Ties

             

— 29-ое декабря 1925-ый год —

             

«— Ликорис Эстер Блэк!

      

Имя набатом звучало в ушах молодой девушки, которая мгновением назад впервые была официально представлена великосветскому чистокровному волшебному обществу.

      

Если честно, она ничего особенного не ожидала от этого бала. В конце концов, это было достаточно скучное, но и не менее важное мероприятие, которое случалось в жизни каждой юной наследницы чистокровного рода в возрасте пятнадцати лет. Просто смотрины, не более. Именно в этот вечер решалось много важных вопросов. Например, договор о помолвке. Но чаще всего одни семьи показывали другим, что их род не вырождается, а наоборот набирает силу, а от этого зависели власть и влияние рода, что тоже было несомненно важно и необходимо, как воздух, среди амбициозных и хитрых аристократов, которые готовы были пойти на все, чтобы урвать себе кусок побольше, но с наименьшими последствиями и затратами как сил, так и денег.

      

Поэтому стоило только официальной части вечера подойти к концу, как молодая аристократка скрылась в одном из длинных коридоров Блэк-мэнора, в котором и проводилось празднество.

      

Ликорис столкнулась с Ним в коридоре как раз тогда, когда собиралась скрыться за дверью одной из комнат, запертых родовой магией от нежеланных и любопытных гостей на время бала.

      

Она ожидала увидеть в этом темном коридоре своих родителей или хотя бы домовых эльфов, но никак не молодого привлекательного мужчину, чисто внешне явно старше нее самой.

      

В первое мгновение она испугалась, хотя пугливой никогда себя не считала. Девушка в любое другое время бы все списала на внезапность появления этого странного незнакомца, но не в этот раз.

      

Реакция была столь же неожиданной, сколь и нелепой. Но она ничего не могла поделать с собой. Дыхание стало прерывистым. Сердце трепетно забилось где-то глубоко в ребрах. Почувствовав внезапную слабость, она прислонилась к стене, чтобы не упасть.

      

В глазах мужчины Ликорис, наверное, выглядела весьма потешно, а не так, как должно по ее статусу на балу и в обществе. С лица сошла вся краска. Агатовые глаза расширились до неузнаваемости от удивления, смешанного с легким страхом. Грудь часто вздымалось от сбитого дыхания. Руки нервно теребили дорогую ткань бального платья. Ноги подкосились, и от позорного падения аристократку спасла лишь холодная и равнодушная ко всему стена.

      

Такое Ликорис испытывала, возможно, впервые в своей жизни. И никак не могла правильно охарактеризовать свое состояние, которое явно не подходило под ее резкий и достаточно уверенный характер.

      

— Приветствую Вас, юная леди. Надеюсь, я не сильно напугал виновницу сегодняшнего торжества своим внезапным появлением?

      

Его бледное и идеальное аристократическое лицо осветилось вежливой и холодной улыбкой, которую и требовал этикет в этой ситуации. Уголки тонких губ слегка приподнялись, лишь обозначая дань вежливости, не более.

      

— Нет, Милорд, — девушка едва успела вовремя взять себя в руки, чтобы не опозориться окончательно. — Вы ничуть меня не напугали.

      

Раз гость не обратил внимания на ее недостойное поведение, то и она по всем правилам не обязана была просить прощения. Просто закрыть глаза и держаться дальше достойно, не делая нелепых и глупых ошибок, — все, что требовалось от Ликорис на данный момент.

      

— Что и ожидалось от наследницы благороднейшего и древнейшего семейства Блэков. Вы прекрасно владеете собой. Но внимательнее используйте обращения, ведь я не обладаю таким происхождением, коим довольствуетесь Вы, — насмешливо и в то же время вежливо заметил мужчина.

      

— Спасибо за ценный совет, мистер… — девушка запнулась, вспомнив, что так и не знает имени таинственного незнакомца, который ходит по родовому поместья, как у себя дома. — Простите, но Вы мне так и не представились. Если бы я знала, кто Вы, то, наверное, не совершила бы столь грубой ошибки и обратилась бы к Вам соответствующе.

      

— Какое упущение с моей стороны! Прошу, меня простить за это. Но, боюсь, мое имя в последнее время и так стало дежурной наживкой в прессе для недалекого отстойника нашего магического населения. Так что не стоит привлекать к нему излишнее внимание. Даже с Вашей стороны…

      

— Отстойник… Фи, как грубо! Чистокровным волшебникам не следует так называть даже низшие слои нашего общества, если, конечно, словарный запас в порядке.

      

— Вы и сами не стесняли себя в выражениях при общении с подругами. Я бы мог Вас сравнить скорее с портовым грузчиком, нежели с высокородной Леди. Но то, что вы являетесь виновницей торжества, значительно ограничивает меня в выражениях, которыми в обычной жизни я бы не побрезговал.

      

— Ну, не знаю, не знаю. Я никогда не довольствовалась компанией портовых грузчиков, так что не могу даже представить себе, что вы подразумевали под столь наверняка нелестным эпитетом.

      

— А вам и компания не требуется, — улыбнулся он, с неприкрытым удовольствием наблюдая, как лицо Ликорис покрывается нервными красными пятнами. — Вы и сами неплохо справляетесь с ролью подобного контингента, и снова едва заметная снисходительная улыбка. — Но раз уж вы так настаиваете, то я все же представлюсь, — небольшая пауза. — Геллерт.

      

— Но…

      

— Смею предположить, что это имя несильно разъяснило вам ситуацию, в которой вы оказались. Но вы всегда можете поинтересоваться у ваших родителей, каким именно образом ваш род связан со мной, — гордо взмахнул полами своей парадной мантии, мужчина удалился, оставив девушку стоять в одиночестве посреди пустого коридора и судорожно хватать ртом воздух, безуспешно подыскивая достойный ответ.»

              Изможденная на вид женщина в изорванном платье сидела в каком-то темном и нелюдимом закоулке, внимательно прислушиваясь к тому, что происходило в округе. Любой, кто бы увидел ее сейчас, наверняка, бы подумал, что эта странная женщина от кого-то скрывалась или очень старалась сбежать от неусыпной погони.        Никто бы не узнал в этой несчастной ранее гордую и неприступную Ликорис Эстер Блэк.        Но в одно мгновение она словно бы перестала понимать, что происходит вокруг, полностью отрешившись от всего. В голове снова набатом прозвучало ее имя, оглушившее молодую девушку на том первом памятном балу в честь ее пятнадцатилетия. Она только вздохнула, вспомнив лицо того, кем в последствии восхищалась долгие годы. Наверное, это и была любовь с первого взгляда…        И все-таки у Ликорис до сих пор сохранилась обида из-за того нелепого и даже детского разговора в пустом темном коридоре Блэк-мэнора. Временами даже казалось, что спустя хотя бы два года после того случая, она придумала бы более достойные ответы, а если бы подобный разговор состоялся сейчас, то собеседник получил бы «Круцио!» и не одно, а бонусом стал бы еще десяток достаточно небезобидных проклятий. И это все в лучшем случае и при хорошем расположении духа самой Ликорис.        Но, к сожалению, время не вернуть. И многое из того, что воспринималось, как данность, теперь потеряно безвозвратно. Она больше не высокородная «Леди Блэк», а всего-лишь жена жалкого подкаблучника Прюэтта, которая сейчас находилась не под стражей только потому, что предала интересы собственного мужа ради своих каких-то безумных целей, известных только ей одной и её возлюбленному, которому она позволить сотворить с её телом все те опыты, что и привели к зарождению в ней жизни.        Живот женщины стал еще больше, чем был всего-то две недели назад. Боли от раза к разу усиливались. Временами малыш начинал яростно толкаться, словно напоминая о себе той мамаше, которой, похоже, было совершенно плевать, каково приходится ее ребенку.        Главное — выжить самой, ведь только будучи живой и не пойманной, она выполнит свою миссию, которую в силах исполнить только она и никто больше. Или она не Ликорис Эстер Блэк! Фамилию же мужа, которую приняла после свадьбы, она предпочитала не учитывать в своих безумных расчетах.                    

