14
10 августа 2025 г., 10:00
Мои сестры будят меня рождественским утром, кладя мне на грудь Бубу и Пиклза. Поначалу, выходя из своего сонного состояния, всё, что я чувствую - это приятное давление кошачьих лап. Но тут Пиклз стал пытаться прижаться своей задницей к моему лицу.
– Фу! Харе! – кричу я, сбрасывая с себя одеяло.
Пиклз убегает и прячется под моим столом. БуБу остается на кровати облизывать лапы.
– Счастливого кошачьего рождества! – говорит Дафна. – Как ты думаешь, Санта Лапс пришел?
– Правильно, Бубу, мы никому не дадим тебя в обиду, – говорит Тора, поглаживая его там, где он лежит, растянувшись на моей второй подушке. – Вставай, Скотс, пора открывать подарки!
– Пока нет настроения, – говорю я, отворачиваясь от них. – Дайте мне поспать.
Я не хочу вставать и встречать новый день не тогда, когда у меня всё ещё болит сердце после вчерашнего, но мои сестры практически вытаскивают меня из постели. Дафна надевает мне на голову шапку Санты, и они ведут меня вниз, где мама и папа потягивают кофе в сидя одинаковых пижамах.
– Как вам? – интересуется папа, разводя руки в стороны, чтобы я могла увидеть рисунок эльфа на его зеленой пижаме.
– Счастливого Рождества, милая! – поздравляет мама, заключая меня в объятия. – Вам с Ирен было весело прошлой ночью? Вы целовались под омелой?
Мои щеки краснеют, но не по той причине, по которой они думают.
– Вы прекрасная пара, – говорит папа. – В следующем году мы купим и вам одинаковые пижамы.
– Можете перестать? – Мой тон кислый, даже если я этого не хочу. Я чувствую, что в любой момент могу расплакаться.
– Держи, маленькая ворчунья, – говорит Тора, вкладывая мне в руку кружку кофе и печенье с корицей. – Выпей. Смой свой хмурый Гринчевский взгляд.
Мы открываем подарки по очереди. Дафна восхищается своими первыми духами, подарком от нас с Торой. Мама визжит при виде новой садовой шляпы, которую для неё выбрал папа. Тора на самом деле плачет, когда разворачивает шляпки ручной вязки, которые Дафна связала для Пиклза и Бубу.
Когда я беру в руки большой комковатый подарок, мама наклоняется вперед в своем кресле:
– Ох, это наш любимый!
Я разрываю обёрточную бумагу, чтобы показать всем винтажную джинсовую куртку с медными пуговицами и всем прочим, с белой флисовой подкладкой сверху.
– Ух ты, – говорю я, проводя по ней рукой. – Мне реально нравится...
– Переверни! – советует папа.
На спине вышит мультяшный баскетбольный мяч. Вокруг него вышиты написанные курсивом слова «Я вернулась».
– Мы сделали её на заказ! – говорит мама.
– Разве это не мило, Скотти? – говорит Тора голосом, который означает "Не от гордости".
Я провожу пальцами по вышитому тексту. К собственному смущению, у меня саднит в горле, и на глаза наворачиваются слезы. Они капают прежде, чем я успеваю их стереть.
– Скотти? – произносит мама. – Ты в порядке, милая?
Требуется все силы, что у меня есть, чтобы взять себя в руки. Я не испорчу рождественское утро признанием, что моя жизнестойкость была лишь фасадом, что я буквально купила себе уверенность, за которую они не перестают меня поздравлять.
– Я просто очень тронута. Спасибо вам, ребята.
Мама и папа улыбаются друг другу. Мои сестры обмениваются любопытными взглядами, но ничего не говорят. Я заставляю себя улыбнуться и натягиваю куртку поверх пижамной рубашки. Сидит почти идеально.
