чьей поддержке он так нуждался в этот момент. Но все они, словно завороженные, были окутаны этой тягучей, вязкой субстанцией неизвестности, ведущей в тупик отчаяния. Николай Павлович находился на грани отчаяния, в самой крайней точке своего замешательства. Где был граф все это время? Может быть, его действительно задержала какая-то непредвиденная обстоятельство, внезапная боль? Но где, в каком месте он мог искать убежище? Все попытки Николая защитить Бенкендорфа, обезопасить его от клеветы, казались ему самому наивными и беспомощными. Подумать только, его, Императора Всероссийского, пытались отравить, а он, словно послушный ребенок, отказывается верить в гнусность этого преступления. Но как поверить в виновность графа, человека, к которому он питал столь глубокие, столь противоречивые чувства, чувства, душившие его собственными цепями сомнений? Маска холодной уверенности, которую он так старательно поддерживал, дала трещину, и на лице государя отразилось все то смятение, что бушевало в его душе. А что, если на допросе должен был присутствовать не только следователь, но и он сам, государь? Ведь допрашивали не простого крестьянина, а графа, человека благородных кровей, который, возможно, по каким-то своим, одному ему ведомым причинам, не желал оправдываться. Но зачем оправдываться тому, кто невиновен? Николай был готов цепляться за любую соломинку, за любую уловку судьбы, даже молить Бога о знаке, о подсказке, способной пролить свет на эту темную историю. Взгляд его стеклянных, усталых глаз устремился на вошедшего в зал человека, затем переместился на Юнаева, следя за каждым его движением. Он молил, страстно молил, чтобы в этих бумагах, которые следователь держал в руках, нашлось хоть что-то, способное развеять мрак подозрений. — Это этикет… Яства должны подаваться горячими, не мог же он… — голос государя прервался, не в силах произнести вслух мысль, которая и без того была всем ясна. Мысль о том, что граф мог бы подогреть пирожки, чтобы скрыть следы яда. Эта мысль, полная боли и недоверия, повисла в воздухе, отравляя и без того тяжелую атмосферу зала совета. Взоры сидящих, до этого бегающие меж друг дружки, от слов императора калёным железом пригвоздились к нему в ожидании. Чего же, спрашивается, они ждали? Пожалуй, все, кроме Юнаева, ожидали, когда же до государя наконец дойдёт истина и он перестанет отрицать очевидное. А вот глава следственного комитета Петербурга отчаянно желал, чтобы его величество не шло на такие меры. Но, с другой стороны, а что же ещё делать монарху? Закон предписывал казнь, причём немедленную. Казнь без суда и следствия, публичную и не самую лицеприятную, дабы все видели, чего стоит попытка отравить его величество и как-либо иначе покуситься на жизнь монарха. Это было бы самым здравым решением, ведь если бы не Фрунов — Николая бы уже омывала собственная жена или мать, а столяры и плотники готовили гроб, что соответствовал его величеству со всех сторон. С мягкой обивкой, лакированным деревом, возможно, темным. А самого Коленьку бы ждал его парадный мундир с наградами, орденами, лентами и прочим. Его дочери бы рыдали, его маленький сын стойко бы смотрел на гроб, сдерживая себя и стараясь быть мужчиной, как учил его отец, а кроха дочка, чье день рождения Николай бы не застал, тихо наблюдала за всем с рук матери, ещё совершенно не понимая, чего лишилась. Лишилась не только она, но и народ. А как бы внутри горевала Александра Фёдоровна? Она сильная, умная женщина, что не показала бы и слезинки на лице, но в душе... Душа бы её разрывалась. Разве стоит всё это того, чтобы простить графа? Стоят ли слёзы его дочерей, свалившаяся на юного цесаревича ответственность, как на единственного мужчину в роду, и траур Александры Фёдоровны одного единственного прощения? Не так Колю воспитывали. Не так. — Предлагаю голосовать. — Произнёс Паскевич, чей голос громыхнул подобно молнии во время бури. Голосование для подобного совета было обыденностью, как объяснили Николаю до начала. Император в этом голосовании, как правило, не участвовал, ведь ему же предоставлялась возможность одобрить конечное решение либо же отвергнуть. — Кто за то, чтобы граф Александр Христофорович Бенкендорф был приговорён к закрытой казни через... — Иван остановился на мгновение, словно раздумывая, а после продолжил. — Через повешение. Пожалуй, это была одна из самых милосердных казней, кроме, разве что, отсечения головы. При хорошо затянутой петле позвоночник точно сломается и человек умрёт почти мгновенно.  