«Рожденный Блэком умрет Блэком.»

              Где-то неподалеку раздался подозрительный шорох. Здесь не могло быть бродячих собак или кошек, а двух тощих крыс Ликорис спугнула лишь одним своим видом около получаса назад.        Малыш снова больно и довольно ощутимо толкнулся внутри, заставив свою мать резко выдохнуть сквозь плотно сжатые зубы.        Пора было прошерстить своих должников. Не дело чистокровной ведьме прятаться по вонючим закоулкам, как какой-то мерзкой грязнокровке.              

[Великобритания, графство Суррей, пригород Лондона, Лезерхед, поместье рода Бёрк в Англии]

              Ночь уже вступила в свои права. Назойливое солнце позорно скрылось за горизонтом, словно его и не было вовсе.        На улицах пригорода Лондона не было ни души. И это не удивительно. В такую погоду даже самый бездушный хозяин свою собаку не выпустит. Крысы так вообще давно попрятались по своим норкам, пережидая бурю. Правильно говорят, что крысы первыми бегут с тонущего корабля.        А дождь все усиливался, не щадя никого. Тяжелые ледяные капли звонкой дробью стучали по листьям деревьев и крышам домов. Где-то вдалеке послышался гром. В ночном черном небе сверкнула молния. Начиналась гроза.        Хлюп-хлюп-хлюп…        Этот посторонний шум очень хорошо вписался в картину звуков вокруг. И даже оставался почти не заметен для человеческого слуха, как и для любого другого.        По улице тяжелыми, но быстрыми шагами шла женщина. Мокрое черное платье плотно прилипло к телу, выделяя уже достаточно округлившийся живот. Некогда шикарный подол рваными лоскутами обвил тонкие, но далеко не хрупкие женские ноги, затрудняя ее и так довольно нетвердый шаг. Грязные и промокшие волосы лезли в глаза и рот, заставляя женщину раздраженно смахивать их своими тонкими пальцами или не менее яростно отплевываться. Дыхание уже давно сбилось и теперь было настолько же рваным, как и ее платье. Горло больно саднило. В ушах застыл непрекращающийся шум дождя, мешая думать трезво. Тело дрожало от холода. Ноги заплетались. Но, измотанная долгими скитаниями и короткими стычками с аврорами, женщина все равно упрямо шла вперед, словно бы и не замечала всех тех трудностей, которые, подобно жалкому и мерзкому мусору, путались у нее под ногами. Казалось, ее уже ничто не могло остановить. Она была рождена чистокровной волшебницей, гордой леди Блэк, которая не сдастся ни за что. По крайней мере, живой. Да и смерть вряд ли была в силах остановить Ликорис Эстер Блэк.        Сейчас эта несгибаемая женщина направлялась к дому Эдгара Бёрка, одного из друзей её деверя, однако это не являлось конечной целью её побега от правосудия. Сначала ей нужно было кое-что обсудить с ним. Ведь Бёрк был одним из последователей Гриндевальда в Туманном Альбионе.        До его дома оставались считанные метры, всего-лишь несколько шагов…        Рука в одно мгновение сжалась в кулак. А потом удары градом посыпались на бедную дверь Бёрк-холла, не щадя ее ни на грамм.              — Если ты сейчас же не откроешь мне дверь, мерзкий гадёныш Бёрк, то я разнесу весь твой дом к твоей чертовой бабке! А тебя отправлю к праотцам! — крикнула она, надрывая свое больное горло так, что могла остаться без голоса на долгое время. — Открывай!        Изнутри послышался шум, ругань, затем скрежет замка, после этого дверь открылась и на пороге появился мужчина.        Казалось, что годы службы у Гриндевальда и недолгие скитания совсем не тронули этого чистокровного мага. Даже время, услужливо склонившись перед ним, отступило в сторону, не вмешиваясь в его жизнь. Слишком уж он хорошо выглядел для того, кого подозревали в преступной деятельности, однако мужчину напротив это кажется совсем не волновало. Ни тебе синяков под глазами, ни истощения, ни пятен на одежде. Да и все его движения были уверенными и плавными, как будто этот мужчина сейчас вел вполне себе размеренную и даже царскую жизнь, а от обысков авроров время от времени.        И все-таки он ничуть не изменился. Высок. Немного широк в плечах. Худощав, но в глаза невольно бросаются неплохо развитые мышцы. Видно, тело не раз подвергалось разнообразным тренировкам и скорее было больше подтянутым, чем просто «кожа, да кости». Черты лица тонкие, даже немного женские. Прямой нос. Глаза черные с едва заметными серыми вкраплениями. Немного бледные и тонкие губы. Чуть впалые щеки. Тонкие черные брови. Густые волнистые волосы по лопатки, напоминающие собою уголь, стянуты в низкий хвост. Только одна через чуть толстая и длинная прядь выбилась и скрывала половину лица. Создавалось ощущение, что это было не случайно. Стоило ей качнуться в сторону, как Ликорис заметила ужасный и достаточно глубокий шрам, но он почему-то не уродовал это прекрасное лицо, а скорее добавлял шарма. А жаль… В свое время женщина сильно постаралась, чтобы этот ее подарочек Бёрк запомнил на всю свою оставшуюся жизнь.              — Ты…        Но Ликорис так и не дала ему договорить, а просто ворвалась внутрь и едва не сбила его с ног.        Наверное, только сейчас она почувствовала всю ту усталость, что накопилась за долгое время. Голова разлеталась на части. Глаза закрывали, а ноги подкашивались, не в силах больше держать аристократку на себе. Сейчас ей очень хотелось сесть на прямо пол и долго время просто сидеть и не двигаться, возможно, даже не дышать, но врождённая гордость и почти королевское величие не позволяли ей этого сделать.              — Какая встреча, Ликорис! Чем обязан столь неожиданным визитом? — как-то подозрительно поинтересовался Бёрк.        И правильно сделал.        Ликорис была сейчас подозрительно похожа на Госпожу Смерть, которая никогда не приходит просто так. Хотелось, конечно, надеяться на простой дружеский визит, но, зная эту змею, можно было смело предполагать только самое худшее из возможного и невозможного.              — Ты же не забыл, что за тобой должок? Или думал, что раз я в розыске, по счетам можно не платить? — Ликорис вытащила свою волшебную палочку и угрожающе направила её на мужчину. — Поэтому сейчас у тебя два выхода из ситуации, в которую ты по глупости попал. Первое…        Лицо женщины исказилось гримасой боли, и она выронила палочку, рухнув безвольной куклой на пол. Женщина до крови закусила губу, но предательский судорожный крик вновь сорвался с ее губ. Ее ребенок выбрал самый неподходящий момент и теперь рвался наружу всеми силами, какие у него только могли быть.        Бёрк только и успел, что подскочить к камину и вызвать колдомедика.              