***
За три дня до конца декабря Эрл-Хьюитты снижают цены на свои рождественские товары, поэтому мы с Даниэль планируем пройтись по магазинам со скидками в торговом центре. На полпути к отделу фирменных блюд мы отвлеклись на ханукальный свитер, который мог бы понравиться Гюнтеру, когда Даниэль вдруг говорит то, что меня пугает. – Итак… вчера вечером я видела Хани-Белль в ”Манни", и она рассказала мне, что вы с Ирен взяли перерыв. Её тон тяжелый, как будто она весь день ждала, чтобы выговориться. Атмосфера между нами мгновенно меняется. Я отпускаю ханукальный свитер и делаю над собой усилие, чтобы встретиться с ней взглядом. – Ты серьёзно хочешь заставить меня говорить об этом? – спрашиваю я. – Здесь? – Да. – Она забирает у меня свитер и кладет его обратно на полку. – Что происходит? Я думала, она тебе понравилась. И ты ей явно тоже нравишься. Я сглатываю: – Она мне нравится. – Но? Я знаю, что эта часть ответа ей точно не понравится: – Но я всё ещё пытаюсь забыть Телли. Даниэль морщится: – Серьёзно? До сих пор? – Ты можешь не стыдить меня за это, пожалуйста? Я пытаюсь быть с тобой честной. – В моём голосе дрожь. – Я знаю, ты её ненавидишь. Я знаю, что все её ненавидят. Я тоже пытаюсь её ненавидеть. Но не могу. Я сползаю по стенке на пол, натягивая на ладони манжеты своей новой джинсовой куртки. Линолеум под моими штанами прохладный. Даниэль опускается рядом со мной. Мы смотрим вперед, на витрину со снежными шарами перед нами. – Ты права. Это было бесчувственно. Прости. – Она делает паузу. – Я не ненавижу Телли. Я просто ненавижу то, что она заставила тебя так чувствовать. Я ненавижу, что всё, что ты делала в течение последних нескольких месяцев, было для неё. Как будто ты больше не являешься самой собой. Собой настоящей. Ты просто как... реакция. Она говорит прямо как Тора. «Ты была ходячей неуверенностью в себе…». Я не отрываю взгляда от снежных шаров и пытаюсь разжать челюсти. – Вау, Ди, отличная подбадривающая речь. Большое спасибо. Её глаза сверлят мой затылок. – Я не пытаюсь тебя подбодрить. Я пытаюсь донести до тебя правду. – Так ты за правду топишь. – Я поворачиваюсь к ней. – Прекрасно. Давай тогда о правде. Поговорим о Кевине. Её глаза выпучиваются: – Это другое. – Абсолютно то же самое. – Кевин - наш друг. Я просто не могу испытывать к нему чувства. – Можешь, просто не позволяешь себе. У тебя есть буквально всё, что нужно. Ты капитан нашей команды, у тебя потрясающие оценки, и тебя принимают в миллион колледжей, но когда дело касается Кевина, ты себя сдерживаешь, хотя очевидно, что ты ему тоже нравишься. – Ты не знаешь, нравлюсь ли я ему, – парирует она в ответ. – Никто из нас не узнает, пока ты не пригласишь его на свидание. Перестань так бояться. – Не читай мне нотаций, чува. – Ты же читала мне нотации! Наши голоса становятся звонче. Мы отстраняемся друг от друга, пыхтя. Дыхание Даниэль громкое и сердитое. Я не могу перестать скрежетать зубами. – Послушай, – говорит Даниэль, её тон снова становится ровным. Она скрещивает свои худые лодыжки. – Ты права. Я трусиха, когда дело касается Кева. Я не знаю, как мне сделать первый шаг. Я не сильна в вещах, которые мне не свойственны. Это заставляет меня смеяться, что отчасти снимает часть напряжения: – Что? – Свидания, – поясняет она. – Я не сильна в свиданиях! Учиться легко. Играть в баскетбол легко. Поступать в колледж на самом деле доставляет мне удовольствие. Но как, черт возьми, я должна разбираться в романтике, которая для меня как гребаный иностранный язык? – О, боже мой. – Я ничего не могу с собой поделать; я продолжаю смеяться. – Ты та самая сверхуспевающаяботанка, которая не знает, как можно в чём-то не преуспеть. Она проводит рукой по лицу: – Заткнись. – Как кто-то может не преуспеть на свиданиях, Даниэль? – Тебе было тяжело, разве нет? Я не хочу, чтобы меня так ранили. Это заставляет меня замолчать. Мы возвращаемся к разглядыванию снежных шаров. Пожилая женщина в фиолетовом ожерелье из бисера проходит мимо нас со своей тележкой для покупок, улыбаясь так, словно это совершенно нормально, что мы сидим на задницах посреди прохода в торговом центре. – Прости, – снова произносит Даниэль. – Просто... порой