13
27 июля 2025 г., 12:00
Праздничные каникулы начинаются с ливня. Перед Рождеством никогда не бывает настолько холодно, чтобы пошел снег, но, похоже, хоть что-то да должно упасть с неба. В течение двух дней дождь хлещет по окнам и валит наших надувных снеговиков на траву. Мы остаемся дома и утоляем свою скуку рождественскими фильмами. Когда нам это надоедает, Тора настаивает, чтобы мы подготовили праздничную открытку, которую она хочет отправить своей семье.
– Ты имеешь в виду нашу семью? – спрашиваю я.
– Нет, я имею в виду Пиклза, БуБу и себя.
Она одевается в зеленую бархатную пижаму и разваливается перед камином с кошками на руках. Дафна делает целых три фотографии, прежде чем Пиклз начинает пробивать себе дорогу на свободу.
Когда погода улучшается, мы с Даниэль отправляемся за подарками. Дафна следует за мной по пятам, за что я ей благодарна, потому что это означает, что у Даниэль не будет возможности спросить об Ирен. Мы бродим по городу, заглядывая в торговый центр, книжный магазин и антикварный магазин Бальтазара. Никто из нас не предлагает соваться в Свечные ястребы.
– Тора сегодня работает? – спрашивает Даниэль, когда мы заходим в косметический магазин за бомбочками для ванн. – Нужно заскочить «Дымоход». Я так хочу их жареных солёных огурцов.
– Я бы не отказалась от безалкогольной пина-колады, – говорит Дафна. – Шоппинг - это такой стресс. Мне нужно что-нибудь, чтобы снять напряжение.
– Да, мэм, – говорю я, обнимая её за плечи.
По правде говоря, я провозилась с этим шоппингом по меньшей мере час. Я уже выбрала подарки для мамы, папы и Торы, и теперь всё, что я вижу, начинает напоминать мне либо о Телли, либо об Ирен. Я не могу купить подарок ни для одной из них, хоть и по совершенно разным причинам.
Мы проходим в теплый шумный паб "Дымоход" как раз в тот момент, когда обеденный перерыв подходит к концу. Тора замечает нас и подает знак хозяйке, чтобы усадить нас в нашу любимую кабинку, ту, что у музыкального автомата. Мы проскальзываем в кабинку с высокой спинкой, и в течение двух минут нам приносят корзинку с жареными маринованными огурцами.
– Тора лучшая, – говорит Даниэль, поглощая закуску. – Она всегда точно знает, чего мы хотим.
– Она разбирается в людях, – проницательно замечает Дафна. – Так говорит мама.
– Как я упустила этот ген? – спрашиваю я.
– Ты разбираешься в людях, – говорит Даниэль. – Не на уровне Торы, конечно, но вполне достаточно.
– Звучит неплохо. Спасибо.
Даниэль пожимает плечами:
– Ирен - единственный человек, которого я знаю, который находится на одном уровне с Торой.
Я никак это не комментирую, стараясь сохранить нейтральное выражение лица.
– Так вот почему она не нравится Торе? – спрашивает Дафна.
Я оглядываюсь:
– Она так сказала?
– Эммм. – Уши Дафны краснеют - ген, который мы с моими сестрами определенно разделяем. – Я хотела сказать, я думаю, что она просто тебя защищает.
– Торе не нравятся все, с кем я встречаюсь, – ворчу я.
Словно по сигналу, из ниоткуда появляется Тора, приносит для Дафны две безалкогольные пинья-колады:
– Я услышала свое имя?
– Нет, – говорю я, избегая её взгляда.
– Мы говорим о личной жизни Скотти, – говорит Даниэль.
Я сердито смотрю на неё поверх корзины с огурцами.
– Ах да, её личная жизнь, – говорит Тора.
– Почему с такой интонацией? – спрашиваю я.
– Потому что я не уверена, что тут речь о настоящих чувствах?
Моё лицо пылает. Я скрежещу зубами и стараюсь не выходить из себя.