***

                    — Тужьтесь! — повторяла достаточно не молодая на вид женщина в белом медицинском халате. — Тужьтесь же!        Ликорис только фыркнула. Как же ее все раздражало и в том числе эта назойливая повитуха, которая только и знает, что болтает. Лучше бы сама попробовала родить, а потом и говорила, что делать.        Ликорис напрягла все силы и сделала то, что от нее просили. Воздух будто выбили из легких. Внутри что-то обрывалось. Голова гудела от собственного крика и бормотания этой старухи, которая колдовала между раздвинутых ног чистокровной волшебницы, стараясь хоть как-нибудь облегчить роды знатной женщины. Хотя лицо ее то и дело кривилось, когда она осознавала, что перед ней беглая преступница, которая убила слишком многих.              — Еще! Еще! — снова взволнованно забормотала повитуха. — Да тужьтесь же! Осталось совсем немного! Уже видна головка!              — Замолкни, мерзкая грязнокровка, — прошипела Ликорис не хуже змеи, сквозь стиснутые от боли зубы. — Иначе я придушу тебя своими собственным руками!        Повитуха смерила аристократку крайне оскорбленным взглядом, но больше не сказала ни слова.        Мышцы напряглись в последний раз, хотя женщина уже думала, что это никогда не закончится. Непривычное ощущение внезапной пустоты и того, как скользкий ком выскользнул из нее, заставил леди вздрогнуть и одновременно с этим облегченно вздохнуть.        Повитуха подхватила этот комочек живой плоти, маленькое окровавленное тельце, и больно хлестнула новорожденного младенца по попке. Пронзительный крик прорезал тишину в комнате, как нож масло.              — Ребенок здоров!              — Мой сын… Дай мне его! — дыхание женщины было сбито, а голос хриплым, но исступленная ярость после столь болезненных родов в черных глазах Ликорис обещала старухе напротив все муки ада, если та не выполнит ее приказ. — Живо! Сейчас же! Я хочу его видеть!        Ликорис нетерпеливо протянула руки, принимая своего сына в грубые объятия. А на ее лице тут же растянулась удовлетворенная улыбка.        Да… Именно этого она и хотела. Из сына Прюэтта никогда бы не вышло ничего путного. Ликорис знала это с самого начало. Поэтому и заключила клятву Геллерту, отдав своё тело под опыты, что позволило родиться ребёнку со смешанной кровью нескольких чистокровных родов. Он станет прекрасным продолжением своего истинного отца Геллерт Гриндевальда, идеальной деталью того блестящего механизма, который скоро будет запущен. Осталось чуть-чуть подождать.              — Кристиан, — наконец, слабым голос произнесла женщина. — Его имя Кристиан. А второе… Второе пусть будет Корвус. Кристиан Корвус Гриндевальд, которому придётся стать Кристианом Корвусом Бёрком, если хочет выжить… — женщина громко рассмеялась, словно бы сказала что-то крайне забавное. — Эд, избавься от мусора.              

— 1938-ой год —

      

[Великобритания, графство Суррей, пригород Лондона, Лезерхед, поместье рода Бёрк в Англии]

              Англичане говорят: «В других странах — климат, а у нас — погода!». Все из-за переменчивости этой самой погоды. Солнце, ветер и проливные дожди — все это следует друг за другом, как на дежурстве, но менее спланированном и более непредсказуемым. Поэтому погоду так сложно спрогнозировать, так что, во всем винят не нестабильный климат, а «ничего не знающих метеорологов», что не совсем правильно, если так подумать. Единственная постоянная величина — повышенная влажность.        Профессор Дамблдор любил историю, да и читать, изучать новое тоже. И, согласно историческим данным, погода являлась чрезвычайно важной частью жизни людей той же Шотландии и Англии в течение многих веков. Число и разнообразие слов в языке показывают, насколько важно это было для предков нынешнего поколения — говорить о погоде, которая могла легко повлиять на их существование. Ведь те же шотландцы, да и не только они, любят говорить о погоде, принеся эту привычку из прошлого. Проанализировав исторический словарь английского языка, филологи выяснили, что у жителей Шотландии для снега имеется четыреста двадцать одно слово, что является абсолютным рекордом среди других языковых групп. Это все и правда интересно, по крайней мере, самому Дамблдору это нравилось.        Но сегодня с утра преподаватель Трансфигурации в Хогвартсе был готов поспорить с данными статистики и со всем остальным в придачу. Потому как несмотря на давно доказанный факт о переменчивости погоды в Великобритании, погода в этот раз не сильно изменилась, по крайней мере, в Лезерхеде, что в графстве Суррей, в пригороде Лондона. Наоборот, сохранила раздражающее постоянство, обрадовав этим разве что только метеорологов. Солнце так и не нашло в себе ни сил, ни желания выглянуть, чтобы разогнать сгустившиеся тучи.        А казалось бы… на календаре был конец июля, но погода не радовала теплыми и солнечными деньками. Натянутая до предела, и от того дрожащая, нить из тускло-серых дней — колючая и режущая — опутывала весь Лезерхед, подобно паутине. Шипящая почти-дождем реальность нависала над городом небом цвета пустоты и тяжелых туч, готовых в любой момент разразиться самым настоящим ливнем. Настолько влажно, что, казалось, воздух можно было пить вместо воды. Приходилось задерживать дыхание, чтобы не чувствовать этих ароматов прелой листвы и мокрого асфальта, которыми пропиталось все вокруг. По земле уже целые сутки стелился влажными комками туман, забираясь сейчас своей невозможной сыростью за шиворот маггловского костюма, который сегодня собой заменил мантию. Он продолжал идти вперед, не обращая внимания на непогоду, на холод, на то, что волосы стремительно пропитывались влагой, запахом дождя и мокрого асфальта.        Вообще не полагалось, чтобы к детям чистокровных отправляли из Хогвартса преподавателей — подобное предоставлялось для магглорожденных, потому как их необходимо было познакомить с миром магии, обсудить правила, ответить на вопросы родителей и далее по длинному списку. Вот только данный случай исключительный. Род Бёрков входил в «Священные 28», пусть и имел дурную славу, однако им не нужно было объяснять, что такое магия. От того и было странно, что письмо пришедшее из Хогвартсу юному Кристиану Бёрку до своего адреса так и не дошло — именно по этой причине профессор Дамблдор по распоряжению директора Диппета и вынужден был явиться лично.        Дверь ему открыл, к его удивлению, домовой эльф, сообщив, что старший хозяин отсутствует и сроки его возвращения неизвестны. А после некоторых проверок, необходимых для обеспечения безопасности младшего хозяина — за что, собственно, и был ответственен домовой эльф, который и забирал все приходящие письма, ведь у Бёрков слишком много врагов и недоброжелателей — провел Дамблдора в малую гостиную, где на одном из диванов и расположился младший хозяин с книгой в руках.        И…        Замер. Замер, едва увидев ребёнка.        Мальчишка напротив был похож на ангела, ну, или на куклу… и речь не о матерчатых, а о тех дорогущих фарфоровых шарнирных куклах, которые обычно себе могут позволить состоятельных люди, любящие побаловать своих детей. Да, он был именно таким. Утонченные и тонкие черты лица, сильно отдающие тем самым видом «аристократизма», который въедался в ДНК, передаваясь из поколения в поколение — они должны были отдавать режущим холодом, но этого не было. Ореол чуть волнистых волос цвета белого золота, что доставали до плеч. Широкие точеные скулы, распахнутые светло-голубые глаза в обрамлении густых и длинных ресниц, маленький, немного вздернутый аккуратный нос, губы в лучших традициях Боттичелли, две безукоризненно четкие тонкие линии бровей и бледная кожа. Он казался настолько хрупким, что даже книга в его руках ощущалась чем-то преступно тяжелым, особенно для его маленьких рук с длинными пальчиками. Слишком резкий контраст, особенно в сравнении с Реддлом, которого Дамблдор навестил в приюте Вула этим же утром.        А ещё… ещё этот мальчик был ему будто бы знаком. Почти «дежавю», если можно так выразиться. Дамблдор мог похвастаться прекрасной памятью на лица и почему-то прямо сейчас ему казалось, что уже видел этого юношу где-то, как если бы пересекались, причём, больше, чем просто мимолётно. Странно. Как будто обрывок практически истлевшего воспоминания с пожухлыми и кривыми краями резко выдернули из самой бездны прямо на свет. Казалось, если продолжит смотреть ещё хотя бы пару секунд, то обязательно вспомнит. Но память подводила, а нужные воспоминания ускользали от него со змеиной ловкостью, не давая за них зацепиться, оставляя после себя лишь зыбкий флёр узнавания.        Мальчишка его присутствие, к слову, заметил с опозданием. Голубые глаза распахнулись: в них четко читалось удивление и растерянность. А после он спохватился, отложил книгу, поднялся с дивана в спешке, из-за чего и споткнулся, но равновесие удержал.              — Здравствуйте. А вы… кто?        В голове Дамблдора промелькнула мысль, что этот мальчишка отлично подойдёт гриффиндору, станет сокровищем этого факультета. Он был в этом уверен.              

