Я – конец твоей личности.

Утро встретило их ярким светом из окон. Пёс прыгнул на кровать Сани, облезал ему лицо, залаял. Саня вскочил и сразу же побежал на кухню — проверить, жив ли Лёха. Тот спал на диване, свернувшись. Лицо бледное, под глазами тени. Пустая фляжка валялась под столом. Саня заварил чай, поставил рядом, сел на подлокотник дивана. — Просыпайся. У нас серьёзный разговор, — сказал он почти шутливо, но внутри дрожало. Лёха застонал, открыл глаза. Посмотрел на Сашу и тут же отвернулся, прикрыл лицо рукой. — Я пиздец, да? — Ну… — Саня вздохнул. — Ты признался мне в любви. Напился в хлам. Поплакал. Выглядел жалко. — Зашибись. — Лёха прикрыл лицо пледом. — Я ухожу. Уйду и тебя больше не потревожу. Всё, забудь. — Не уйдёшь. И не забуду. Лёха повернулся. Глаза у него были затуманенные, как у ребёнка, которого застукали на чём-то личном. — Почему? — Потому что я не хочу тебя терять. Потому что я не знаю, что я чувствую, но… это не «фу» и не «иди нахуй». Это что-то другое. Что-то, что я сам ещё не понял. Лёха сидел молча. Потом медленно сказал: — Мне ничего от тебя не надо. Не надо быть со мной. Не надо меняться. Я просто хотел, чтобы ты знал. Только это. И чтобы… если вдруг меня завтра не станет — ты бы знал, что был человек, который тебя по-настоящему любил. Саня нахмурился. — Не говори так. Что значит “не станет”? — Не знаю. Иногда просто… кажется, что смысла нет. Но сейчас есть. Потому что ты знаешь. Они сидели молча. Потом Саня обнял его. Просто и крепко. Без лишних слов. — Не исчезай. Ни за что. Мне ты нужен. Даже если я сам пока не знаю, кто ты для меня. После разговора на кухне оба замолчали. Лёха, всё ещё с бледным лицом, допил чай. Саня смотрел в окно, где снежная каша на улице превращалась в серую кашу. Весна — самое сложное время года. Вроде тепло, а внутри всё равно холодно. — Может, прогуляемся? — предложил Саша. — Подышим. Заодно псу по кайфу. Лёха удивлённо кивнул. Они шли рядом. Щенок тянул вперёд, радостно рыл носом грязный снег. Лёха был тише обычного, чуть смущённый. Он не шутил, не подкалывал, не говорил “слышь, буржуй”. Он будто встал на цыпочки в собственном теле, боясь спугнуть тишину. — Ты не думай, я тебя не сторонюсь, — сказал Саша, словно угадав мысли друга. — Просто… ну, я не знал, что такое бывает. — Я сам не знал, — хрипло ответил Лёха. — Всегда думал, что это просто я странный. Что мне никто не нужен. Но потом появился ты. И я начал хотеть остаться. Не убегать. Не дохнуть от тоски дома. — Мне с тобой легко, — тихо сказал Саня. — Хоть ты и… ну, тяжёлый тип, ты знаешь. — Ага, шедевр подвала. — Но ты настоящий. Таких нет. Все играют. А ты как есть — так и идёшь. Лёха усмехнулся, и это была та старая его улыбка — немного хулиганская, немного горькая, но искренняя. — Слушай, — сказал Саня, — давай сделаем вид, что ничего не случилось… пока я сам не пойму, что со мной происходит. Можно? Лёха замолчал. Потом сказал: — Можно. Только, если тебе станет хуже от этого — скажи. Я не хочу, чтобы ты делал себе больно ради меня. — Мне не хуже. Просто… ново. Я не думал, что… парень может мне быть важен вот так. Пёс подбежал и встал между ними, виляя хвостом. Лёха нагнулся, почесал ему шею. Саня смотрел на это и впервые понял: он не хочет, чтобы этот человек исчез из его жизни. Ни