Она сводит меня с ума

      Утром, в день «Рождественской классики» я просыпаюсь от звонка по FaceTime от Даниэль, которая всё ещё лежит в постели с платком на голове.       – Я схожу с ума, – хрипло говорит она. – Мой желудок скрутило в крендель. Скажи мне, что мне разрешено свалить из команды.       – Не спрашивай меня, спроси нашего капитана, – говорю я, протирая глаза. – Но знай, она твердолобая.       – Ха-ха.       Мы встаем с постели и идем в туалеты, каждая в своём доме, продолжая наш разговор.       – Я даже пописать не могу, – морщась, стонет Даниэль. – Я ненавижу спорт. Я ненавижу его. Мне суждено быть только книжным червём. Я Гермиона и никогда не стану Чжоу Чанг.       – Ты обе, – говорю я ей. – Я тоже нервничаю, но у меня отличное предчувствие по поводу сегодняшнего вечера! Разве ты хотя бы немного не взволнована?       Она стонет ещё громче. Мы вешаем трубку после того, как она пообещала включить веселую музыку во время принятия душа.       Мои сестры укрепляют мою уверенность, врываясь в мою комнату, распевая: “СЕГОДНЯ ДЕНЬ ИГРЫ! СЕГОДНЯ ДЕНЬ ИГРЫ! НАХЕР «СВЕЧНЫХ ЯСТРЕБОВ» СЕГОДНЯ ДЕНЬ ИГРЫ!”       – Дафна! – Я театрально ахаю. – Ты только что выругалась?       Они заключают меня в объятия. Тора чмокает меня в волосы, и я только и могу, что смеяться.       – Я надену твою старую тренировочную майку в школу! – говорит Дафна. – Моим друзьям станет тошно от того, сколько я буду о тебе талдычить.       – Я переименую наш фирменный ланч в ”Одиннадцать", – говорит Тора, намекая на номер моей майки. – Ты добьешься успеха сегодня вечером, Скотс!       Ирен забирает меня перед школой. Мы планировали, что именно она отвезет меня на вечеринку после игры, которая, надеюсь, станет грандиозным празднованием нашей победы. Сегодня к её рубашке прикреплён значок с моим изображением, и я очень удивляюсь при виде него.       – Серьезно? – спрашиваю я, даже не пытаясь скрыть радость в голосе. – Меня повысили до твоего настоящего гардероба?       Она пожимает плечами; уголки ее рта подергиваются:       – Это особый случай. Я могу потерпеть один день.       В школе меня встречают оглушительным рёвом. Люди дают мне «пять» в коридорах и приклеивают записки с пожеланиями удачи к моему шкафчику. Тройняшки из Кливленда умоляют сделать селфи со мной и Даниэль. Даже Джино старается изо всех сил, чтобы его видели разговаривающим со мной в очереди в кафетерий.       К окончанию последнего урока, я чувствую такую надежду и уверенность, что на самом деле обнимаю Ирен, когда её вижу.       – Ого, – говорит она, напрягаясь в моих объятиях. – Значит, теперь это в порядке вещей?       – Мы это сделали, - говорю я ей. - Ни за что на свете мы не сольём эту игру.       Она смеется, и, наверное, впервые за то время, что я её знаю, это яркий и искренний смех.       – Знаешь что, Зейджак? На этот раз я с тобой согласна.

***

      Когда моя команда выходит на площадку, трибуны битком забиты болельщиками. Это самая большая толпа, которую я когда-либо видела в нашем спортзале, и подавляющее большинство зрителей одеты в красное. Десятки людей щеголяют с фирменными оленьими ушами, которые обычно используются для больших футбольных матчей.       – Срань господня, – шепчет Даниэль, широко раскрыв глаза. – Людей ещё больше, чем в прошлый раз.       – А это значит, мы будем играть ещё лучше, – говорю я ей, когда мы занимаем свои места на скамейке запасных. – Мы сегодня победим, я тебе обещаю. Посмотри на их игроков - они понять не могут, как такое произошло!       Дальше по линии от нашей скамейки игроки "Свечных ястребов" в своих блестящих золотых майках настороженно осматривают трибуны. В то время как моя команда небрежно потягивается и ухмыляется в ответ на демонстрацию нашей поддержки, их игроки застыли на месте. Телли выглядит более опустошенной, чем все остальные вместе взятые.       Наши стартовые составы встречаются на середине площадки для розыгрыша мяча. Мы с Даниэль занимаем свои места по обе стороны от центра, что означает, что я всего в нескольких футах от Телли - ближе я к ней не была с вечеринки Шарлотты.       Телли на мгновение перехватывает мой взгляд. Трудно прочесть выражение её лица, но на нём что-то близкое к сожалению. Это почти так, как если бы она хотела получить от меня подтверждение увиденного. Её голубые глаза спрашивают, не случайность ли это.       Я поджимаю губы и отвожу от неё взгляд, и в этот момент я понимаю, что сейчас власть в моих руках. Это невероятное ощущение. И да, может быть, я чувствую за это некоторое отвращение к себе, но не зацикливаюсь на этом.       В последнюю секунду, прежде чем судья подбросит мяч в воздух, я смотрю Ирен в глаза. Она стоит с помпонами за спиной, её волосы собраны в идеальный хвост, её поза уверена и уравновешена. Её группа дисциплинированно выстроилась позади неё и наблюдает, затаив дыхание. Она ловит мой взгляд и подмигивает. Странная волна привязанности пронзает мою грудь.       Судья подбрасывает мяч вверх, и игра начинается.

