17
31 августа 2025 г., 12:00
Я никогда не думала, насколько обыденным окажется процесс заживления. Следующие несколько недель я занята тем, что помогаю маме в саду, учусь вязать с Дафной и протираю с Торой столы в «Дымоходе». Я мою посуду, отрабатываю штрафные броски и включаю свои любимые фильмы в список, из-за которого позже спорят мои сестры. Я помогаю Даниэль возвращать рождественские подарки и говорю о своих чувствах без её подсказок. Во всем этом нет ничего крутого, но не прекращаю.
Школа становится для меня сущим кошмаром. Ходят слухи об обвинении Шарлотты в спортзале, и хотя никто не видел фотографии, которую она показала Ирен, все сложили воедино информацию о том, что мы “расстались”, потому что я тусовалась с Телли. Люди либо обходят меня стороной, либо бросают на меня недобрые взгляды в коридорах. Мои товарищи по команде отказываются передавать мне мяч на тренировках. Только тройняшки из Кливленда готовы находиться поблизости, но только потому, что им нужны цитаты для газеты. Это очень трезвый, проясняющий опыт видеть, как быстро люди могут перейти от обожания к отвращению.
Сама Ирен приветлива, но держит дистанцию, и я беру с неё пример. Мы вежливо улыбаемся друг другу в коридорах, но в остальном держимся каждая своей компании. Шарлотта, конечно, с радостью подпитывает слухи о том, что между нами пошло не так. Она сеет ещё больше семян о “фальшивой” ориентации Ирен, но Ирен не поддаётся на провокации. Я не знаю, то ли потому, что ей все равно, то ли потому, что она особенно сосредоточена на СГСУ сейчас, когда мы приближаемся к номинациям. Очень надеюсь, что я не разрушила её шансы.
Даниэль и парни неизменно преданы мне. Однажды днем мы сидим в моей машине, и я им всё рассказываю. Даниэль, разумеется, уже всё знает, но для меня большое облегчение наконец-то объясниться перед Гюнтером и Кевином. Я открываю всю правду о последних нескольких месяцах, хотя мне всё ещё стыдно. Я уже столько раз рассказывала эту историю, но легче от этого не становится.
– Простите, что соврала вам, – говорю я, заставляя себя поддерживать зрительный контакт с парнями. – Простите, что я настолько увлеклась своей бывшей. Я чувствую, что лишила нас опыта в выпускном классе. – Я вытираю глаза. Даниэль протягивает мне салфетку из бардачка. – Вы, ребята, мои лучшие друзья. Я хочу по максимуму использовать наш последний семестр.
Кевин наклоняется вперед и переплетает наши пальцы.
– Никто из нас не идеален, Скотти. Ну... кроме Даниэль. - Он искренне улыбается; она игриво прищуривает глаза. - Спасибо, что рассказала нам правду. Мне жаль, что тебе было так больно. Я люблю тебя и хочу, чтобы ты была счастлива.
– Ага, подписываюсь под каждым его словом, – подхватывает Гюнтер. – Кроме того, благодаря произошедшему я смог узнать Хани-Белль, как я могу на тебя злиться?
Даниэль шлепает его по плечу, и последующий дружный смех - именно то, что мне сейчас нужно.
Каждую субботу мы вчетвером проводим в «Чак Манни». В тот вечер, когда мы планируем посмотреть «Любовь и баскетбол» Гюнтер приводит с собой Хани-Белль и целуется с ней в очереди за билетами. Я поворачиваюсь к Даниэль и Кевину, но они не обращают на меня внимания; они смеются над чем-то в телефоне Кевина. Когда Даниэль наклоняется вперед, чтобы кокетливо ударить его по руке, глаза Кевина загораются. Я делаю вид, что не замечаю, когда он настаивает на покупке корневого пива для Даниэль. Я не против побыть сегодня пятой лишней.
Когда в школе выходной в честь празднования дня Мартина Лютера Кинга, я сижу в спальне, скрестив ноги на полу, и перечитываю каждое письмо, которое мне когда-то писала Телли. Некоторые заставляют меня плакать. Я позволяю слезам бежать по щекам и говорю себе, что это нормально, что моё сердце всё ещё болит. Когда я все их прочитываю, Тора и Дафна помогают мне сжечь их на заднем дворе. Я медленно дышу и наблюдаю, как разлетается бумажный пепел.