как друг. Ни как человек. Может, даже — ни как кто-то больше. Они вернулись домой. Лёха помог навести порядок на кухне — вымыл посуду, вытер стол, даже выкинул бутылки, оставшиеся с прошлой ночи. Саня наблюдал за этим молча, чуть удивлённый. Лёха редко что-то делал по собственной воле — особенно если это напоминало “домашнюю жизнь”. Потом они залипли в игры. Сидели на полу, на ковре, контроллеры в руках, и Саша впервые за день громко рассмеялся. — Ты нуб, Лёха. Ну как можно было проиграть боту? — Он подставил меня! Я отвлёкся! — орал тот, смеясь. — Ты просто заколдовал мою приставку! — Да-да, конечно. Просто признáй: я гений. — Признаю только то, что ты красавчик. — фраза сорвалась как бы в шутку, но глаза Лёхи были серьёзными. Саня замолчал. Он посмотрел на него. И не отвёл взгляда. — Знаешь… — начал он. — Я ведь правда думаю, что ты красивый человек. По-своему. Даже когда ты упрямый. Даже когда ты ноешь. Ты… настоящий. И мне это важно. — Саня… — Лёха тихо вздохнул, будто его дыхание оборвалось. — Не думай, что я сейчас сорвусь на признание, — усмехнулся Саня, — я всё ещё разбираюсь. Но… мне приятно быть рядом. И я больше не пугаюсь от этого. Просто… будь. Не пропадай. Лёха кивнул. Потом встал и пошёл на кухню, вернулся с двумя чашками чая. Без слов поставил одну перед Сашей, и они опять сели на пол — просто так, без телефонов, без суеты. Они пили чай, и всё было спокойно. Будто мир перестал быть враждебным, хоть на пару часов. Пёс улёгся рядом, засопел. Лёха обнял колени, прижался спиной к дивану. Саша молчал. Он думал. Если всё это — не просто… если он и правда важен. Может, всё, что меня пугало, просто не моё? Может, меня не тянет к девчонкам не потому, что я “не нашёл ту самую”, а потому что “тот самый” сидит напротив уже третий год подряд? Внутри было немного страшно. Но не в том смысле, как раньше. Не “что скажут”, не “что теперь будет”. А страшно потерять. Страшно не сказать. Страшно не услышать. Лёха смотрел на него неотрывно. Спокойно. Не ожидая. Но с какой-то внутренней… преданностью, что ли. Как собака, что всё понимает, но молчит, пока ты не решишься. Саша чуть подался вперёд, хотел что-то сказать. Не знал, что. Просто дыхание стало быстрее. И вдруг щёлкнула дверь. — Бля, кто это? — подскочил Саша. — Родители?! Он метнулся в коридор. Но это была соседка — принесла ключи, которые мама Сани забыла дома. Обычная ерунда. Но момент — исчез. Исчезло то тонкое электричество, что было между ними. Когда он вернулся, Лёха уже снова включил приставку. Но глаза его были чуть грустнее. После тёплого вечера, после смеха и признания, воздух между ними стал каким-то натянутым. Лёха снова притих, стал как будто легче — не в хорошем смысле, а так, будто его не держит уже ничто. — Я пойду, — тихо сказал он, когда Саня вернулся из кухни. — Куда? Останься, — Саня нахмурился. — Что за глупости? — Домой надо, — буркнул Лёха. — Мамка смену закончила. Если не приду — хуже будет. — Ты же знаешь, какой он, — голос Сани стал твёрже. — Останься. Ну, поживи пару дней у меня. Родаков всё равно нет, да и брат у бабушки. Лёха не ответил. Только натянул капюшон, быстро натянул куртку и бросил, почти шепча: — Спасибо за день. За всё… И ушёл, не дав договорить. Квартира встретила его тьмой, но не тишиной. В комнате отчима