– Даже с Ирен? – спрашивает Дафна. Её улыбка становится озорной. – Сестра моего друга показала нам видео, на котором она целует тебя в торговом центре. Это было так романтично.
– Это было... неважно, – говорю я, остро ощущая на себе взгляд Торы.
– Это было романтично? – затаив дыхание, спрашивает Дафна.
– Нет, – коротко отвечаю я в то же время, когда Даниэль произносит: “Да”.
Я пристально на неё смотрю, а она вызывающе смотрит в ответ.
– Я просто не хочу, чтобы Скотти пострадала, – многозначительно говорит Тора.
– Ирен не причинит ей вреда, – говорит Даниэль.
– Можем ли мы, пожалуйста, перестать говорить обо мне так, как будто я не сижу прямо здесь?
Тора и Даниэль соглашаются, обе вздыхают. Дафна похлопывает меня по спине и наливает в стакан пина-коладу.
– Выпей, – со знанием дела говорит она. – Это успокоит твои нервы.
Я вдыхаю сладкий напиток и позволяю их разговору захлестнуть меня. Моё тело чувствует себя не в своей тарелке, как будто мои эмоции борются друг с другом в сумо. Мне всё равно что Даниэль о ней говорит: я не хочу говорить об Ирен. Это просто слишком запутанно. Как я могу быть влюблена в неё, и в то же время тосковать по Телли? Потому что это и есть тоска. Может быть, я думала, что наконец-то покончила с Телли, особенно учитывая тот кайф, который я ощутила от баскетбола, но поцелуй с Ирен вызвал всплеск душевной боли. Её поцелуй стал первым, который случился после нашего расставания, и хотя это было здорово, всё ощущалось по-другому. Это заставило все те эти чувства нахлынуть на меня снова.
Мне просто хотелось бы упаковать свои новые чувства к Ирен, пометить коробку надписью "Не открывать, пока не пройдет тоска от предыдущего расставания" и спрятать её у себя на чердаке. С глаз долой и из сердца вон. Я о том, что я даже не уверена, что всплески возбуждения, которые я испытываю - это влюбленность. Я не думаю об Ирен всё время, как это было с Телли. Я по-тихой не проверяю её социальные сети. Я скучаю по ней, но я не лезу из кожи вон от тоски по ней. Я уже не разговариваю с ней несколько дней. Это вообще нормально?
И за этими сбивающими с толку чувствами скрывается злобный тоненький голосок, который звучит всякий раз, когда я представляю, как снова целую Ирен. Этот голосок глубоко переплетается с той неуверенностью, которую пробудила во мне Телли.
Ирен отбуксировала твою машину. Она унизила тебя. Она бессердечно стояла и смотрела, пока ты плакала.
Как я могу смириться с тем, что влюблена в кого-то, кто издевался надо мной? Что говорит о моей самооценке то, что меня тянет к девушкам, которые причиняют мне боль?
***
В канун Рождества мои сестры кутаются в свои плащи, а я надеваю флисовую кофту, которая, как я настаиваю, достаточно теплая, хотя это не так. Мама в красивом пальто кремового цвета, а папа в своей старой коричневой куртке, пахнущей мятой. Мы выходим из дома и направляемся к собору Святого Гавриила на всенощное бдение. Воздух свежий, ветра нет, достаточно холодно, чтобы чувствовать романтику. Дафна указывает на рождественские венки на дверях соседей. Мама и папа недовольны идеей украшения Халибертон-Риверас, которая представляет собой одинокую керамическую конфетную трость, висящую в окне их фойе. Тора фотографирует маму, высунувшую язык. Мы сворачиваем на главную дорогу и проходим мимо района, где живет Ирен. Я стараюсь не думать о ней, но это все равно, что пытаться не представлять красный цвет. Церковь только начинает заполняться, когда мы приходим. Вход украшают пуансеттии, а алтарь - деревянный вертеп. В церкви пахнет ладаном и старушечьими духами, а гул голосов радостный и теплый. Мы садимся на