***

      Через несколько минут после начала второй четверти я точно знаю, что мы победим. Невозможно отрицать наш импульс, нашу энергию, электричество, исходящее от наших болельщиков. Даниэль делает два броска в прыжке подряд, её тревога полностью испарилось. Гуги вырывает мяч прямо из рук Телли. У меня два перехвата за две минуты, и я буквально слышу, как моя семья скандирует моё имя.       А в третьей четверти, когда мы лидируем с отрывом в шестнадцать очков, я перехватываю пас, который Телли передавала своему разыгрывающему. Этот отрывной перехват заставляет меня мчаться по площадке, аплодисменты толпы гремят у меня в ушах, мяч уверен и устойчив под моей рукой. Я делаю легкий бросок и пробегаю под корзиной с такой широкой улыбкой, что у меня болят щеки. Гюнтер, одетый в костюм Боевого северного оленя, врывается на площадку и заключает меня в объятия, и все радостно кричат, даже после того, как судья угрожает техническим фолом.       В итоге мы выигрываем с солидным отрывом в одиннадцать очков. Мне кажется, что мы выиграли олимпийское золото. Шум в спортзале такой громкий, что у меня начинает болеть голова, но я ничего не могу поделать, кроме как улыбаться и прижиматься к Даниэль, которая так счастлива, что даже плачет.       Когда мы выстраиваемся в очередь, чтобы пожать руки нашим противникам, я даже не смотрю на Телли. В этот момент я настолько далека от мыслей о ней, что забываю, что это её я всё время пытался уделать и что мне ещё многое предстоит сделать. Я вырываюсь из толпы и вижу свою семью, семью Даниэль, Гюнтера и Кевина, спускающихся с трибун, чтобы нас обнять.       А за ними, только что закончившая своё победное выступление, идёт Ирен.       – Удивительно, на что способна небольшая уверенность в себе, да? – спрашивает она меня посреди этого безумия. Её глаза горят, всё её лицо светится от счастья. Мой значок приколот к её форме чирлидерши.       Я не могу сосредоточиться, чтобы ей ответить; меня хватают со всех сторон мои товарищи по команде, моя семья, мои друзья. Но я знаю, что улыбки, с которыми мы смотрим друг на друга, также реальны, как очки на табло.