— 1-ое сентября 1938-ой год —

      

[Шотландия, Хогвартс]

                    — Гриффиндор!!!        Зал, похоже, оторопел. Лишь профессор Дамблдор удовлетворенно улыбался, словно ничего другого и не ожидал.        Кристиан понимал профессора Дамблдора — он сделал всё, чтобы мальчишка захотел в Гриффиндор, и тот его не разочаровал. Кристиан понимал и обескураженных преподавателей, ведь они знали, что род Бёрков поколениями учился на Слизерине. Понимал всех остальных — Бёрки поддерживали Гриндевальда, а значит им не место на факультете доблестных и храбрых героев.        Кристиан аккуратно опустил Шляпу обратно на табурет и прошёл за гриффиндорский стол. Там его встретили редкие неуверенные хлопки, остальные ошарашенно молчали, до сих пор не придя в себя. Впрочем, когда он усаживался, несколько хлопков донеслось и со стороны.        Все это время лопатки Кристиана буквально прожигало от одного единственного взгляда. И ему не было нужды оглядываться, чтобы понять, кто оказался настолько недоволен его распределением, что готов был испепелить его этим самым взглядом на месте.              

— 1972-ой год —

      

[Великобритания, Лондон, Министерство Магии]

              Сегодня для Кристиана Бёрка был последний день в аврорате. Его проводы, в виде праздника устроенного сослуживцами, были еще вчера. Сейчас же предстояло завершить все дела, зайти к начальству, и… он сможет официально зваться не аврором, а преподавателем.        Честно? Никогда особо не стремился становиться преподавателем, да и тем же аврором тоже быть не хотел. Он всегда больше тяготел к научно-исследовательской деятельности, однако обстоятельства выстроились в весьма сложный и мудреный ряд, из-за чего желания стали не столько неосуществимы, сколько не актуальны. Просто так уж сложилось, что было нужно надеть на себя алую мантию стража безопасности и порядка и проносить ее больше двадцати лет, чтобы укрепить репутацию, фундамент для которой стал закладываться еще в Хогвартсе. Преподавание — тоже… не более, чем необходимость. Но это все лирика…              К кабинету Флимонта Поттера, который и являлся его непосредственным начальством, Кристиан шёл уверенно и неспешно. Никакого волнения или нервов. А что? Уже не желторотый юнец, которым был на первом курсе Хогвартса. Бёрк внутренне окреп в достаточной степени, чтобы считаться истинным представителем своего алознаменного факультета, несмотря на фамилию с откровенно дурной репутацией. На протяжении всего его пути к кабинету слышал шепотки: многие до сих пор не верили, что такой, как он с… «талантом, блестящими перспективами и прочее», вдруг отказался от повышения, прекрасной карьеры в пользу преподавательской деятельности, забавно, учитывая, что они шептались так же, когда Кристиан только стал стажёром в Аврорате, тогда никто не говорил про талант и перспективы, лишь про его дрянную фамилию… хорошо, что не знали его настоящую. Конечно, подобный выбор казался внезапным и неразумным. Впрочем, стоило отметить и то, что смена ориентиров неожиданной стала и для него самого, хотя пришлось говорить, что это взвешенное и обдуманное решение. Поверили? Поверили. Бёрк научился быть убедительным, особенно когда это необходимо.        Лишь у двери замер на пару мгновений. В принципе, его можно было понять, ведь следующий шаг решительно изменит его жизнь, что случается не каждый день.        И…        Вежливый стук в дверь. И после короткого «войдите!» Кристиан прошёл внутрь, прикрывая за собой дверь.        Флимонт оторвался от бумаг и поднял взгляд на вошедшего не сразу. Позволил себе минуту, чтобы поставить ещё пару подписей на отчетах. Бёрк его не торопил, терпеливо ждал, стоя посреди кабинета, не спеша занимать кресло напротив без четко выраженного приглашения.        Через время Флимонт все же поднял взгляд на вошедшего. И стоило ему только увидеть Бёрка, как мужчина озарился по-отечески тёплой улыбкой.              — Раз решил уйти, думаешь в праве забывать старых друзей? — угроза, прозвучавшая в голосе начальника, была не серьезной, даже театральной.              — Ещё скажите присесть, ведь в ногах правды нет, — не удержался от беззлобной усмешки Бёрк.              — Можно подумать, она в заднице вся скопилась, — фыркнул Флимонт. — А ты садись, садись… — отложил бумаги в сторону.        Вообще этот мужчина был таким, сколько Кристиан его знал — умудрялся совмещать себе несовместимое, от того зачастую его следующий шаг предсказать было довольно не просто. Когда Бёрк только вступил в ряды стражей порядка, то его мнение о Поттере было весьма однозначным: строгий, требовательный, с крутым нравом, подчас непредсказуемый, почти деспот, авторитетный, ответственный, волевой, лидер по натуре, а ещё неплохой такой психолог. В принципе, со временем ничего перечисленного из списка вычеркивать явно не стоило — он и правда был таким. Просто когда Кристиан все же получил возможность узнать его по-лучше, то его сложная и какая-то даже фрагментарная личность стала обрастать новыми частицами и деталями, которые по первости рассмотреть совершенно никак не удавалось. Например? Он был вполне себе справедливым, по-гриффиндорски храбрым, по-своему добрым, чувство юмора у него тоже имелось в наличии и ещё множество хороших качеств. Бёрк уважал его. Можно даже сказать, что если бы он с Флимонтом бы действительно сблизился, то тот смог бы заменить ему отца. Но вся имеющаяся близость была искусственно созданной, не более. С детства Кристиан не сближался ни с кем, кроме Тома. И дело было совсем не том, что не мог. Почему? Он легко располагал к себе людей, выводя отношения на нужный ему уровень. Тогда что? Просто не хотел ни с кем сближаться. И если уж так выходило, что Бёрк сближался с кем-то, то это было искусственно и вынужденно… ради достижения определенных целей, так сказать.        Кристиан сел в предложенное кресло, передавая Флимонту все те документы, которые и должен был.        Честно? По сути, он мог не присаживаться, а просто отдать документы и уйти. Лично у него не было никакого желания задерживаться тут дольше положенное — время слишком ценно, чтобы тратить его попусту. Однако для поддержания некоторых важных социальных связей и контактов необходимо было тратить это самое время на разговоры, что объективной пользы не несли. Межличностные отношения вообще представляют собой единственный важнейший фактор, ответственный за выживание вида… и не важно: маггл или маг. Так что, с этим пришлось смириться и «принять правила игры».              — Надеюсь, мне не нужно напоминать, что ты мне как сын? — мужчина снял очки. — Хотя почему «как»… Я тебя уже им и считаю. Много бы отдал за то, чтобы мой Джеймс был хоть немного похож на тебя, но у него один ветер в голове… Остаётся надеяться, что время исправит его недостатки.              — Я уверен, что ваш сын достойный наследник вашей семьи… — Кристиан вступился за совершенно незнакомого мальчишку.              — Ой, только не надо этого лизоблюдского дерьма. Ты никогда не был к этому склонен, и не надо начинать…              — Ну, почему же? Уверен, Джеймс Поттер достаточно талантлив, чтобы в будущем оправдать все ваши ожидания, — он и правда сказал именно то, что думал, а не то, что хотели услышать.        Все же, что ни говори, а Поттеры славились своими талантами в боевой магии и не только. Да и сама их магия… густота, сила, объём — все было на довольно высоком уровне. Не то, чтобы Бёрк изучал этот род, однако они с Томом довольно длительный период времени посвятили изучению степени «одинаковости» магии среди тех же чистокровных: бесчисленное количество перелопаченных книг, статей, очерков, разного рода исследований и экспериментов. Собственно, это и давало все основания вынести вердикт о том, что сын Флимонта одарён достаточно, чтобы не посрамить честь рода. Однако то, куда будет направлена эта одарённость и с каким успехом — другой вопрос… в любом случае, судить об этом слишком рано, особенно учитывая то, что Кристиан даже ни разу не видел мальчика, что и не позволяло хотя бы предполагать.              — К тому же, как вы и сказали, время может исправить многое, но никак не отсутствие одаренности. Так что, раз есть с чем работать, то это уже неплохое начало для тринадцатилетнего ребёнка. Разве нет?              — Может ты и прав, может, и прав… — вздохнул Флимонт, а уже через мгновение более внимательным, даже цепким взглядом посмотрел на своего собеседника. — В любом случае, поговорить я хотел с тобой не об этом…                    — О чем же?        Кристиан невольно внутренне напрягся, хотя чисто со стороны ничего не изменилось. Такая же смесь располагающей расслабленности с проглядывающимися нотками собранности.        Нет, он не ожидал от Флимонта какого-то подвоха или чего-то в этом роде. Однако когда глава аврората вдруг заявляет о своём желании поговорить, причём, не обозначает четко тему, оставляя ее словно бы на додумывание, тут любой бы напрягся. Кристиан же тем более. И пусть его репутация была практически полностью чиста, непогрешима и можно сказать, что идеальна, однако было ещё много того, что было надежно скрыто от чужих глаз… и любая мелочь из того, что находилось в тени, могла запросто его уничтожить. Так что, волноваться были причины.        Именно по этой причине Бёрк позволил себе то, что давно не пускал вход в адрес Поттера. Что именно? Речь о даре эмпатии, который тот скрывал ото всех, кроме ограниченного числа людей — даже старик Дамблдор остался в неведении. И вот прямо сейчас Кристиан чуть припустил внутренний блок, позволяя постоянно сдерживаемой невидимой силе хлынуть вперёд, оседая на Флимонте чем-то вроде неощущаемой паутины — даже сам Кристиан ее не видел, но это и ни к чему.        На него тут же рухнула лавина всего того, что испытывал мужчина. Возможно, кого-то такой стремительный поток обязательно сбил бы с ног. Но Бёрк привык — слишком долго жил с этой способностью, будучи неспособным ее полностью контролировать. Сейчас, спустя столько времени, потраченного на «тренировки», у него было больше опыта и ловкости в этом вопросе.        Первое, что ощутил Кристиан, — усталость. Она буквально придавливала к земле, ощущаясь неподъёмным грузом, которые рухнул на плечи так, что продолжать держать спину прямо удавалось с большим трудом. Да что там… Тело ломило. А глаза пекло с такой силой, что хотелось их не просто закрыть, но и к векам приложить кубики льда. Хотя подобное не являлось удивительным и неожиданный, особенно учитывая то, какой пост занимал Поттер — с подобной работой и с тем количеством задач и обязанностей, что у него были, справится далеко не каждый. Мужчина же держался достойно, словно никакой усталости не было вовсе. Что ещё? Беспокойство. Нет, не волнение, а именно беспокойство. Тревога. Она заставляла все нутро словно бы содрогаться, сжиматься. Но если сконцентрироваться, то можно было почувствовать тонкую невидимую, почти неощутимую нить, которая ясно говорила о том, что беспокоился сейчас Поттер не о сыне или жене, которые, по его мнению, видимо, находились в полной безопасности. За кого же? За Бёрка. И это зря. Кристиан с малых лет научился ловко перемещаться по лезвию ножа без угрозы порезов. Хотелось бы сказать, что это целиком и полностью заслуга Тома, но нет. Слишком многие и многое постарались, приложили руку. Ещё чувствовалось некоторое смятение. Оно вихрем проносилось где-то внутри, щекоча своими хаотичными вращениями нутро. Погрузившись в него, Кристиан даже невольно ощутил головокружение, но вовремя успел вынырнуть. Ещё было недовольство от чего-то упущенного — мерзкое щекочущее небо чувство. Бёрк по себе знал, насколько отвратно, когда оно тебя переполняет до краев, грозясь выплеснуться, трансформировавшись в четкую, почти режущую досаду. Завершало весь этот набор нечто вроде смирения, эдакого принятия, понимания, что ничего нельзя изменить.        Честно? Коктейль оказался слишком насыщенный и любопытный по-своему составу. Возможно, Бёрк бы узнал больше, если бы скользнул в его мысли. Но использовать легиллеменцию на главе аврората… нет уж, он не самоубийца. К тому же, все, что ощущалось и без того вполне поддавалось трактовке, учитывая все обстоятельства на данный момент. Подводя итог, можно с уверенностью заявить, что Кристиан примерно уже представлял, о чем с ним хотели поговорить.        Флимонт же тем временем поднялся из-за стола, подходя к окну, напротив которого и замер, повернувшись спиной к Бёрку.              — Знаешь, я не хотел бы, чтобы ты понял меня неправильно. Но все же скажу заранее, что я не давлю и, тем более, не осуждаю твой выбор… — начал Поттер, сомкнув руки в замок за спиной. — Но пойми старика… Я и правда привязался к тебе. Ты мне почти, как сын. Ничего удивительного, что я переживаю за твою судьбу, — продолжил мужчина. — Как только ты заступил на службу, сразу понял, что из тебя выйдет толк. Талантливый, трудолюбивый, умеющий думать своей головой, внимательный к деталям… Я мог бы перечислять твои достоинства ещё долго, но ты ведь и без меня все знаешь, стервец, — Бёрку не нужно было видеть лица мужчины, чтобы почувствовать эту беззлобную усмешку, которая настолько отчетливо прозвучала в его голосе, что была по-своему осязаема даже с его ракурса. — Что в самом начале, что сейчас я уверен, что тебя ждёт прекрасное будущее в том же аврорате. Не побоюсь сказать, что если мне вдруг пришлось бы уйти на покой, то я бы поставил на тебя, как на следующего главу, или и вовсе сам бы сделал тебя своим преемником. Но ты уходишь… — покачал головой. — И слова бы не сказал, если бы слышал о твоей цели стать преподавателем и обучать детишек до этого. Так нет же! И словом не обмолвился! — в последних словах особенно ярко звучало негодование. — Не знай я тебя так хорошо, то думал бы, что однажды утром ты проснулся с мыслью… «а стану-ка я учителем!». Такие люди, способные по щелчку пальцев из-за какого-то порыва души изменить собственную жизнь на корню, есть, не спорю. Вот только ты не такой…        Что тут скажешь? В чем-то Флимонт был прав. Например, Кристиан был точно не из тех, у кого возникали бы порывы, что нуждались бы в срочном воплощении в жизнь без оглядки на последствия. Он как раз из тех, кто все десять раз взвесит, обдумает, оценит соотношение риска и выгоды, попытается спрогнозировать, как все пойдёт дальше, рассмотрит разного рода неучтенные обстоятельства и только после всего этого примет решение. Нет, конечно, ситуации бывают разные. Где-то что-то решать надо быстро, в каких-то моментах и вовсе не остаётся ничего, кроме импровизации. Однако судьбоносные и важные решения Бёрк все же предпочитал обдумывать, если есть такая возможность.        Но да… На самом деле, Кристиан ожидал чего-то подобного. Как уже говорилось, он знал, что столь резкая смена деятельности многим покажется странным. Но у него попросту не было выбора. К тому же, стоило сказать, что давно внутри крепло желание преподавать, как многие поверили. Флимонт был как раз из того редкого числа людей, кто не купился. И совсем не потому, что знал Бёрка лучше — в конце концов, даже Поттеру было известно лишь то, что его уже почти бывший подчиненный пожелал показать. Однако острый ум, проницательность и житейский опыт главного аврора все же помогли если не увидеть, то хотя бы почувствовать, что все не так гладко, как Кристиан хотел показать.              — Нет, конечно, можно все скинуть на то, что ты просто не болтал лишнего. А что? Звучит весьма правдоподобно, ведь ты не из болтливых, — хмыкнул Поттер. — Я до сих пор так и не понял, что творится в твоей голове. И сдаётся мне, что мало кому это вообще известно… — вздохнул. — Так вот… о чем это я? — все еще продолжал смотреть в окно, так ни разу не обернувшись и не взглянув на Кристиана. — Я знаю, что ты уже все обдумал и принял решение. Что тебя на это толкает, я не знаю и не в праве лезть. Однако все же позволю себе спросить лишь один вопрос… ты уверен?        Уверен ли был Кристиан в том, что ему необходимо бросить аврорат и отправиться в Хогвартс, посвятив себя преподаванию? Безусловно. Как ни странно, но для уверенности в чем-либо не всегда нужно собственное острое и в то же время монументальное желание, нет. Достаточно обещания, данного ещё, по сути, будучи ребёнком. В голове невольно зазвучал голос Тома.              