пустую скамью в конце зала и снимаем куртки. – О, смотрите, Реджина Джордж здесь, – сухо говорит Тора. – Что? Я прослеживаю за её взглядом, направленным на противоположную сторону церкви. Ирен сидит на коленях на церковной скамье вместе со своей семьей, одетая в нефритовый свитер, её темные волосы ниспадают набок. Моя кровь согревается, у меня перехватывает дыхание. – Ты разве не знала, что она будет здесь? – спрашивает Тора. – Я даже не знала, что мы ходим в одну церковь. – Давай окропим её святой водой. Может, она загорится. Ирен, должно быть, чувствует мой взгляд, потому что поворачивает голову и смотрит мне в глаза. Я чувствую, что краснею, но не отвожу взгляда. Она ухмыляется и приветственно поднимает ладонь. Я поднимаю ладонь в ответ. Затем я склоняю голову и очень торжественно изображаю молитву. Даже с другого конца церкви я вижу, как она закатывает глаза.***
Когда бдение заканчивается, мне не терпится поскорее уйти, чтобы успеть поймать Ирен на парковке. Я провела последние десять минут, обдумывая, что ей скажу. Возможно, я запуталась в своих чувствах к ней, но это не значит, что я упущу свой шанс пожелать ей счастливого Рождества. Я бросаю взгляд на родителей, гадая, когда же они будут готовы уйти, но они так громко выкрикивают последний куплет «Слушайте! Ангелы-вестники поют», как будто от этого зависят их жизни. Когда хор, наконец, заканчивает и большинство людей уходят, мама и папа берут свою верхнюю одежду и жестом приглашают нас уйти. Я так нервничаю, что подпрыгиваю на цыпочках. Впрочем, мне не стоило беспокоиться. Как только мы выходим на улицу, я чувствую, как меня тянут за локоть. – Не знала, что тебе так нравятся рождественские гимны, – говорит Ирен. Она одна, её семьи нигде не видно. Её помада блестит в свете уличных фонарей. Я моргаю, пытаясь обрести дар речи: – Я очень набожная. – Мхм. – Разве ты не чувствовала, как до тебя доносятся мои молитвы? Дорогой Боже, пожалуйста, благослови моего безжалостного врага на Рождество, несмотря на то, что она чирлидерша… – Хм. Кажется, моя молитва о том, чтобы у тебя улучшилось чувство юмора, не сработала. – Её глаза мерцают, пока блуждают по моему лицу. – Слушай. Не хочешь покататься по городу и посмотреть на огни? – О... эмм. – Я внезапно разволновалась. По какой-то не понятной мне причине мои мысли заняты придумыванием отмазок. – Я не на машине. Мы пришли сюда пешком. – Я приехала на своей. – В её глазах появляется тот вызывающий взгляд, который был у неё на вечеринке в торговом центре. – Мы могли бы выпить горячего шоколада. Я угощаю. Моя семья сейчас наблюдает за нами. Тора скрестила руки на груди, а Дафна выглядит удивлённой. Мама и папа светятся от счастья. – Привет, Ирен! – говорит мама. Теперь настала очередь Ирен разволноваться: – О, привет, здрасте! Рада вас видеть. Счастливого Рождества. Фелис Навидад. Счастливых праздников. – Ты тараторишь, – комментирую я себе под нос. Она многозначительно на меня смотрит: – Горячий шоколад? – Ммм... да. Мам, пап? – Будь дома к полуночи, – говорит мама, подмигивая. – Наслаждайтесь романтической зимней страной чудес! – говорит папа, но я уже тяну Ирен за руку и увожу её прочь. – Извини за них, – бормочу я. – Мне они нравятся, – легко говорит она. Зачем-то мы всё ещё держимся за руки. Я опускаю её ладонь и прочищаю горло. Мы садимся в её машину, где она включает обогреватель и включает обогрев моего сиденья. Это кажется знакомым и новым одновременно. – Я не знала, что ты католик, – говорю я, когда мы выезжаем с церковной парковки. – Я тоже о тебе этого не знала. – С обеих сторон семьи. Ирландцы и поляки. – Я тоже с