мне кажется, что свидания сТелли превратили тебя в ту, кем ты не являешься. Ты всегда была такой уверенной в себе, а потом вдруг раз и перестала. – Да, – соглашаюсь я, опуская голову на руки. Я больше не злюсь. Я знаю, что она права. – Это заметно. – Ты ведь понимаешь, что она плохо на тебя влияет, верно? Я имею в виду, типа, ты можешь объективно это видеть? В моей груди внезапно становится тяжело: – Я не знаю, как её отпустить. – Это потому, что она лишила тебя возможности двигаться дальше, – мягко говорит Даниэль. Она делает паузу. – Но и ты сделала это невозможным. Я смотрю на неё. У нас обеих карие глаза, но у Даниэль более глубокий оттенок, более насыщенный, чем мой разбавленный цвет. Глядя в них сейчас, я чувствую себя в безопасности. – Что мне делать? – Перерезать пуповину, – просто говорит она. – Как бы больно это не было. Если тебе нужно заблокировать её номер, сделай это. Если нужно написать гневное письмо и сжечь его, сделай это. Но ты должна отпустить, чува. У меня перехватывает в горле, как и в последние несколько дней. – Я не знаю, смогу ли. Это как будто… Я цепляюсь за эту частичку её, и хотя это плохая частичка, зато хоть что-то. В тот момент, когда я отпущу эту частичку, у меня ничего не останется. Даниэль пододвигается ближе. Она пихает своими кроссовками мои. – У тебя ничего не останется от неё, но у тебя будешь ты, Скотти. Я вдыхаю и выдыхаю. Моя инстинктивная реакция - сказать, что меня недостаточно, но я не могу произнести это вслух. Мне не нужна жалость моей лучшей подруги, и я не хочу обременять её своим горем. Не её работа - заполнять пустоту в моем сердце. – Пойдём, – вставая, говорю я. – Давай выпьем кофе. Мы обещали Тедди выпечку от «Милой Ноэль». Я знаю, что Даниэль беспокоится обо мне, но она не настаивает на своём. Я тоже не поднимаю тему Кевина. Мы садимся в её машину и включаем плейлист с нашими любимыми балладами восьмидесятых и девяностых годов по дороге к «Милой Ноэль», но на самом деле меня там нет. Я глубоко погружена в свои мысли, пытаясь понять, как отпустить Телли.***
Не могу вспомнить, когда в последний раз была в Свечных ястребах. Наверное, летом, когда Телли захотела поесть в том разрекламированном ресторане, где продавали рамэн по завышенной цене. Я еду по их девственным улицам, зная, что моя подержанная "Джетта" тут выглядит неуместно. Городок красиво украшен к праздникам: гирлянды на площади и серебряные венки на фонарных столбах. Это элегантно, со вкусом, идеально. Полная противоположность улицы в Бабули Эрл, куда Ирен водила меня посмотреть на огни. Подъезжая к школе, я не знаю, где припарковаться. Всё кажется таким формальным и структурированным. Вокруг на гольфмобиле разъезжает охранник, но он ничего не говорит, когда я паркуюсь в случайном месте перед входом. Шатёр почти близнец нашего, за исключением надписи: "ЗИМНИЙ ОТДЫХ — ПОЖАЛУЙСТА, НАСЛАЖДАЙТЕСЬ». У меня внезапно возникает озорное желание внести поправку, но не хочу быть пойманной охранником. В любом случае, я здесь не за этим. К тому времени, как я захожу внутрь, баскетбольный матч уже начался. Я так и планировала. Я не хочу, чтобы Телли меня увидела. Трибуны забиты фанатами «Свечных ястребов». Здесь более людно, чем я ожидала даже в канун Нового года. Я прокрадываюсь на трибуны мимо образцовой семьи и парня из колледжа с торчащими усами. На меня никто и глазом не повёл, а это именно то, что мне надо. Впервые за несколько месяцев мне ненужно играть. Я могу сидеть здесь и просто наблюдать за девушкой, которую любила. Не уверена, что именно это имела в виду Даниэль, когда говорила мне сделать всё возможное, чтобы перерезать пуповину, но это то, что мне нужно, поэтому я это делаю. Волосы Телли заплетены в две косички. Я помню утро в её доме. Сидя на её кровати в нашей пижаме и рассказывая забавные истории, в то время как её пальцы инстинктивно заплетали её кудри. Это были мои любимые моменты с ней: когда я мельком видела мягкую, простую, расслабленную Телли, которая не знала о своих привычках и причудах. Та её версия, которая могла бы быть. Она сегодня хорошо играет. Не лучшее, что я видела в её исполнении, но всё равно хорошо. Она делает несколько бросков и пару