Такое предложение звучало как настоящее снисхождение, и ещё страннее, что его предложил именно Иван Фёдорович. Закрытая казнь через повешение — это в первую очередь уважение перед человеком, дабы люди не видели его, а сам он не был опозорен перед смертью.  Поднятая рука Паскевича с двумя вытянутыми пальцами и тремя согнутыми, подобно тому, как поднимают руки священники, взошла над столом. За этим жестом проследили все присутствующие, и в тот же момент, вслед за Иваном, точно в таком же жесте поднял руку Фрунов. За ним, чуть погодя, точно так же поднял руку Витгенштейн. Ещё спустя секунду, с огромной долей сомнения, руки подняли Алексей и Степан. Один только Юнаев, словно загнанный зверь, оставлял руки на столе, пока глаза выдавали его, бегая от одного участника совета к другому.  Сам по себе жест: вытянутые указательный и средний пальцы вверх и опущенные безымянный с мизинцем и большим — не просто так был похож на жест священников. Таким образом совет приравнивал себя к великому суду, ведь на нём решались трудные вопросы, которые нередко затрагивали и душу виновника. Душу, что отправится в ад или рай после исполнения приговора. — Большинство за. — Подытожил Паскевич и опустил руку, а за ним и все остальные. — Государь. — Обратился он к царю, потеряв всю расслабленность и становясь настолько серьёзным, будто войска вот-вот должны были схлестнуться с противником в кровопролитной бойне. — Совет официально выносит предложение о казни графа Александра Христофоровича Бенкендорфа за попытку смертоубийства Вашего Императорского Величества, по статье уголовного кодекса номер 312 раздела 11, путём повешения во внутреннем дворе Зимнего дворца. Решение за вами. Николай ненавидел сложившуюся ситуацию, ненавидел ту тяжесть выбора, которая легла на его плечи. Казалось бы, чего тут размышлять, над чем сомневаться? На одной чаше весов – его собственная жизнь, жизнь Императора, надежда всей Российской империи. На другой – судьба верного слуги, ближайшего соратника, который мог бы покинуть этот мир еще тем вечером, за шахматной доской, когда, проявив неслыханную дерзость, осмелился перечить государю и вызвал его гнев. Но… мог ли он, Николай, оставить свою семью без опоры, без защиты, без любви? Свою матушку, вдовствующую императрицу Марию Федоровну? Свою красавицу-жену, императрицу Александру Федоровну? А детей, своих маленьких ангелов, которые даже в самые тяжелые моменты служили ему источником неиссякаемой надежды и утешения? Царевича Александра, его юного, но уже такого сильного и умного мальчика, которому совсем недавно исполнилось восемь лет и которого уже начали готовить к управлению империей. Он учился, проводил время с отцом, впитывая мудрость и опыт государственного управления его предшественников, когда Николай приезжал в Аничков дворец. А его прелестные дочери, Мария и Ольга, великие княжны, эти маленькие создания, за упавший с их голов локон он, не колеблясь, отдал бы жизнь любого человека. И Александра, младшая княжна, луч света в его жизни, любимица все Императорской судьбы. Разве мог он оставить их, бросить на произвол судьбы, покинуть этот мир, не выполнив своего долга перед Богом, перед империей, перед своей семьей? Он должен быть безмерно благодарен Фрунову за то, что тот спас ему жизнь. Эти мысли давили на него с неимоверной силой, затмевая все остальные аргументы, все оправдания. Но, казнив графа, он обречет на сиротство его детей… К чему он позволяет этим мыслям терзать его душу, к чему вновь поддается слабости, когда от него требуется твердость и решительность? Бремя власти не позволяло ему колебаться, требовало немедленного, безоговорочного решения. Николай Павлович не желал разочаровывать и рушить надежды, которые все возложили на него. Громкий голос Паскевича, подобно раскату грома, вернул императора к действительности, напомнив о цели этого злополучного совета. Голосование… Да, к этой крайней мере прибегали лишь на особо сложных заседаниях, подобных нынешнему, когда государь, скованный цепями собственных, тщательно скрываемых чувств, не мог позволить себе бесспорно и мгновенно вынести вердикт о казни. Казни, которой, казалось, невозможно избежать. Он знал, кто поднимет руку, обрекая графа на смерть, знал, что лишь Юнаев, верный своим убеждениям, не посмеет совершить