***
Весенние занятия спортом начинается ближе к концу января, потому что, по-видимому, в нашей школе январь считается весенним месяцем. Каждый вечер, уходя с тренировки, я наблюдаю, как футболистки бегают по полю, их легкие наверняка горят на холоде. Начало их сезона сигнализирует о закрытии нашего, во что трудно поверить. Это означает, что мы приближаемся к концу моей спортивной карьеры в старших классах. Это также означает, что до окружного чемпионата осталось всего несколько недель, и, судя по победному рекорду «Бабули Эрл», похоже, мы определенно будем в нем участвовать. «Свечные ястребы» тоже остаются непобежденными, за исключением проигрыша нам в «Рождественской классике», поэтому будут нашими соперниками. Однажды вечером мы с Даниэль задерживаемся допоздна после тренировки, передавая мяч по кругу, пока она разрабатывает новую тактику, которую хочет попробовать с нашей командой. Мы не видели тренера Фернандес уже две недели; Даниэль самостоятельно руководила нашими тренировками. Сегодня вечером она поочередно просматривает записи по телефону, показывает мне все этапы, исчезая в образе Даниэль Вижн. Я смотрю на неё новым взглядом, восхищаясь тем, как работает её мозг. – Так ты закончила свое вступительное эссе? – спрашиваю я, когда мы идем на парковку. На улице очень холодно; мое дыхание затуманивает воздух, когда я говорю. – Ага, оно закончено, но я его ещё не отправляла. А что? – О чем ты в итоге написала? – О том прикольном случае, когда мы с семьёй пришли в музей Плохого Искусства и Тедди разошелся во взглядах с гидом по поводу картины с осьминогом. Что? Что ты так смотришь? – Даниэль, ты должна написать о том, как тренируешь нашу команду. – Я же говорила, что не очу хвастаться. Я не хочу писать о себе, о себе и снова о себе. Я останавливаюсь. Она тоже. Мы стоим лицом к лицу возле наших машин. – Что? - спрашивает Даниэль, стуча зубами. – Я люблю тебя, – твердо говорю я ей. – Ты - сила, с которой нужно считаться. Я думаю, тебе следует перестать прятаться от людей. Она удивлённо моргает, выглядя озадаченной: – Что? – Ты же понимаешь, что тренировать своих сверстников на протяжении победного сезона - довольно необычно? Особенно, когда ты в то же время каким-то образом умудряешься учиться на отлично? Тебе следует рассказать об этом сотрудникам приемной комиссии колледжа. Ты должна позволить им увидеть тебя. Настоящую, неподдельную тебя. Подлинность, помнишь? Даниэль сглатывает и смущенно отводит взгляд. – Попробуй, – прошу я, мои руки трясутся от холода. – Просто попробуй написать эссе. Обещаю, я скажу тебе, если получится слишком хвастливо. Но представь, если бы его написала я, Кевин или Гюнтер! Мы бы хвастались тобой на каждой грёбаной строчке. – Думаешь, Кевин стал бы мной хвастаться? Я закатываю глаза: – Кому ты чешешь. Она криво мне улыбается: – Ага. Он бы стал. – Так ты попробуешь? Она делает глубокий вдох: – Я попробую. Я, наверное, буду ненавидеть тебя всё время, пока его буду писать, но я попробую. – Чувствую себя такой счастливой, когда меня ненавидят. В последнее время это что-то вроде моего увлечения... Нас прерывает громкая сигналка у меня за плечом. Кто-то дистанционно открывает свою машину. Мы поворачиваемся и видим, как Ирен снимает с плеча спортивную сумку. На ней смехотворно длинная парка. Я снова смотрю на Даниэль: – Думаю, мне стоит… – Да. Иди. Ей не нужно повторять дважды. Я спешу через парковку, моя спортивная сумка подпрыгивает поверх пальто. – Привет! Ирен! – Привет. Что ты всё ещё здесь делаешь? – Помогала Даниэль. С приближением игры со «Свечными ястребами» ситуация становится довольно напряженной. Ирен напрягается, и я чувствую себя идиоткой из-за того, что озвучила название команды Телли. – Напряженно, потому что близится конец сезона, – уточняю я. – Не потому, что меня волнует победа. Она наклоняет голову, изучая меня: – Неужели? – Да. – Я улыбаюсь ей. – Так вот... милая парка. Разве она не для жителей, скажем, Миннесоты? Она прищуривает глаза: – Она для холодной погоды, дурында. – Арктическая погода, девочка из