А может, любовь и есть самое разрушительное из всех стихий?

Они лежат в постели. Света почти нет. Только луна скользит по полу, отбрасывая отражения на обнажённые тела. Аанг лежит рядом, его пальцы рисуют круги на груди Зуко. Медленно, лениво, почти молитвенно. Он не спрашивает — просто гладит, касается, целует. Как будто проверяет: ты тут? ты мой? ты живой? Аанг (тихо): — Ты — не часть моей жизни. Ты — место, куда я возвращаюсь. Зуко не отвечает. Только тянет его на себя. Аанг ложится сверху, живот к животу, грудь к груди. Он целует его в губы — впервые не с нетерпением, а с бесконечным принятием. Они не спешат. Тела движутся, как будто всегда были созданы, чтобы найти друг друга именно вот так. Аанг входит медленно. Без слов. Сначала обхватывая бёдра Зуко, затем ложась на него, грудью к груди. Они оба стонут — но тихо, сдержанно, почти благоговейно. Движения плавные. Дыхание — общее. Стоны — в унисон. Руки Аанга сжимаются на плечах Зуко. Зуко обнимает его за спину, гладит по лопаткам, потом — вниз, к бёдрам. Всё это — медленно. Без приказа. Без страха. Аанг (шепчет в губы): — Ни к кому. Только к тебе. Зуко (в ответ): — Всегда ко мне. Всегда ты. Аанг ускоряется. Его движения становятся рваными, страстными. Он теряет ритм — и именно это делает их живыми. Зуко закусывает губу, но не сдерживает стона. Они кончают почти одновременно — сжимаясь, прижимаясь, тонущие друг в друге, как будто другого мира не существует. Аанг: — Я не думал, что секс может быть таким… — …мягким? — …настоящим. Они лежат вместе. Запутанные, уставшие. Пот на коже, биение сердец, спутанные простыни и тишина. Та самая — глубокая, после любви. Зуко засыпает первым. Аанг остаётся, гладя его волосы. Впервые — без тревоги. Только с лёгкой улыбкой. Аанг (мысленно): “Если любовь — это огонь, я больше не боюсь сгореть.”