отскоков. Она выглядит совершенно как дома, и я с горько-сладкой болью вспоминаю, что так оно и есть. Когда игра заканчивается решающей победой «Свечных ястребов» я спускаюсь с трибун и слоняюсь по краю площадки. Телли и ее товарищи по команде пожимают руки своим противникам. После этого они задерживаются, обмениваются эмоциями, попивая из бутылки с водой. Только когда они направляются в свою раздевалку, Телли замечает меня. Она замирает как вкопанная. Я остаюсь на месте, руки по бокам и жду. Я не уверена, подойдёт ли она ко мне. Я знаю, что это её выбор. Но если она чувствует хоть малейшую связь, которую все ещё чувствую я, то не сможет пройти мимо. Когда она всё же направилась в мою сторону, я выдыхаю воздух, который долго задерживала в себе. Она приближается ко мне в своей обычной томной манере. Что-то сжимается в моей груди. – Привет, – говорю я, надеясь, что в моем голосе больше уверенности, чем я ощущаю. – Привет, – нерешительно говорит она. – Что ты здесь делаешь? Она смотрит на меня своими поразительными голубыми глазами, благодаря которым я чувствую себя замеченной, узнаваемой и любимой, как никогда раньше. Моё сердце бешенно колотится. У меня перехватывает дыхание. Прошли месяцы, но печаль всё ещё накатывает на меня бурной волной. Я думала, что мне удалось вылезти из воды, особенно после того, как победила её в «Рождественской классике». Оказывается, я просто занималась серфингом между штормами. Выражение лица Телли смягчается. Она знает меня достаточно хорошо, она всегда будет знать меня достаточно хорошо, чтобы понять, что я не могу сказать вслух. – Хочешь поставить точку? – спрашивает она. Я сглатываю. – Что-то вроде того. Она изучает меня. Я позволяю ей. – Пойдем, – говорит она, жестом приглашая меня следовать за ней. – Запасной тренажерный зал вроде как свободен.***
В запасном спортзале, который, что неудивительно, лучше, чем основной зал Бабули Эрл, мы выполняем штрафные и двухочковые броски. Телли ещё не остыла после игры, а мне понадобилось несколько минут, чтобы войти в ритм. Я прекрасно знаю каждое её движение, каждый взгляд, каждую её улыбку. – Ты здорово играла в "Рождественской классике”, – внезапно говорит она. – Ты как будто была в огне. Смотреть на это было невероятно. Комплимент пронзает меня, словно порывом тепла. Похоже, я испытывала, когда мы только начали встречаться, когда всё, что она говорила, заставляло меня чувствовать себя настолько особенной, что я могла достать луну с неба. – Спасибо. Ты тоже замечательно играла. – Нет, ничего подобного. – Ее глаза скользнули по моему лицу. – Мне всегда нравилась твоя сильная сторона. Мне бы хотелось видеть её чаще, когда мы были вместе. Мои внутренности остывают так же быстро, как потеплели. Как ей всегда удается превратить комплимент в удар кинжалом? Почему я ей это позволяю? И почему это не достаточно веская причина держаться от неё подальше? – Ты видела, – говорю я ей. – Просто тебе не всегда она нравилась. Она поджимает губы. Мы обе молчим, и я готова уйти до того, как получу то, что мне нужно. Но затем она передает мне мяч и говорит: – Знаешь, я скучаю по Бабуле Эрл. Я возвращаю ей мяч: – Ты всё ещё там живешь. – Да, но я имею в виду… нашу школу. Я скучаю по ней. Скучаю по людям. Наша школа. Звучит искренне. Я не знаю, как это воспринимать. – Я думала, ты ненавидишь Бабулю Эрл. Она выполняет штрафной бросок. Промазала. – Я тоже так думала. Я хватаю мяч и прижимаю его к животу. Она встречается со мной взглядом. В выражении её лица присутствует кротость, которую я давно не видела. Мягкую сторону, которую она раньше открывала только мне. Я передаю ей мяч обратно: – Как насчет того, чтобы поиграть во что-нибудь? Х-Р-Ю? –Хорошо. Она бросает первой: легкий бросок чуть выше корзины. Мяч падает на пол. Я подхожу, чтобы то же бросить. Мяч отскакивает от бортика и падает в корзину. Её следующий бросок крюком. Я никогда не справлялась с ним так хорошо, как она. Она ловко попадает в корзину, мой мяч отскакивает от кольца. – Это Х, – говорит Телли, но не злорадствует. Она говорит это как ни в чем не бывало, как будто с такой же легкостью промахнуться могла она. Или мне только так кажется? Возможно, она