Джорджии. – Я так понимаю нет никаких шансов исправить твое дурацкое чувство юмора во время процесса исцеления? – К сожалению, это не было частью сделки. – Я ухмыляюсь, пока она не закатывает глаза. Эта её привычка согревает меня до костей. – Эй, так как у тебя дела? Готова к СГСУ? – Да, готова. – В её глазах вспыхивает знакомая искорка. – Я сделала ещё больше плакатов с Хани-Белль. – Они клёвые, кстати. – Подлиза. – На её губах появляется намёк на улыбку. – Думаю, ты слышала, что Шарлотта снова взялась за свое дерьмо и распространят обо мне разные слухи? Мне приходится изо всех сил сдерживаться, чтобы не сказать о ней что-нибудь гадкое. Это не то, что нужно Ирен. – Да. Прости, что тебе пришлось с этим столкнуться. И без того достаточно тяжело выходить из шкафа. Тебе не нужно никому ничего доказывать. – Это не твоя вина. Если бы не это, она бы нашла к чему ещё придраться. – Ирен, могу я тебя кое о чем спросить? - Я делаю паузу, пытаясь сформулировать вопрос. Это то, о чем я думала в течение нескольких недель, но спрашивать об этом не решалась. - Та фотография, которая есть у тебя в телефоне. Та, на которой ты с Шарлоттой целовалась в прошлом году. Почему ты никогда не показывал её ей? Кому-нибудь? Один взгляд на это фото, и Шарлотта больше никогда не посмеет тебя мучить. Ирен пристально на меня смотрит. Выражение её лица очень серьезное. – По-твоему, это то, что я должна была сделать? Я смотрю ей в глаза. Ясно, что такой вариант приходил ей в голову раньше. Возможно, даже она его рассматривала. – Нет, – твердо говорю я. – Я не думаю, что тебе стоит это делать. А ты? – Нет. Я этого не делала и никогда не стану. В горле ком. Я смотрю на неё и задаюсь вопросом, неужели это и значит любить кого-то таким, какой он есть? Его суть, его границы, его решимость? – Ирен, ты невероятный человек. - Мой голос дрожит от волнения. Что со мной такое, я сегодня буквально расхваливаю людей? Ирен удивлённо моргает. Её стальной взгляд становится мягче. – Я не такая, Скотти. Я просто стараюсь поступать лучше, чем раньше. - Она делает паузу. - Также как и ты. Мы улыбаемся друг другу. Я не хочу заканчивать разговор, но мое тело онемело от холода и тоски по теплу моей машины. Кроме того, я ещё на этапе исцеления. – Удачи с СГСУ, – говорю я, отходя назад. – Я буду болеть за тебя.***
В первую неделю февраля наш директор, наконец, делает объявление: номинации на звание "Спортсмена года среди учеников" будут объявлены в конце дня. - Срань какая, - комментирует Даниэль, во время первого урока. - Интересно, как себя чувствует Ирен. Я отрываю взгляд от окончательной версии её эссе, которое она отправила на прошлой неделе. Я читала о том, как Даниэль нервничала перед открытием сезона. Каким-то образом ей удалось написать о тренерской работе нашей команды одновременно мощно и скромно. Я насчитала только одно самоуничижительное замечание, и она написала его в скобках, поэтому считаю это прогрессом. – Наверное, чувствует себя так же, как перед выступлением, – предполагаю я. – Встревожена, но взволнована. Даниэль постукивает по столу одним из своих цветных маркеров: – Боже, надеюсь, она пройдёт. – Я тоже. Я прокручиваю в голове список всех возможных кандидатов, пытаясь предположить, кто сможет её обойти. Её должны номинировать уже за то, что она болеет за две команды, верно? За обедом все говорят только о номинациях. Гюнтер и Даниэль подтверждают, что голосовали за Ирен во время предварительного голосования на прошлой неделе, а Кевин отказывается говорить, за кого голосовал. Мы пристаём к нему снова и снова, но это бесполезно; он продолжает повторять: «За кого отдать голос – личное дело каждого», пока Гюнтер не выплескивает на него пакетик кетчупа. К тому времени, когда во второй половине дня я прихожу на «Старшие горизонты», у меня желудок скрутило узлом. Я так волнуюсь за Ирен, как будто на кону стоит моя номинация. Но когда я смотрю на неё через комнату, она, как всегда, уравновешена и тверда. И только когда мы ненадолго встречаемся взглядами, я признаю в ней нервозность. Я ободряюще