«Несмотря на все попытки уговорить Дамблдора оставить Тома в замке на лето, тот был непреклонен. К Кристиану Том отправиться не мог, так они были вынуждены поддерживать иллюзию вражды. Так что Том в очередной раз должен был оказаться в приюте Вула, где стены с осыпавшейся белой пылью штукатурки давили гораздо сильнее, чем это было в его детстве.

      

Том же в своей факультететской спальне, куда к нему пробрался Кристиан, казалось, не испытывал никаких неудобств, лёжа на кровати и читая книгу, которую ему, кажется, одолжил на лето кто-то из слизеринцев. Вот только это спокойствие, как и сосредоточенность были наносными — Кристиану не нужно было пытаться почувствовать его, чтобы это понять… страница уже не переворачивалась минут десять, а взгляд и вовсе застыл, поддёрнутый задумчивой поволокой. На самом деле, Реддл был таким с месяц.

      

— А если я стану темным магом, а? Кажется, именно это пророчат всем, кто поступил на Слизерин… Что тогда сделает праведный гриффиндорец? — неожиданно заговорил Том, а его вопрос прозвучал с четко ощутимым вызовом.

      

— Неважно, насколько далеко ты уйдёшь во тьму. Праведный гриффиндорец последует за тобой. Даже в ад. И ты это… знаешь, — простой ответ.

      

Кристиан даже не задумывался толком. Все решилось само ещё несколько лет назад.

      

Некоторое время после слов Кристиана Том молчал. Хотя и к чтению не вернулся. Страница так и не перевернулась.

      

— Героически и высокопарно. На гриффиндоре тебе самое место, — скривился, сжимая книжку чуть сильнее нужного. — Бёрк, ты настоящая заноза в заднице… знал об этом? — прозвучало даже как-то устало-раздраженно, если честно.

      

— Не больше, чем ты, Реддл. Но я ведь не жалуюсь? — повёл плечом он в ответ.»

                    — Уверен, — отозвался Кристиан, вырвавшись из плена воспоминаний. — Никого не обманывал и не лукавил. Я и правда решил все уже давно. А то, что все получилось так… Это уже зависит не от меня или моих желаний. Можно сказать, какие карты выпали, теми и играю…        Флимонт все же обернулся.              — А как же помухлевать под столом? — в глазах мужчины искорками полыхнул истинно мальчишеский озорной блеск.              — Как можно, я же Гриффиндорец! — усмешка на мгновение стала чуть шире.        И ведь Бёрк не соврал ни словом, ни взглядом. Его вообще сложно было обвинить во лжи, как таковой. Все же не зря говорили, что, если хочешь солгать, скажи правду. Именно этого негласного правила Кристиан и придерживался, а когда было необходимо, перебивался полутонами, которыми жонглировал подобно заправскому фокуснику.              — Ладно, — своеобразно подытожил Флимонт. — Раз это дело решённое… — мужчина вернулся за свой стол.        Было видно, что Поттера совершенно не удовлетворил ответ. Все-таки аврор. Привык пробираться в самую суть, до ядра, чтобы после разложить все «по полочкам» и создать тем самым цельную картину происходящего. Однако, несмотря на то, что услышал вовсе не то, что хотел, засыпать Бёрка вопросами, чтобы узнать-таки хоть что-то не стал — уважал личное пространство. Да, Кристиан был ему, как сын, но сыном все же не являлся, а потому что-то требовать от него не мог, даже если бы и хотел.              — …у меня к тебе просьба… более личного характера, — продолжил Флимонт.              — Я вас слушаю, — Кристиан даже чуть подался вперёд.        Было видно, что Поттер не привык обращаться с личными просьбами к тем, с кем работал. Связи и правда решали многое, они могли помочь в некоторых делах — Бёрк это отлично знал. Вот только глава аврората не из тех, кто пользовался людьми и услугами, которые те могли оказать. Так что, сейчас он буквально наступал себе на горло, если можно так выразиться.              — Присмотри за моим сыном по возможности… — проговорил Флимонт. — Он хоть и талантлив, но у него пока ещё ветер в голове. А ещё эта несдержанность, нетерпеливость… Да и чего греха таить? Мы с моей женой уже не надеялись ни на что. Джеймс поздний и долгожданный ребёнок, поэтому, естественно, разбаловали. Поэтому ты это… построже с ним, — продолжил он. — Хотя уверен, что на твоих уроках он будет образцом послушания… Все-таки ты его кумир, как никак.              — Кумир? — брови Бёрка взлетели в удивлении.        Нет, Кристиан, конечно, много работал, чтобы создать себе необходимую репутацию и закрепить ее. И это была не жажда славы и внимания, совсем нет. Тогда что? Репутация была необходима для создания образа, которому будут верить — подобное важно в будущем, каким бы оно ни было. Можно сказать, что это нечто вроде своеобразной… «подушки безопасности», которая выступить прекрасной страховкой или смягчающими обстоятельствами в какой-нибудь острой ситуации. Однако о побочных деталях Кристиан не слишком заботился, не придавая им какого-то особого значения. Зря, как оказалось. Теперь вот… у него в фанатах сын Поттеров, да и, наверное, не только он.              — Только не говори, что пропустил все те хвалебные статьи…       — Я их посматривал бегло, особо не вчитывался, — честный ответ.       — Сразу видно, что не слизеринец, — хмыкнул Поттер. — Тот бы обязательно воспользовался всем, пустил бы в дело, так сказать. А ты… «особо не вчитывался»… — даже хохотнул, качая головой.        Ну, так Кристиан и воспользовался. Просто не тем, о чем шла речь. А так… Какая польза вообще могла быть в детях-фанатах на том этапе, на котором он сейчас находился? Вот именно — никакой.              — Шляпа не ошибается, — отозвался спокойно Бёрк. — Вам ли не знать?              — Верно-верно, — почесал собственный подбородок в некоторой задумчивости. — Ты вылепишь из моего сына что-то путное?              — Постараюсь, — прозвучало неопределенно, но как есть. — Думаю, обучать Поттера, пусть и еще совсем юного, будет весьма интересно, — позволил себе нечто среднее между улыбкой и усмешкой.        После этих слов Флимонт не выдержал и расхохотался. Его басовито-хрипловатый смех наполнил комнату, заглушая все остальные звуки, даже тиканье часов.              — Даю слово! С ним не заскучаешь!              