обеих сторон. Мои бабушка и дедушка из Кералы. – Круто, – говорю я, хотя понятия не имею, где это. Она ухмыляется, потому что это знает. – Почерпнула на курсе по истории Европы? – Заткнись. Я потом погуглю. В «Милой Ноэль» она прогуливается по магазинчику и заказывает две горячих кружки шоколада со взбитыми сливками. – Я могу заплатить за свой, – говорю я. – Не начинай, – говорит она, доставая бумажник. Её голос почти нежен, но она откашливается, исправляя его. – Сейчас у меня есть лишние деньги. Одна ботанка платит мне за то, чтобы я с ней встречалась. – Ха-ха. Я не могу больше ничего сказать, потому что она ловит мой взгляд ухмылкой, которую можно описать только как кокетливую, и у меня такое чувство, будто мой желудок полон солнечных зайчиков. – Ты знаешь улицу, которая лучше всего украшена рождественскими гирляндами? – спрашивает Ирен. Одной рукой она ведет машину, а из другой потягивает горячий шоколад. Её ногти выкрашены в идеальный красный цвет Санта-Клауса. Интересно, как бы она отреагировала, если бы я потянулась через консоль и снова взяла её за руку? – Нет, – отвечаю я, стараясь сохранять хладнокровие. – Что ж, повезло, что я знаю. В итоге мы оказываемся на другом конце города, недалеко от площади. Ирен ведет машину по одной улице, затем по другой, полностью контролируя, куда мы едем. Я представляю, как её семья каждый год приезжает сюда посмотреть на огни. Для них это священная традиция? Делилась ли она этим с кем-нибудь ещё? Привозила ли сюда Шарлотту? – Зацени, – говорит она, сворачивая на последнюю улицу. Нас бомбардирует ровный ряд рождественских огней, таких ярких, что сама дорога освещается их отражением. По меньшей мере дюжина домов охвачена волшебством, некоторые из них задрапированы ярким сплошным золотом, другие ослеплены мигающими цветными лампочками. Это сверхстимулирует в лучшем смысле этого слова. – Вау, – говорю я, наклоняясь вперед на своем сиденье. – А Хани-Белль знает о существовании этого места? – А думаешь, кто мне его показал? – Я должна была догадаться. Это полностью её тема. Ирен довольно смеётся: – Вот за что я люблю Бабулю Эрл. Мы делаем то, что хотим, без всякого притворства. Я смотрю на неё. – Не все так думают. – А должны. – Она говорит это со своей обычной убежденностью, не сводя глаз с ослепительной картины перед нами. – Это место особенное. Люди здесь особенные. Я чувствую это каждый раз, когда мы болеем за футбольный матч. – Она бросает на меня взгляд. – Или баскетбольный матч женской команды. – Выкрутилась. Она делает вид, что кланяется. Это так банально, так на неё не похоже, что я громко смеюсь. Мы медленно проезжаем вперед, осматривая каждый дом. Ирен решает, что её фаворитом является мерцающий ранчо с фигурками Чарли Брауна, похожими на катание на коньках. А моим - ослепительный двухэтажный дом с силуэтами оленей на крыше. По радио начинает играть «Last Christmas» группы Wham! и мы одновременно тянемся, чтобы его включить. Наши пальцы соприкасаются, и я чувствую электричество на нашей коже, достаточно сильное, чтобы наполнить энергией эту полную огней улицу.***