гремел телевизор, слышался звон бутылки о бутылку. Лёха попытался проскользнуть в свою комнату тихо. Почти получилось. Почти. — Эй, гондон, где шарился? — донёсся хриплый голос. — Опять нюхал что-то, да? — Я… я у друга был, — тихо ответил Лёха, не оглядываясь. — У друга, значит… — он услышал шаги. Быстрые, тяжёлые. Первый удар пришёл неожиданно — в бок, острым кулаком. Второй — в плечо. Потом бутылка разлетелась об стену рядом. — Ты, мразь неблагодарная! Мы тебя растим, а ты шляешься! — Пошёл на хер, — прошептал Лёха, сквозь стиснутые зубы, и выскочил за дверь. Он бежал. Просто бежал, пока не начал задыхаться, пока не понял, что кровь течёт с губы. Ушёл вглубь района, в тупики, к гаражам. Там, в одной из щелей стены, у него был тайник — с заначкой. Деньги. Старые мелкие купюры, накопленные от школьных обедов и мелких “подработок”. Он вытащил телефон и быстро набрал знакомому. Тот ответил сразу. — Нужно. Срочно, — прохрипел Лёха. — И давай не гони, сделай скидку, мне очень хреново. Через час он уже сидел на детской площадке, рядом с качелями, и разворачивал два свёртка. Один с порошком, второй с чем-то посерьёзней. Он не разбирался, что именно — неважно. Главное — чтобы перестало жечь внутри. Он употребил всё подряд. Бездумно. Не заботясь о дозах. Он не хотел умереть, но и жить в этом теле — больше не мог. Мир стал ватным. Ноги дрожали, как у новорождённого. Он засмеялся. Без звука. Потом пошёл. Не зная куда. Ноги сами несли. К Сане. Саша сидел в комнате и смотрел в потолок. Щенок сопел у ног, но он не слышал его. Мысли клокотали. Он признался. Он ждал. А я… просто испугался. Это ведь не просто друг. Не просто Лёха. Это человек, ради которого я бы… встал в пролом. Он понял это не сразу. Нужно было время. Молчание. И одиночество. Только тогда сердце заговорило честно: я люблю его. Всегда любил. Просто боялся. Саня поднялся, взял телефон. Хотел написать. Но не успел. В дверь кто-то постучал. Сначала нерешительно. Потом — громче. И снова — будто сил не осталось. Саша подскочил, открыл. На пороге стоял Лёха. Он шатался. Глаза — стеклянные. Капюшон съехал, под ним — лицо в синяках, губа разбита, под глазом — фиолетовое пятно. — Лёха… — только и смог выдохнуть Саня. — Ты… — Прости… — прохрипел Лёха. — Я… я сорвался. Он снова… а потом я… взял… и… — он закашлялся. — Мне страшно. Саня, я… Он рухнул. Прямо в объятия. Саня подхватил, затащил в прихожую. Посадил. Начал лихорадочно искать аптечку. — Блядь… блядь… ты что с собой сделал? — дрожащим голосом выговаривал он. — Ты же… ты же мог умереть! — Но я не умер. Я пришёл к тебе. Потому что ты — единственное место, где мне хочется жить. Саня замер. Медленно поднял голову. Смотрел в глаза. Даже сквозь химию, сквозь стекло — он видел в них правду. Лёха не лгал. Никогда. — Я люблю тебя, — сказал Лёха. — Прости, что так, прости, что через наркотики, кровь и хрип. Но я больше не мог молчать. Не мог быть без тебя. Саня опустился на колени. Прижался лбом к его груди. — Идиот, — прошептал он. — Я тоже люблю тебя. Только теперь понял. Только теперь решился. И не отдам. Ни себе, ни смерти, ни прошлому. Он прижал его к себе. Крепко. Лёха затрясся — не от холода, от слёз. Он плакал впервые за много лет. В этом доме. В этих руках. Саша держал его. И знал: теперь всё будет иначе.