киваю, и она кивает в ответ. Когда наконец-то по громкоговорителю объявляют об окончании учебного дня, наш директор болтает о бесполезных мелочах, а также делает ещё одно пустое предупреждение о том, что нельзя портить шатёр. Затем он откашливается и объявляет кандидатов СГСУ. – Дариус Харт… Майкл Лоттке…, – читает он своим гнусавым голосом. – Шарлотта Паскаль… Половина присутствующих в классе аплодируют. Шарлотта улыбается и пытается выглядеть скромно, но мне она кажется невменяемой социопаткой. Я задерживаю дыхание, умоляя назвать имя Ирен. – Ирен Абрахам… – бубнит наш директор. – ДА! – кричу я, ударяя кулаком по столу. Мое лицо краснеет, но это не имеет значения: в классе достаточно шума, чтобы скрыть мою вспышку радости. Половина моих одноклассников кричат что-то типа: «Что? Она чирлидерша!» в то время как другая половина предпринимает попытку обнять Ирен. Я забываюсь и встаю, чтобы лучше её рассмотреть. Она сияет, её улыбка светится, её глаза такие же радостные, как на старой фотографии, висевшей на её рождественской елке. – И, наконец, с рекордным количеством зарегистрированных голосов… Даниэль Зандер. Время замирает. Мое сердце разрывается в груди. Одна хрупкая миллисекунда тишины (челюсть Даниэль отвисла, её глаза расширились от удивления), а затем раздаётся оглушительный рев. Люди кричат так громко, что у меня вот-вот лопнут барабанные перепонки. Я обнимаю свою лучшую подругу прежде, чем успеваю это осознать, сжимаю её руки и кричу: – Ты номинирована! Ты номинирована! Всё больше людей бросаются обнимать её (ребята из музыкальной группы, театралы и обычные ученики), и когда до неё, наконец, доходит, она сияет, как чертова звезда. В классе царит абсолютный хаос, люди подбегают то к Шарлотте, то к Ирен, то к Даниэль, а иногда и ко всем троим по очереди, в то время как миссис Скаттлбаум тщетно орёт, чтобы мы расселись по местам. Наш директор всё ещё разговаривает по интеркому, но он не более чем нечеткий шум. И в разгар суматохи, в один молниеносный момент, Ирен встречается со мной взглядом и подмигивает.***
Позже в тот же день, после тренировки, парковка изобилует новостями о номинантах СГСУ. Для февраля не по сезону тепло, и народ пользуется возможностью потусоваться у своих машин. Со всей стоянки доносится музыка, любезно поставленная бейсбольной командой, празднующей номинацию Дариуса Харта. Только что вернувшиеся с тренировки футболистки, разваливаются на траве возле шатра, на котором только сегодня утром сменили надпись на "С ДНЁМ СВЯТОГО ВАЛЕНТИНА". Мы с Гюнтером сидим на багажнике моей машины, разговариваем с Кевином, который только что вышел из класса по музыки, а Даниэль настолько возбуждена, что подпрыгивает на носочках. Снова и снова мы вспоминаем тот момент, когда её имя было объявлено по интеркому. Мне не терпится вернуться домой и рассказать об этом своей семье. – Эй, Даниэль, поздравляю! – говорит один из участников из группы, проходя мимо. Он перекладывает футляр с трубой и указывает на Кевина. – А этот парень башковитый. В ту секунду, когда он сказал нам, что вписывает тебя, мы все его поддержали. В любом случае, удачи! Кевин краснеет. Даниэль моргает, как будто не верит в услышанное. – Ты меня вписал? – спрашивает она. Её голос нежен. Это такой интимный момент, что мне жаль, что они не могут разделить его наедине. Мы с Гюнтером обмениваемся неловкими взглядами. – Это нормально? – хрипло спрашивает Кевин. – Я знаю, мне следовало попросить твоего разрешения, но я подумал, что никто не заслуживает этого больше, чем ты... – Эй! Даниэль! – Ирен и Хани-Белль подбегают к нам. Они душат Даниэль в объятиях; ей требуется мгновение, чтобы осознать, что они здесь. – Поздравляем! Это невероятно! Лицо Ирен светится; она в полном восторге. Хани-Белль так счастлива, что, кажется, готова оторваться от земли. – О… да… спасибо! – говорит Даниэль, обнимая их в ответ. – Поздравляю тебя, Ирен! – Никогда бы не подумала, что будут номинированы две мои подруги! – визжит Хани-Белль. Она поворачивается к Гюнтеру и зажимает его щёки ладонями. – Ты можешь