Раздевалка

      Жгучая жадность Эндрю пляшет на острие ножа. Лезвие поддевает край старой футболки, с треском рвёт-режет серую ткань, провожает отметины на коже Нила. Шрамы, оставленные кем-то не им. Руки Нила бьёт крупная дрожь, пальцы трясёт в подкатывающей истерике, но они продолжают пытаться спрятать торс под разодранной тканью одежды. Нож остро и больно проходится по костяшкам, заставляя руки убраться. Простое, понятное действие и для начала без крови. Нил вышел из ступора, выплыл из привычной реакции «замри», начал соображать, что сейчас откроется обезображенное шрамами тело. Хлюпает носом. Ему не разрешили закрыться. Не дали выбора. Не заслужил. Пол раздевалки больно давит в затылок, а потолок готов свалиться на голову и расплескать лужи, собравшиеся в глазах.       Старые рваные раны. Почему они здесь? Точнее, вопрос должен звучать как: «Почему до сих пор нет алых отметин от его собственных рук?»       Можно подумать, что Эндрю ревнует, но из-за таблеток есть только два варианта эмоций. Глубокий, весёлый похуй и приступ агрессии.       Эндрю, рассевшегося на животе сбитого клюшкой Нила, бросает из крайности в крайность: он хочет его придушить, засосать, впиться пальцами в испачканные краской волосы, выковырнуть остриём линзы из глаз, оставить алеющий след от мочки уха до основания шеи, смазать кровь языком.       Холодное лезвие повторяет карту из шрамов. Трогает отпечаток от раскалённого утюга с фантомным запахом палёной плоти, гуляет рядом с зажитыми полосами от порезов, изучает заплатку на коже, ковыряет круглый рубец. Довольно чувствительно, но без крови. Пока.       — Только дёрнись, и я сделаю дырку в лёгком, — Эндрю демонстрирует свою наилучшую безумную улыбку, ткнув ножом между рёбер. Ему надоело мягкое принуждение к мелким шагам в сторону раскрытия правды.       «Ложь» — синоним к имени «Нил Джостен».       Он — фальшивая оболочка от макушки до пят.       Острое лезвие просит снять кожу, слой за слоем, медленно, аккуратно, затем пустить по волокнам мышцы, разобрать до самых костей под музыку из настоящих воплей, чтобы потом собрать заново настоящего человека.       «Галлюцинация» и «мираж» — тоже синонимы к имени «Нил Джостен». Пусть он исчезнет вместе с эффектом от синтетической смеси фармы и пыли.       Пусть перестанет заставлять чувствовать жизнь.       Нил старается ровно дышать, но через бешеный стук пульса в ушах получается крайне хуёво. Адреналин, впрыснутый в кровь, заставляет сердце подскакивать к глотке. Кажется, можно привыкнуть: к нагревшейся стали ножа, к царапающим ощущениям в рёбрах, когда на очередном рваном вдохе и выдохе грудная клетка — вверх-вниз, к лёгкому онемению пальцев ног. Но к чему не привыкнуть точно в конкретной сложившейся ситуации — Эндрю расселся сверху и упирается задницей в пах.       Страшно выдавливать правду и тайны прошлого, доставать из глотки слова клещами, но, пожалуй, на этом всё. Это не Лола, не люди отца, не сам старший Веснински.       И, если задвинуть куда подальше попытку хватать бёдра Миньярда руками, лезвие перестаёт угрожающе трогать пальцы.       Эндрю решает, что нужно начать с цвета радужки. Нюанс, маленький, но раздражающий до скрипа в суставах, до желания выгрызть зубами глаз. И он тянется, нависает сверху, ладонью в пол рядом с рыжей, густой шевелюрой, лицом к лицу, до чёртиков близко. Крупно вздрагивает, когда на шее отпечаток горячих губ вспыхивает на секунду. Уводит голову в сторону в попытках спрятать эмоции — яркие, неуместные, разрывающие изнутри.       У Эндрю проблемы с доверием, с прикосновениями, со своей головой и вообще с целым миром. Нил ловит это инстинктами, лисьей чуйкой, считывает по реакциям тела, у него самого всё плохо с переходом в сближение. Стоит огромных трудов держать за спиной руки, а не лезть в светлые волосы.       