– Ты не торопишься домой? - спрашивает Ирен, когда мы едем обратно. – Нет, а что? – Давай заедем ко мне домой на минутку. У меня для тебя кое-что есть. Моё сердце забилось быстрее: – Типа подарок, что ли? – Нет, блин, сибирская язва. – Она искоса на меня смотрит. – Да, подарок. Мы паркуемся на подъездной дорожке её дома, в месте, где я бывала много раз, и заходим внутрь, место, которое я только представляла. Разрозненная часть моего мозга, та, что живет в альтернативной вселенной, где ничего этого никогда не происходило, не может осознать, что я здесь забыла, входя в дом Ирен Абрахам в канун Рождества. В доме тепло и мягкое освещение. Цветовая гамма отличается от дома моей семьи: больше сепии и мандарина, древесных оттенков и мраморных поверхностей. Есть богато украшенный кухонный комод с фарфоровым слоником в центре. Я насчитываю на стойке две эспрессо-машины. Ирен снимает свои ботинки и ставит их на полку для обуви возле двери, затем жестом предлагает мне сделать то же самое. Подбегает золотистый ретривер, и Ирен опускается на колени, чтобы потрепать домашнее животное за ушами. – Привет, Мэри. Я смеюсь. – Твою собаку зовут Мэри? Она закатывает глаза: – Мой брат так её назвал, когда узнал о Рождестве. Мой папа называет её "Святая Мария – мать собачья”. – Твой отец крут. Та куртка-бомбер, в которой он был в церкви культовая. Она мгновение смотрит на меня: – Пойдем, покажу дерево. Она тянет меня за запястье, но быстро отпускает. Я следую за ней в гостиную, где она опускается на колени рядом со светящейся рождественской ёлкой. Я медлю, прежде чем сесть рядом с ней. – Это искусственная, – говорит она. – Маме надоели иголки. – Всё равно красивая. Я дотрагиваюсь пальцем до гирлянды. Она теплое, затем обжигает. Я тянусь к украшению. Это ручная работа из плотной бумаги. Такие игрушки дети приносят домой из школы. – Боже мой, – бормочу я, обнаруживая на ней выцветшую фотографию, приклеенную посередине. – Пожалуйста, скажи мне, что это ты. – Конечно, я. Глянь, какое чувство стиля. У маленькой Ирен блестящая повязка на голове, свитер в горошек и беззубая улыбка. На вид ей шесть или семь лет. У неё нет шрама на брови, но взгляд точно такой же. – Хватит об этом, – застенчиво посмеиваясь, говорит Ирен. – Вот. Она протягивает мне идеально упакованную коробку. Я разрываю бумагу так осторожно, как только могу, остро ощущая, что она за мной наблюдает. Когда я открываю футляр внутри, то нахожу черные наручные часы с толстым ремешком именно в том стиле, который я бы выбрала для себя. – Я... – Я сохранила чек на случай, если тебе не понравится. – Нет, мне нравится, - говорю я, затаив дыхание. - У меня нет часов. – Знаю. – Её тон меняется на более знакомый. – Я подумала, тебе может пригодиться то, что поможет тебе приходить вовремя. В её глазах пляшут огоньки. Я хочу отвести взгляд, но шанс упущен. Я смотрю на неё, а она смотрит на меня, и уже слишком поздно притворяться, что не смотрю. Она прикусывает губу: – Давай посмотрим, как будет смотреться на руке. Она надевает часы мне на запястье. Её пальцы на моей коже обжигают. Я никогда не переставала замечать наши соединенные руки, контраст оттенков кожи, игру её полированных колец и моих обкусанных ногтей. У неё есть белый шрам возле костяшки пальца, который выделяется так же отчетливо, как и шрам на брови. Не задумываясь, я провожу по нему большим пальцем. – Щипцы для завивки, – говорит она. – Седьмой класс. – Она переплетает наши пальцы. – У меня руки вспотели, – шепчу я, будто пытаюсь дать ей повод отпустить мою руку. – Ну ничего себе, – говорит она с блеском в глазах. Я смотрю на её губы. Я так сильно хочу податься вперёд, но к чему это приведет? Что это будет значить? – Скотти, – шепчет она. – Долго не раздумывай. – Не раздумывать о чём? – Чтобы поцеловать меня. Я неожиданно смеюсь, потому что это самая Иреничная самонадеянность на свете. – Боже, а ты самоуверенная. – Я права. – Я не знаю, что ты хочешь, чтобы я сказала. – Скажи, что пойдешь со мной на свидание. На настоящее свидание. Вопрос повисает в воздухе между нами. Я смотрю ей в глаза, а она мне позволяет. Искренность в них пугает меня так сильно, что