***

      Сцена в торговом центре дикая. Снаружи, у железнодорожных путей, люди зажигают бенгальские огни. В гараже воздух душный и теплый. Хани-Белль зажгла гирлянды, Гюнтер разливает гоголь-моголь в чашки цвета падуба, и кто-то надул украшающих лужайку Санта-Клаусов. Здесь многолюдно, интимно и живо.       Даниэль в эйфории. Она сменила игровые шорты на свои любимые джоггеры Adidas, но по-прежнему носит майку как почетный знак отличия. Я замечаю, что она также умылась и накрасилась. Её длинные от природы ресницы выглядят ещё гуще и красивее в тусклом свете гаража. И, возможно, это моё воображение, но Кевин, кажется, это замечает.       Хани-Белль находится в режиме радушной хозяйки, её форма группы поддержки украшена блестящим боа из перьев. Она поздравляет меня в пятый раз и обнимает так сильно, что у меня болит шея. Гюнтер улыбается ей, как щенок.       В течение первого часа вечеринки меня и моих товарищей по команде обнимают и угощают напитками. Кто-то прилепляет мне на голову оленьи рога и говорит, что я стала лучшим игроком, и я краснею, не обращая внимания на то, что мои щеки окрасились в цвет моих волос. Я почти не разговариваю с Ирен, и у меня такое ощущение, что она даёт мне насладиться моментом. Когда я замечаю её на другой стороне гаража, всё ещё одетую в форму чирлидерши, она ухмыляется и ещё раз нехарактерно мне подмигивает.       – Эй! – через всю комнату кричит Хани-Белль. – Эй! Выключите музыку! Я хочу произнести тост!       Грохочущие басы прекращаются, и люди продвигаются ближе к центру комнаты. Гюнтер передает Хани-Белль чашку с гоголь-моголем, который выплескивается через край.       – Где Ирен? – кричит Хани-Белль. Она смотрит на меня. – Скотти, где твоя девушка?       Эти слова заставляют моё лицо залиться краской; я не могу отдышаться, чтобы ответить ей.       – Ирен! – кричит Хани-Белль. – Иди сюда! Мы поднимаем тост!       Ирен подходит ближе, закатывая глаза, но посмеиваясь над энтузиазмом Хани-Белль. Она протягивает мне воду, как будто это уже выработанная привычка, и я понимаю, что уставилась на неё, сама того не желая. Тушь у неё под глазами слегка размазалась, кожа влажная и сияющая. Кедровый аромат её духов витает вокруг нас.       – Выпьем за Боевых Северных Оленей! – кричит Хани-Белль. – Мы определенно выиграем чемпионат в этом году! И отдельное спасибо нашему самому ценному игроку, Скотти Зейджак!       Никогда в жизни я не чувствовала себя такой значимой. Люди подбадривающее похлопывают меня по спине с такой силой, что я чуть не сгибаюсь пополам. Я даже получаю поцелуй в макушку от Гюнтера. Аплодисменты прекращаются, пока народ попивает свои напитки. Затем раздаются аплодисменты, крики и ещё больше поздравлений в мою сторону.       – Ирен, прояви к ней немного любви! – кричит Хани-Белль.       Я поворачиваюсь, и в животе у меня всё переворачивается, когда я вижу, каким взглядом Ирен таращится на Хани-Белль, но это длится всего секунду. Она сосредотачивается и притягивает меня к себе для объятия, ухмылка в её глазах говорит мне, что мы должны были этого ожидать. Её руки крепко меня обнимают, и я молюсь, чтобы она не почувствовала биение моего пульса на своей теплой коже.       Но Хани-Белль этого недостаточно.       – Да ладно, Ирен, вложи немного чувств! – упрекает она. – Твоя девушка сделала эту игру! Разве она не заслужила поцелуя?       Ирен выглядит шокированной. Моё сердце бьется сильнее, чем на площадке.       Толпа согласна с Хани-Белль. Они кричат Ирен, чтобы она расслабилась и проявила ко мне немного больше любви. Выражение на лице Даниэль застыло между смехом и шоком. Шарлотта Паскаль выглядит ядовито.       – Ради всего святого, Ирен! – кричит Хани-Белль. – Лови чертов момент!       Ирен поворачивается ко мне. В её глазах считывается вызов, но и вопрос тоже. Это похоже на бессловесный разговор, и когда я вижу, как её взгляд скользит по моим губам, я знаю, что произойдет ещё до того, как это происходит.       И я этому не препятствую.       Ирен прижимается ко мне, обхватывает рукой мою шею. Я чувствую это так, как никогда раньше не чувствовала ничьих прикосновений. Всё, что я могу видеть - это её темные, сверкающие глаза, уверенные и непоколебимые, почти вызывающие.       Она притягивает меня к себе и целует.       Что-то вспыхивает у меня в животе, в груди. Её поцелуй нежнее, чем я предполагала, но в то же время такой уверенный. Её рот теплый и мягкий, а на вкус слегка соленый.       Ирен отстраняется и что-то говорит толпе, но я остолбенела. Все моё тело теплое и гудит.       Единственное, что находят мои глаза - это Даниэль, стоящая на том же месте с отвисшей челюстью, и я знаю, что она может прочесть искренность на моем лице. Я отвожу взгляд прежде, чем она сможет прочитать это слишком ясно.       Хани-Белль визжит от восторга. Она заключает Ирен в объятия, которым та пытается сопротивляться. Я осознаю, что люди вокруг наблюдают за мной, и я помню, что должна выглядеть счастливой и влюбленной. Я заставляю себя улыбнуться и притворяюсь, что Ирен целовала меня так уже сотню раз. От одной мысли об этом у меня кружится голова.       Когда Ирен ловит мой взгляд, в выражении её лица есть что-то такое, чего я раньше не видела. Я хочу обнять её и в то же время от неё отвернуться. Я растягиваю свою улыбку и ухитряюсь сказать, что возьму ещё выпить, но когда отворачиваюсь, чувствую, что её взгляд следит за мной.