Со вторым отпечатком губ у сонной артерии прошибает на двести двадцать, Эндрю вздрагивает, пальцы на рукояти ножа бьёт мелкий тремор. Острое лезвие жжёт кожу где-то у солнечного сплетения алым, коротким росчерком, случайным в своём исполнении. С высохших губ Нила, неожиданно для него самого, слетело тихое «Да», едва различимое, заплетённое в шумный выдох. За пару секунд до неозвученного вопроса «Да или нет?».       Первые красные капли с ароматом тяжёлого металла. Поплывшие блюдца зрачков по голубой радужке за тёмными линзами. Миньярду хватает этого полустона для обнажённой, честной реакции: он впивается в губы Нила, цепляет зубами нижнюю, сминает кожу, оттягивает, толкается вглубь языком. Зубы стучат об зубы, в поцелуй вложено жадности больше, чем нежности. Нил шумно, загнанно дышит, скребёт пальцами пол, теряется в ощущениях и в реальности. Голова плывёт, лёгкие обжигает нагревшимся воздухом, собственный пульс разгоняется до сумасшедшей скорости за мгновенье.       Шаткое, хрупкое равновесие трескается тонким льдом, когда поцелуй разрывается. Эндрю перемещается со своего места в сторону, ведёт остриём ножа по животу до пояса старых джинсов, останавливается у ширинки. Свободной рукой высвобождает пуговицу, дёргает собачку на молнии. Стаскивает с Нила штаны. Нил равно хрипит, не до конца осознавая реальность происходящего. Вгрызается до крови в собственную губу, стоило острию ножа оставить росчерк по внутренней стороне бедра. Медленный. Неглубокий. Тонкий. Полоса наливается алым. Реакции Нила говорят за него: хрип вперемешку со стоном, выгнутая спина, кажется, слышно, как ногти скрипят, царапая пол. Путь лезвия повторяют прикосновения губ, Эндрю смазывает языком поступившую кровь, устроившись между ног. Солёный металл перемешивается во рту со слюной, сваливается в желудок, растекается по телу теплом, резонируя в низ живота. Кровь в артериях Эндрю закипает, бурлит неведомой дрянью, взгляд шало плывёт, цепляя выражение лица Нила. Видеть его настоящим — что может быть лучше.       В качестве награды за честность Эндрю хватает запястье Нила, разрешает пальцам забраться в его светлые волосы, конечно же, без фанатизма. Иначе нож воткнётся в бедро под другим углом. Нилу кажется, что мир окончательно пошатнулся, и вообще хорошо, что он лежит на полу. Грохнуться с подкосившихся ног — так себе развлечение. Замирает. Трогает-держит-хватает. Зарывается пальцами в мягкие пряди, не может выпустить ни на секунду — иначе всё пропадёт вместе с Эндрю.       Сердце пропускает два рваных удара, распирает изнутри рёбра, в лёгких перестаёт циркулировать обжигающий кислород, когда ладонь Эндрю ныряет под резинку трусов, сжимает у основания член, проходится до головки и вниз несколько раз.       Контраст из лёгкой боли от полос на коже и руки Эндрю, обхватившей член, — слишком яркое ощущение, от которого ноги трясёт.       Джостен не замечает, как оказывается полностью без белья, как новый росчерк ползёт из-под лезвия, как два пальца, увлажнённые слюной, оказываются между ягодиц. Нил сам подаётся навстречу бёдрами — неоспоримое согласие на продолжение. Практически задыхается, когда пальцы толкаются внутрь. Аккуратно пытается притянуть к себе светлую голову. Задыхается снова, когда Эндрю его целует. Кровь на губах. Тянущее напряжение внизу живота. Стук пульса в ушах оглушительным залпом.       Эндрю трахает его грубыми, размашистыми толчками, позволяет хвататься за плечи, изучать спину ладонями, впиваться ногтями в кожу между лопаток, когда резко входит на всю глубину. Нил хрипит его имя в самое ухо, окончательно потеряв связь с реальностью. Нож с двумя красными пятнами отброшен на пол. Завтра Эндрю обязательно вытащит линзы из чужих глаз и узнает их настоящий цвет.       Эндрю отчётливо осознает, что не позволит Нилу снова сбежать.