я вынуждена отвести взгляд. – Скотти, – шепчет она. – Ты мне нравишься. Это безумно и неожиданно, но это так. Между нами что-то есть. – Я не могу тебе нравиться. Это не... мы не... – Что? Я качаю головой: – Всё началось с взаимной ненависти друг к другу, а потом мы попали в аварию, и я заплатила тебе, чтобы ты стала мой девушкой. – Ага, из этого выйдет отличная история для наших детей. Тебе не кажется? Нам позволено друг другу нравится. Я отворачиваюсь: – Я не понимаю. Ты можешь заполучить кого угодно. – Ты тоже, дурында. Почему кому-то кто-то нравится? Просто нравится и всё. Всё просто. – Но я... я... – Рыжая? – спрашивает она. – Да, для меня это тоже удивительно, но во втором классе я неровно дышала к "Энн из Зеленых Мезонинов". Я громко смеюсь: – Иди ты. Она улыбается. Открыто, серьезно и с желанием. – Мне нравится, когда я заставляю тебя смеяться. Мы снова смотрим друг на друга. Моё сердце бешено колотится под свитером. Ирен чуть-чуть пододвигается вперед, и я тоже, и мы колеблемся лишь мгновение. – Не раздумывай, – снова шепчет она. Наши губы легко находят друг друга. Это так же потрясающе, как поцелуй в торговом центре, но на этот раз мы наедине. Она кладет руку мне на подбородок и целует меня так, как сама она хочет, и у меня перехватывает дыхание. Я будто становлюсь невесомой, у меня кружится голова от одного факта её присутствия. Губы, язык и зубы, её волосы, её кожа и её духи, но прежде всего сама её сущность, её огонь, её недостатки и эта стальная решимость быть лучше, всегда быть лучше. Я не позволяю себе думать о вещах, которые ещё не решены: об эвакуаторе, её жестокости и боли, с которой я так и не смогла примириться. Но ещё более запутанной является та боль, которую я до сих пор испытываю и которая не имеет ничего общего с Ирен, а связана с последней девушкой, которую я любила, и кратером, который она оставила внутри меня. – Ты в порядке? – спрашивает Ирен. Я отстраняюсь и стираю слезы со своих щёк: – Извини. Просто… дурацкие эмоции. Её глаза мерцают в свете ёлочных гирлянд. – Хочешь выговориться? Мы балансируем на краю чего-то. Здесь так тихо, что я слышу, как тикают мои новые часы. – Могу я тебя кое о чём спросить? – спрашиваю я. – Ты окончательно рассталась с Шарлоттой? Она наклоняет голову, изучая меня. Интересно, считывает ли она правду с моего лица: что я хочу, чтобы она сказала "нет". Я хочу знать, что я не одинока в этой боли, в этом смятении. Я хочу знать, что она понимает, каково это - влюбляться снова и в то же время страдать от старой любви. – Да, рассталась. – Она убирает волосы с моего лба, её прикосновение чрезвычайно нежное. – Но ты так и не забыла Телли, да? Мои глаза снова наполняются слезами. Я говорю ей единственную правду, на которую способна. – Я хочу забыть. Она сглатывает и кивает: – Что тебе нужно? – Я не знаю. – Подумай. В тишине слышно лишь наше дыхание. Мои эмоции переполняют всё вокруг. Я снова провожу пальцем по её шраму от щипцов для завивки, но прежде чем она успевает взять меня за руку, я отстраняюсь. – Ты можешь отвезти меня домой? Лицо Ирен поникло: – Да, конечно. Она поднимает меня с пола за руку. Мы молчим, пока натягиваем ботинки, застегиваем верхнюю одежду, гладим Мэри. Мы возвращаемся в её машину и за полминуты доезжаем до моего дома. – Скотти, – окликает Ирен, когда я собираюсь выйти из машины. – Да? – Удели этому столько времени, сколько нужно. Всё будет хорошо. Я улыбаюсь ей самой смелой улыбкой, которую могу из себя выдавить. Даже не знаю, когда увижу её снова. – Счастливого Рождества, Абрахам. Она грустно улыбается в ответ: – Счастливого Рождества, Зейджак.