это предательство. Знал, что и у него самого, у императора, нет выбора, нет права на милосердие. Давление, невыносимое давление, которое Николай испытывал все это время, невозможно было описать словами, но оно, подобно тискам, сжимало его душу, лишая возможности дышать. Смятение, страх, тревога, несогласие с происходящим – все эти чувства бушевали в нем, подобно бушующему морю. Взгляд ледяных, словно лишенных жизни хрусталей его глаз остановился на Паскевиче, и целую минуту, которая показалась вечностью, в голове государя эхом отдавались слова генерала: «повешение…», «по статье…», «смертоубийства…», «решение за вами…». Эти последние слова, словно раскаленные лезвия, разрывали его ангельскую, помазанную Богом душу, причиняя невыносимую боль. Время остановилось, замерло в ожидании рокового решения. На несколько мгновений Николай закрыл глаза, словно пытаясь отгородиться от жестокой реальности. Затем, с неимоверным усилием воли, он сделал едва заметный жест рукой, жест, который означал молчаливое согласие. Молчаливый вердикт, обрекающий на смерть человека, которому он был столь многим обязан, обязан тем, что признал свои чувства к нему. Казнь, которой он не желал, казнь, которая разрывала его сердце на части, но казнь, которая, казалось, была неизбежна, необходима для сохранения порядка и спокойствия в империи, для защиты его семьи, для защиты престола. В этот миг Николай почувствовал, как тяжелая, ледяная рука судьбы сжала его сердце, лишая его последней надежды. Кажется, жест Императора был куда тяжелее и значимее всех слов, что произносились в этом зале за последний час. Все слова, все доводы и рассуждения канули в Лету, а сидевшие за столом следователи и генералы разом обратили свое внимание с Императора на Юнаева. Вновь он был в центре. Тот, кто отчаянно бился за вызволение Бенкендорфа, за то, чтобы графа помиловали, чтобы не доводили до казни и оставили того в живых. Он в первую очередь давал присягу. Давал клятву, что не осудит ни одну душу без причины, что будет добиваться справедливости для каждого, а главное — что суд будет выносить соразмерное преступлению наказание. Украл — отрабатывай. Убил — умри. Да, Александр, судя по приведенным фактам, и впрямь мог совершить подобное злодеяние, этот неслыханный акт самоуправства и попытки расправы над действующим монархом. Но где доказательства? Где хоть один прямой факт, указывающий на то, что яд и вправду принадлежал Бенкендорфу? Где хоть что-нибудь? Это коробило больше всего. Юнаев просто не мог найти ответа, хотя обычно с лихвой справлялся с делами, пусть даже и самыми трудными по мнению окружающих. А здесь... Здесь все было иначе. Нет, сам факт попытки убийства не был новизной, а вот доводы и улики совершенно никак не объединялись, выводя совет не к прямому ответу, а заводя во все новые и новые тупики. Впрочем, теперь все это было неважно. Решение принято, одобрено Его Императорским Величеством и обязано быть исполнено. Так гласит устав. Так гласит кодекс. Так гласит все, что можно подразумевать под словом «закон». Изящные пальцы главы следственного комитета Петербурга вновь подхватили край закрытой папки, плавно, не торопясь, или вернее — нарочно медля. Василий словно преодолевал себя, отстраняя листок за листком в поисках того, чего ждали от него сейчас все собравшиеся. Официальный документ. Его подготовили перед самым началом, как и полагалось уставом совета. Да и Юнаев, признаться честно, просто привык носить эту бумажку с собой, ведь нужна она была на почти на каждом собрании. Листок осторожно извлекли прочь из плена кожи, выпрямляя тот и жестом прося подать перо со стороны Фрунова. И вот наконец перед его Императорским величеством оказался самый ненавистный и тяжёлый по своей сути документ, а вместе с ним и перо. От Николая Павловича Романова требовалась всего-навсего подпись. Один маленький росчерк, ставящий крест на судьбу Его Сиятельства, генерал-адъютанта, шефа жандармов, начальника Третьего отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии и генерала от кавалерии, графа Александра Христофоровича Бенкендорфа. Отныне он более не был жильцом. Не был почетным слугой и самым приближенным к Императору человеком при дворе. Впрочем, зачем Николаю предатель? Зачем тот, кто пытался лишить его семью с народом верного отца и государя? Такой человек — опухоль на плечах его величества. Опухоль, какую нужно было удалить.