________________________________

                    От людей нарочито весёлых, переполненных радостью и дутой праведностью — того и гляди лопнут, разорвутся в клочки, рассыпаясь по округе своими глупыми мечтами и надеждами — часто можно услышать речи о том, что выход есть всегда. Они произносят подобное с неизменной улыбкой и такой восходящей интонацией, что невольно задаешься вопросом о том, кого они хотят убедить в этом больше: того, кто, на свою беду, поделился с ними своими чаяниями, или самих себя? Выход есть всегда. Умная фраза. Нарочито правильная. Кипящая жизнью и какой-то слепой верой. Да, конечно, выход есть всегда. Вот только цена этого выхода может быть настолько высока, что вот это «есть всегда» приравнивается к отсутствию выхода — именно тогда словоохотливым и переполненным радостью людям приходится столкнуться с жестокой действительностью, ведь большинство не готово заплатить назначенную цену. Если у человека есть совесть и принципы… если человек следует лишь путем слепящего света, как истинный праведник… он сдастся. Кристиан же всегда был невообразимо далек от праведного пути, отметая в сторону все необыкновенно тошнотворно-красиво написанные жизнеутверждающие речи, за которые так отчаянно цеплялись все остальные. Его вышвырнули в мир, где его не ждали, куда его не звали, под чужим именем. И этот мир стал нерушимой клеткой, в которой пол — это битые стекла, а каркас — раскалённый металл. И он танцевал с чужой фамилией «Бёрк» на этих стеклах с высоко поднятой головой, как проклятый, обезумевший от боли и жара с осознанием того, что этот первобытный танец — всё, что ему остается, если он не желает лишиться гротескной маски «храброго гриффиндорца»… собранной из тех же осколков, которыми устлан пол: по одному осколку на каждый случай, пока внутри тлеет желание однажды разломать прутья, и заставить весь этот мир танцевать под мелодию его струн.И если приходится сотрудничать с дьяволом, то потому, что иногда только он один открыт для сотрудничества.              

«Профессор, профессор…»

              Тусклый свет луны, пробивающийся сквозь снежные облака, ласкающий сухие ветви спящих деревьев, рождал причудливую, мрачную в своих ломаных линиях, роспись на девственно белом снегу. Холод, собирающийся в мириады белоснежных крупинок, рассыпался перед Кристианом слепящими отсветами. Под холодным и пронизывающим ветром, что своим свистом создавал уникальную мелодию, поддерживаемую стонами и скрипом дрожащих ветвей и танцующими в вихре снежинок, Кристиан казался чем-то естественным — тени ветвей и вовсе будто бы тянулись к нему по белому полотну снега, связывая, напитывая силуэт дрожащими, неверными тенями, и стоило ему его коснуться, как они обращались первородной и стылой тьмой. Это было всего несколько дней назад… а казалось, что бесконечно давно, словно в другой жизни.              

«…я врал, принёс много страданий за свою жизнь… нет в мире такого зла, которого я бы не совершил! Но вы ведь и не догадывались об этом даже после моей смерти, профессор, верно?»

              Заснеженные горные хребты, замерзшая гладь озер, застывший во времени поток рек — именно так знаменует свое начало канун Дасюэ в Китае, именно так здесь называли разгар зимы, о чем Кристиан и Том узнали, когда были там проездом. Снежные бури, тяжелый снег, пробирающий до самого нутра холод… в это время они становятся предвестниками богатого урожая в следующем году, если верить бесчисленным писаниям. После него наступает Дунчжи. Но Кристиана не волнуют предвестия, урожай, Дунчжи, он очарован именно Дасюэ, который обращает окружающую действительность в нечто непостижимое, бесконечно прекрасное, неповторимое. И Кристиану больше не ступить в зимние сады близ китайских храмов, ведя неспешную беседу с Томом, не ощутить, как под ногами хрустит снег, как мороз приятно колет щеки. Слишком поздно. Это его последний Дасюэ — дурацкое все же название, если подумать.        Казалось, еще вдох назад они, как супруги, сражались бок о бок. Но мрак сомкнулся, подводя свою фатальную черту.              

«Не дали мне шанса просто жить? Даже не оборвали мою жизнь сами? Неужели вам настолько был нужен Том?»

              Кристиан знал, что сегодня умрет.        Для подобного знания не было каких-либо особых в своей монументальности причин. В конце концов, он был далеко не слаб и не глуп, а если сталкивался с превосходящей силой, то всегда можно обернуть эту самую «силу» против ее же владельца, в чем тоже был весьма искусен. Но он видел предвестия надвигающегося на него рока, ощущал, как мерзкие коготки проскользнувшей мимо крысы скребутся совсем рядом — слышал клацанье ее оголодавшей пасти, готовой с жадностью вцепиться в плоть.              

«Профессор, профессор…»

              Его план был выверен, возможные погрешности учтены, но, видимо, не все можно просчитать, особенно если имеешь дела с людьми, которые имели весьма отдаленное представление о существовании такого слова, как «план».              

«Профессор… Не думал, что паду именно от рук того мальчишки! Постоянное «я хочу все сделать правильно, ведь неправильные поступки делают любой достигнутый результат бессмысленным»… это просто гениально! Неудивительно, что он смог подобраться так близко. Вы подготовили прекрасного ученика, профессор.»