в это поверить? Это как Рождество! Гюнтер ухмыляется, как полный болван: – В твоих устах это звучит действительно круто. Я не осознаю, что так сильно улыбаюсь, что у меня буквально начинают болеть щеки. Я смотрю на Ирен, которая ловит мой взгляд и ухмыляется. Мне уже приходило в голову, что мне придется выбирать между ней и Даниэль в форме голосования, но сейчас меня это не волнует. Слишком много поводов для радости. Именно об этом я думаю, когда Шарлотта Паскаль подходит к нам в окружении своих приспешников. – О боже, – растягивает Даниэль. – Приходи позже, Паскаль, сейчас мы не настроены выслушивать твою дичь. Моя группа прыскает со смеху. Щеки Шарлотты розовеют, но её злобные глаза по-прежнему устремлены на нас. – Я просто хотела поздравить тебя, Даниэль. Приятно видеть, что номинирована ещё одна трудолюбивая спортсменка. Мои одноклассники, предчувствуя кровавую баню, начинают собираться вокруг. На парковке тишина. Круг зрителей растёт. – Можешь уже перестать пытаться задеть меня этим, – скучающим голосом говорит Ирен. – Мы празднуем, Шар. Ты должна делать то же самое. Иди, веселись. – Я не могу поверить, что тебя номинировали, – скользким голосом говорит Шарлотта. – Особенно, когда стало ясно, что ты пытались использовать очки геев для голосования за личные симпатии. В толпе воцаряется тишина. Мой пульс начинает учащаться. – Меня не интересует твоё мнение о моей сексуальности, – спокойно говорит Ирен. – Я знаю, кто я и что чувствую. – Ага, видишь ли, у меня просто никак не сходится. Я думаю, ты использовала Зейджак. Мы все помним инцидент с эвакуатором, Ирен. Как перейти от травли бедной девушки к тому, чтобы выставить её напоказ, как леденец? Но я знаю, насколько ты расчетлива. Ты достаточно сообразительна, чтобы раскрутить историю любви ради собственной выгоды. Ты взяла аутсайдера, лесби-аутсайдера, и использовала её как аксессуар, чтобы показать, что ты усвоила урок, что ты можешь найти общий язык со всеми, что ты была бедной закрытой лесбиянкой… – Враньё! – говорю я, теряя самообладание. – Боже, Шарлотта, почему ты так упорно пытаешься её задеть? Шарлотта прищуривается, как будто я насекомое, которое внезапно стало ей интересно: – Я одержима идеей доказать, что она мошенница. И ты тоже. Я не знаю, что тебе за выгода со всей этой схемы, но точно знаю, что ты притворяешься. Тебе наплевать на Ирен. Ты занимаешься этим ради другой. И я могу это доказать. Она достает телефон. Мы с Ирен встречаемся взглядами. Между нами проходит беззвучный разговор. – Ага, вот и все, – говорит Шарлотта. – Сейчас я просто опубликую эту небольшую новость в Instagram... Наступает тяжелое, продолжительное молчание. Все ждут. Затем одна из футболисток смотрит на свой телефон и произносит: – Вот черт... В мгновение ока все начинают шариться в своих телефонах, кроме меня, Ирен и наших друзей. Мы остаемся решительными, пока наши сверстники таращатся на свои экраны. Футболистки ревут от ликования. Футболисты толкают друг друга локтями и смеются. Болельщицы замерли как каменные. – Это правда? – спрашивает одна из них Ирен, суя ей под нос свой телефон. Ирен пытается отвести взгляд, но девушка практически заставляет её взглянуть. Челюсть Ирен напрягается. Она запускает руку в волосы. Невольно я достаю телефон и смотрю. Как и сказала Ирен, там фотография, на которой мы с Телли целуемся на новогодней вечеринке, с отметкой времени, даты и места. Немного неясно, как Шарлотта к нам подобралась, но без сомнений, фото сделала она. Надпись над фотографией гласит: «Значит, Заджак все это время общалась с Гибсон? Думаю, Ирен действительно использовала её только для галочки в билютени…" Когда я перестаю пялиться в телефон, поднимаю взгляд и вижу, как все на меня смотрят. Лица моих друзей обеспокоены. Все остальные осуждают и насторожены. Они переводят взгляд с меня на Ирен и обратно. Воцаряется гробовая тишина, пока Ирен наконец не заговорит. – Ты с ошибкой написала фамилию Скотти, – говорит она Шарлотте, но её сердце к этому не лежит. Она поворачивается и смотрит мимо меня на