всё-таки злорадствует. Мы продолжаем, Телли ведёт, пока не промахивается. Затем наступает моя очередь вести. Я выполняю штрафной бросок. Она следует моему примеру. Я жду очереди, чтобы сделать следующий бросок. – Она тебе правда нравится? - ни с того ни с сего спрашивает Телли. Я замираю с мячом в руках: – Что? – Ирен, – уточняет она так, будто ей приходится сделать над собой усилие, чтобы произнести имя. – Ты так быстро начала с ней встречаться. Яподумала... неважно. – Телли, ты порвала со мной. – Я говорю не резко. Это вылетает из меня как вопрос. Потому что это… это то, что мне необходимо понять. – Знаю, – тихо говорит она. – Но это произошло не потому, что я тебя больше не любила. Я перестаю вести мяч. Мои чувства переполняют всё вокруг. Моё тело как будто закипает, но руки остаются холодными. Мне нужно, чтобы она продолжала говорить, даже если я не захочу это слышать. – Перевод был для меня правильным решением, – говорит Телли. – По крайней мере, я так думаю. Возможно, я не узнаю наверняка, пока через несколько лет не окончу школу, но тогда это казалось правильным решением. Мне не нравилась Бабуля Эрл. Я там гнила. Я чувствовала, что мне нужен… не знаю, толчок. Шанс начать всё сначала. – Но зачем? - спрашиваю я. – Потому что я... – Она оборонительно пожимает плечами. – Я хотела большего, чем получала там. Я хотела учиться там, где баскетбол значим. Где я значима. – Ты была значима для меня, - срывающимся голосом говорю я. – Скотти, поверь, ты была единственной, кто усложнил принятие решения. Моё сердце разрывается. Мы смотрим друг на друга. Телли откашливается и говорит: – Это твой шанс. Я делаю глубокий вдох и снова веду мяч. Мой штрафной бросок выходит чистым. Прямо в сетку. Телли вздыхает, и я показываю на свои ноги, и она занимает такую же позу. Она мажет мимо корзины на целый фут, но игнорирует это и поворачивается ко мне. – Скотти, – говорит она, и, боже, как я скучала по тому, как она произносит моё имя. - Я правда искренне считала, что поступаю правильно, расставаясь с тобой. Я думала, что будет слишком сложно сменить школу и сохранить отношения. Тебе посчитала это несправедливым. Ни одна из нас не ловит её отскок. Мяч закатывается на трибуны. – Тебе не кажется, что это я должна была принять решение? - спрашиваю я. - Что это было бы честно по отношению ко мне? Телли теребит секущиеся кончики своей косы. Она смотрит на меня. – Ты бы хотела, чтобы мы до сих пор были вместе? У меня пересыхает в горле. Я испытываю острую потребность протянуть руку и прикоснуться к ней. Где-то в глубине моего мозга тихий голосок шепчет: "Ирен, Ирен, Ирен". Но в моем теле, в моем сердце всё, что я могу чувствовать - это мучительную потребность успокоить эту душевную боль. – Нет, – честно отвечаю я. – Но я не знаю, как заставить себя от тебя отказаться. Я всё пытаюсь и пытаюсь, и это меня убивает. Грудь Телли вздымается. Она приближается ко мне и крепко обнимает. Объятие пропитано тоской, печалью и сожалением. Я не могу отстраниться. Это всё равно, что надавить на синяк, прекрасно зная, что будет больно, но вместо этого испытывать только нежность. Когда слезы начинают течь из моих глаз, она вытирает их тыльной стороной ладони. – Прости, Скотти, – шепчет она. – Правда, прости. Я никогда не хотела причинить тебе боль. Это правда? Она искренна сейчас? Должна ли я сохранять бдительность, даже если это невероятно изматывает? – Мне бы хотелось показать тебе свой мир, – говорит Телли. – Показать тебе, почему я сюда перевелась. Это самое подходящее для меня место. – Я тебе верю. Она снова вытирает мои слезы. – Ты так и не ответила на мой вопрос. Ты правда с ней встречаешься? Я смотрю в её печальные голубые глаза. В этот момент они всё, что я могу видеть. – Нет. – Я делаю паузу. – Не сейчас. Телли глубоко вздыхает. На её щеке ресница, и я не могу удержаться, чтобы её не смахнуть. Может быть, это нормально. Может быть, это именно то, что мне сейчас необходимо. – Сегодня предновогодняя вечеринка, – говорит Телли. – Пойдешь со мной? Моё тело напрягается, пытаясь сказать мне "нет", но мой мозг говорит "всё хорошо". Может быть, это шанс на решение. Что ещё я могу сказать, кроме "да"?