              Кристиан смог докопаться до сути, выяснить, кто же спутал ему все карты, кто принял за него последнее решение… слишком поздно. Кто-то, возможно, назвал бы сложившийся досадный итог фатальной неудачей. Но Кристиан предпочитал твердо и прочно стоять обеими ногами на земле. И эта острозаточенная «приземленность», которую тот в себе любовно взрастил, была единственным, за что, по его мнению, и стоило держаться. Так что, все те неудачи, что время от времени с ним случались, он сам никогда не называл именно «неудачами». Неудач, в принципе, не существовало — все они так или иначе были ошибками и просчетами, не более того. И ошибся именно Кристиан, подпустив эту оголодавшую крысу слишком близко к себе.        Он знал, что умрет. Знал, что это произойдет именно сегодня, в столь знакомом родовом особняке, ведь для последнего акта пьесы зрители не всегда необходимы, а вот памятное место, связанное с прошлым, будет весьма кстати. Знал, что его жизнь оборвётся руками именно того мальчишки. Не знал лишь то, что решение, принятое им, никогда не было его личным, скорее, вероломно украденным под взмах крысиного хвоста.        Это, наверное, казалось до смехотворного правильным, особенно для Дамблдора, что до последнего цеплялся за свою взлелеянную праведность, отчаянно не желая выходить на свет, открыть пропитанное фальшью лицо, так удачно скрытой маской всепрощающего старца. Словно все так и должно было быть с самого начала. Хотя ещё пару лет назад Кристиан бы всячески отрицал подобный исход, считая его абсолютно неправильным, даже ошибочным. Скажи ему кто-то еще тогда, к чему все придет, он бы одарил этого глупого человека нечитаемым взглядом. Когда все это началось? Несведущий скажет, что правильным ответом будет… «когда Кристиан принёс нерушимую клятву защиты»… но это не совсем так. Хотя тут, пожалуй, сам вопрос в корне не верен. Когда все пошло не так, неправильно? Да, так точнее. Ближе к сути. Казалось, что все началось гораздо раньше, чем это можно было заметить, от того Кристиан и не обратил внимание, упустил тот момент, когда все ещё можно было переиграть. И все пришло к тому, что происходило прямо сейчас, как к некому закономерному итогу той цепочки событий, которую толком даже не удавалось отследить, разобрать ту на звенья и все понять хотя бы для самого себя.        И когда смертельное проклятие изумрудным лучом врезается в грудь, запирая его во тьме, он улыбается. Под ногами идет трещинами действительность, рассыпаясь никому ненужными осколками, которых если коснуться — лишишься пальцев. Его неостановимой силой затягивает в ад, как сказали бы верующие магглы, но Кристиан не верит в ад. Удушливая злоба льнет к его коже роем саранчи, божественной карой, сжигающим все на свете адским огнем. Пусть и на короткий миг, но ему придётся поверить.        Он умирает.        Жарко. Так невыносимо жарко.        Жар исходит из его нутра? Горит ли он сам? Или все вокруг объято пламенем? Кристиан не знал. У него впервые за долгое время не было ответа. Казалось, что пламя вздымается неукротимой стихией, лаская его своими языками, обещая ему вечность агонии, когда кожа оплавится, стечёт с костей вместе с бесчисленными масками, созданными им личинами, подобно растаявшему воску, оставляя ничем не защищённую, пропитанную неистребимым страхом смерти суть. Но это будет лишь началом — огонь хлынет внутрь, опаляя гортань. Этого еще не случилось, но Кристиан знает, что будет так. В один бесконечный миг он проживает сразу несколько жизней. В одной с него заживо сдирают кожу, в другой ему ломают кости, оставляя жалкой безвольной, запертой в своём изломанном теле, куклой, где-то его пожирает дикое и ненасытное пламя, а где-то неумолимо тонет, чувствуя, как ледяная вода заполняет лёгкие, не оставляет и шанса выплыть, сделать спасительный вдох — по одной на каждый осколок героической маски, наказание за его многоликость. Безжалостная насмешка.        Воздух настолько горячий, как будто сам плавился от этого жара — казалось, если вдохнёшь, он безжалостно обожжет легкие. Едкий, как кислота, запах крови въедался в слизистую носа, разъедая ее изнутри. Это была его собственная кровь. Кожа, раскалённая жаром столь близкой преисподней, не познаёт спасительной влаги его слёз — они испарялись, так и не успев покинуть опаленных век.        Этот треск… Треск поистине инфернального пламени загробного мира — именно с этим звуком его жадные и оголодавшие языки сжирали все, что вставало на пути. Ничто не устояло перед этим огнем. Пятки нестерпимо пекло.        На собственном языке железистый привкус. Кровь. Она во рту, на губах.        Кристиан чувствовал, как жизнь покидала его, как треснувший кувшин, с каждым судорожным вдохом, с каждой каплей крови, что вытекала из тела. Удушающая слабость плотно окутывала плоть. Зловоние бессилия для него всегда было чем-то недопустимым. Оно затягивало, уничтожало… прямо как сейчас, когда сознание было не в силах оставаться ясным.        Его душа… поверженная и растоптанная, терзаемая в горниле пламени загробного мира. Разве это он? Разве таков его конец? Его жизнь должна была быть похожей на расшитые золотом гриффиндорские одежды, что своим блеском скрывали все несовершенства, все огрехи. Но золотые одежды окропились кровью, обуглились, почернели, утратив блеск, лоск. И Кристиан имел все шансы последовать за ними, повторить их незавидную участь, обратившись никому ненужной угольной пылью, затерявшись в вехах истории, где его собственное имя станет несмешной шуткой, издёвкой, глумливым оскорблением, возвращая того к истокам, замыкая такое путанное плетение уробороса.        Он желает жить. Так нестерпимо и отчаянно — даже после всей той боли, через которую провела его непостоянная плутовка-судьба, даже обожженный гостеприимством безжалостного загробного мира… он так желает жить!..        Кристиан знал, что умрет. Знал, что это произойдет именно сегодня, в столь знакомом родовом особнячке, ведь для последнего акта пьесы зрители не всегда необходимы, а вот памятное место, связанное с прошлым, будет весьма кстати. Знал, что его жизнь оборвётся руками именно того мальчишки. Не знал лишь то, что решение, принятое им, никогда не было его личным, скорее, вероломно украденным под взмах крысиного хвоста. Вот только умирать он не собирался, как и проигрывать. Его оборванная жизнь должна была стать спусковым крючком, не более. Кристиан выживет. Выживет и начнёт новую партию. Как мрачное и нерушимое обещание... Кристиан обратит своё поражение в победу. Он сделает для этого все…              

[Бывший аврор Кристиан Бёрк, героически проявивший себя за годы службы, погиб!]

Кристиан Бёрк, получивший мастерство по нескольким дисциплинам, поступил Академию Авроров сразу после окончания Хогвартса без дополнительных экзаменов и тестов, а все благодаря безупречному аттестату и исключительному таланту. Главный аврор заметил юношу, что позволило ему закончить свое обучение досрочно, пополнив ряды служителей правопорядка. Это стало для него поворотным моментом. С самого начала Кристиан Бёрк хорошо себя зарекомендовал, когда нашёл похищенного чистокровного волшебника. Дальше он лишь подтверждал звание «Героя» не словом, а делом. Поговаривают, что Флимонт Поттер собирался передать именно ему место главного аврора, однако юноша оставил службу и стал преподавателем «Защиты от Тёмных Искусств» в Хогвартсе, где успешно преподавал несколько лет. Но сегодня утром Герой Магической Британии был найден мертвым в собственном доме, что стало потрясением для многих его сослуживцев и тех, кто знал его, восхищался им.

Точные детали и причины пока остаются невыясненными. Авроры хранят молчание.

Приносим соболезнования всем тем, кто знал этого доблестного аврора. Наши корреспонденты будут следить за дальнейшим развитием событий.