***

      В десятый раз за год я жалею, что не могу поехать домой с кем-нибудь другим. Но сегодня вечером это не потому, что я её ненавижу.       А потому что больше не могу отрицать, что она мне действительно нравится.       – Готова? – спрашивает Ирен, крутя ключи на пальце.       Этот нервный тик совсем не вяжется с её образом, и я хочу подразнить её по этому поводу, но слова застревают у меня в горле.       Когда мы садимся в её машину, наступает невыносимая тишина, но она включает музыку и делает громкость намного громче, чем обычно. Это ужасная песня, которая, я почти уверена, на самом деле никому из нас не нравится. Мы обе часто прочищаем горло и переминаемся на сидениях, ожидая сигнала красного света светофора.       Странно думать, что в Ирен есть что-то обычное, но веди мы себя сейчас как обычно, мы бы преодолели эту неловкость. Мы бы подняли тему поцелуя, даже если это кажется мучительным. Нам было бы плевать на то, какие мы обе странные.       Но что-то изменилось. Это перемена, которую я чувствую в воздухе между нами. Я так сильно хочу вернуться к нашему обычному подшучиванию, но мой язык словно прилип к нёбу.       Только когда мы паркуемся на моей подъездной дорожке, Ирен нарушает молчание:       – Итак… могло бы быть и хуже.       Я смотрю на консоль. Что бы я ни предполагала, что она может сказать, это было не то. Надеялась ли я на что-то более реальное?       – Я о том, – продолжает она, переводя дыхание, – что в какой-то момент им понадобились бы доказательства, особенно после глупой выходки Шарлотты. К тому же Хани-Белль нужен был повод выпить.       – Точно.       Музыка продолжает играть. Машина гудит под нами.       – Эм, – начинает Ирен.       Я выжидающе на неё смотрю:       – Да?       Она смотрит в пространство между нами. Ненавижу, насколько привлекательно она выглядит со своими темными глазами и пухлыми губами. Ненавижу, что это заставляет моё сердце трепетать.       – Ты сегодня великолепно играла, – говорит она, пожимая плечами. Она пытается говорить отстраненно, но я слышу нервозность в её голосе.       – Спасибо, – удается пролепетать мне.       – Ощущение было таким, как ты ожидала?       Что за вопрос. Я миллион раз фантазировала о победе в "Рождественской классике", но никогда не представляла, что после поцелую Ирен. И я точно никогда не думала, что что-то почувствую, целуя её.       – Ага, – говорю я, затаив дыхание. – Было здорово.       Между нами напряженная тишина. Я больше не могу этого терпеть.       – Значит… увидимся позже, – говорю я, вылезая из машины. – Спасибо за… поддержку и все такое.       – Спокойной ночи, – говорит она, пытаясь встретиться со мной взглядом. - И, ну, ты знаешь, игра выдалась отличной.

***

      Уже за полночь, но моя семья всё ещё не спит. Они хотят услышать больше об игре, рассказать мне о каждом напруженном моменте и триумфе, которые они испытывали, пока я играла, и на несколько минут это здорово меня отвлекает. Я наслаждаюсь теплой рутиной, когда мы впятером валяемся на диване: Тора с её дерзкими комментариями, Дафна с её хихиканьем и мои родители с их дурацкими шутками.       Но потом моя мама рассказывает мне, как красиво Ирен выглядела во время игры, и мой желудок самым неожиданным образом сжимается.       – Да, она выглядела мило, – неопределенно говорю я. Я стараюсь не чувствовать отголоска её поцелуя, но мои губы так сильно покалывает, что, клянусь, они, наверное, опухают.       – Ты устало выглядишь, Скотс, – говорит папа. – Почему бы тебе не лечь в постель и не дать отдохнуть своим больным мышцам?       Я с ним не спорю. Наверху, в прохладной темноте спальни, я проскальзываю под одеяло и листаю телефон, чтобы отвлечься. Проблема в том, что происходит прямо противоположное. Одна из тройняшек из Кливленда опубликовала видео, на котором Ирен меня целует.       И мы выглядим… хорошо. Кажемся искренними. Мы выглядим так, словно подходим друг другу.       У меня снова перехватывает дыхание.       Но почти машинально моя следующая мысль обращается к Телли. Она по-любому это увидит. Пронзит ли это её сердце также, как моё? Увидит ли она чувства, написанные на моем лице? Поверит ли, что я действительно от неё ушла?       Стоит ли мне вообще сейчас думать о Телли?       "Ощущение было таким, как ты надеялась?" спросила меня Ирен в машине.       Может быть, это и было раньше, сегодня вечером, но больше это не так. Потому что я точно не ожидала, что всего через несколько часов после победы над «Свечными ястребами» в «Рождественской классике» я засну в слезах.