Хани-Белль. – Давай, пойдём вешать плакаты. – Я бы на твоём месте не стала так утруждаться, – торжествующе говорит Шарлотта. – Я показала твоё истинное лицо. Сомневаюсь, что кто-нибудь после этого фото станет за тебя голосовать. Раздается шепот и смех. Ирен выглядит растерянной. Я чувствую, что готова блевануть. Вся эта хрень - моя вина. Я могу справиться с последствиями для своей жизни, но саботировать жизнь Ирен - это совсем другое. Гюнтер кладет свою теплую ладонь на мою. Именно в этот момент я понимаю, что меня трясет. Ирен и Хани-Белль, не говоря ни слова, расходятся по своим машинам, Шарлотта и её свита с триумфом уходят, остальные одноклассники тоже расходятся. Остаёмся только Даниэль, Кевин, Гюнтер и я, мрачные и молчаливые стоять возле моей машины.***
На следующий день я разыскиваю Шарлотту после школы. Я буквально преследую её по футбольному полю. Я опаздываю на тренировку по баскетболу, но Даниэль поймет. Мы вдвоем стоим в центре поля. Её товарищи по команде ещё не вышли из раздевалок. Шарлотта смотрит на меня, уперев руки в бока, как будто ожидала, что я приду и найду её. Я делаю глубокий вдох. – Я хочу, чтобы ты оставила Ирен в покое, – говорю я без предисловий. – Оставь нас обеих в покое. Шарлотта ухмыляется, уверенная, что имеет преимущество: – Или что? Я пожимаю плечами: – Или ничего. Мне нечем на тебя надавить. Я просто прошу тебя остановиться. Я понимаю, что потеря Ирен тебя расстроила, ожесточила или что-то в этом роде, но, черт возьми, найди более здоровый способ с этим справиться. Она смотрит на меня, как будто я сошла с ума. Её смех наигранный: – Потеря Ирен? Я не понимаю, что ты несёшь. Я смотрю на неё: – Нет, понимаешь. Ты потеряла человека, которого любила, и даже не уверена, какой именно любовью, поэтому теперь ты превращаешься в манипулятивного нарцисса, который не может перестать жаждать внимания Ирен. Шарлотта стоит очень, очень неподвижно: – Что бы она тебе ни сказала, это чушь собачья. – Это не так. – Похоже, она готова на меня наброситься, поэтому я поднимаю руки. – И прежде чем ты психанешь, ты должна знать, что она рассказала мне по секрету, и я никому больше не скажу. Но я понимаю: тебе больно. Ты ведешь себя как полная дебилка, потому что тебе больно. Это не оправдание, но всё же. Я знаю, каково это - влюбиться в кого-то и потерять её, а затем принимать неверные решения, потому что ты так сильно по ней скучаешь. Я была на твоём месте. Я понимаю. Но я подумала, ты должна знать, что так быть не должно. Шарлотта удивлённо моргает: – Я тебя не понимаю. Ты сделала ей больно. Ты не лучше меня. В её голосе тонкая нотка хрупкости. Меня это почти сбивает с толку. Я просто стою и пытаюсь придумать, как ей ответить. Она не ошибается, но мы и не одинаковые. – Послушай, Скотти, в чём бы не заключалась ваша сделка, я не знаю, почему ты пытаешься передо мной оправдаться, – говорит Шарлотта, качая головой, как будто она может отмахнуться от всего этого разговора. – Это остальной части школы, ты должна что-то доказывать. – Мне не нужно ничего доказывать. Мои чувства касаются только меня и Ирен. Она улыбается почти с жалостью, как будто она измучена в битве, а я наивна. – Не смеши. Мы должны всё доказывать. Это то, что я делаю каждый раз, когда выхожу на поле. Это то, что ты делаешь каждый раз, когда выходишь на площадку. Это то, чем мы занимаемся, когда ходим по коридорам школы. Что мы делаем, если не доказываем себе и другим? – Может и так, – допускаю я. – Но я думаю, что мы все были бы намного счастливее, если бы просто верили друг другу. Шарлотта сглатывает. Кажется, она хочет сказать что-то ещё, но вместо этого разворачивается и уходит. Её голос звучит в моей голове всю ночь. Мы должны всё доказывать. Я думаю о Кевине, пытающемся проявить себя, играя в музыкальной группе. Даниэль пытается проявить себя с помощью результатов тестов и лидерства. Ирен пытается проявить себя перед всей нашей школой одно выступление за другим. Ирен у площадки привлекает внимание, отражая чувства толпы… И вот тогда меня осеняет. Я знаю, что нужно делать.
