gods and monsters

lay it on me,

tell me a story

about how it ends

where you’re still a good guy,

i will make pretend

cause i hate this story

where happiness end and dies with you

у юэ луна проблемный сон, беспокойный, вечно ему жарко и холодно одновременно, и он бы укрывался-раскрывался одеялом по десять раз за ночь, вертелся бы с боку на бок как заведенный волчок, да вот только спит он в девяти из десяти случаев не один. его берут под тяжелую руку как мягкую игрушку, а точнее – куклу в полный рост в викторианской белой ночнушке, если от неё конечно что-то останется к концу вечера. бывают разы, когда эта рука принадлежит хуа луну.  тот даже не делает что-то мерзкое, не обтирается во сне как течная сука, поэтому дёргаться ощущается совсем неправильным, и для чужого, и для своего спокойствия. просто спать под чьим-то боком безмятежно, пока горячее сопение ударяется об затылок – до нереалистичности безопасно и чисто. так не бывает в реальной жизни – юэ лун смакует сказочные моменты.  он может притвориться в своем сознании, что братик ценит его и любит, что братик с ним потому что у юэ луна всё ещё кошмары до энуреза; что кто-то большой и сильный хочет обезопасить, сделать спокойно, быть готовым помочь  в любой момент, дать подержать за палец чтоб успокоить – но он не конченый и не маленький.  ночная сказка должна кончаться с первыми холодными лучами. сухой остаток правды о /них о всех/ – хуа лун ничем не лучше. юэ лун ненавидит надеяться на хорошее, даже в его мечтах витает сплошная гниль и только чужие смерти. он готов в любой момент обслужить как душе угодно, и глаз не может сомкнуть всю ночь, ожидая подвоха, который так редко следует.  какое удовольствие в том, чтобы просто спать с ним?  юэ лун чувствует что-то наподобие счастья – это омерзительно – когда шершавые ладони старшего брата шкурят его кожу будто наждачка.  потому что юэ луну совсем не нравится, когда кто-то вызывает в нём доверие и чувство безопасности. у него был телохранитель по прозвищу бланка – бланка полетел с поста телохранителя как миленький, потому что оказался до одури нормальным телохранителем, который это самое охраняемое тело не хотел трогать как-то неподобающе, и это пугало, пугало хуже графика изнасилований и изнасилований на камеру в ежедневнике. юэ лун с его тушкой вечно зарезервирован богатыми дедами, как столик в рестике, и на его одежде сальные разводы, как на скатерти после трапезы. к сожалению, хуа лун с поста брата не увольняется. и юэ лун так ненавидит связывать что-то /хорошее/ со своими однофамильцами, и так ненавидит получать от людей непривычное доброе отношение, к которому не приучен толком, и так не любит, и ненавидит, и ненавидит, и ненавидит, и ненависть сильное чувство, тёмное, чернее его волос, и руки хуа луна тоже сильные, и иногда ненависть ускользает, тает, трескается, раскалывается – и без ненависти юэ маленький, и слабый, и разбитый, и лежит на плече, и его даже не трогают между ножек и это всё потусторонняя картина, будто не из его жизни, будто он в параллельной реальности или в коме.  ему не нужна медвежья услуга щенячьей нежности, он рад когда его слабость топчут, он рад, что хуа лун такой же извращенец как остальные. призрак безопасности разбивается карамельно, и от этого слюнявые поцелуи пиздецки сладкие.  во время каждого из них юэ улыбается, вспоминая – а ведь именно хуа лун впервые с ним целовался просто так, без продолжения. это было смешно до колики, он ещё спросил так «не напугал?». самое забавное – напугал. напугал непонятным, странным, потусторонним как полтергейст, потому что такого ещё не было никогда, потому что юэ лун тогда снова ночь промучался под сонным параличом, пытая себя ожиданием привычной пытки, следующей за лаской.  слава богу теперь и хуа лун созрел, чтоб закармливать его пытками – изредка, но лучше чем ничего. юэ лун ненавидит когда ему ослабляют бдительность, ненавидит не быть начеку, зажав в кулаке отравленную спицу /на всякий пожарный случай/. захлёбываться соплями в мольбах и освобождаться в истерике прямо посреди секса намного приятней постоянного напряжения с мыслью «чего он хочет?». намного приятнее, когда сразу на блюдечке – я хочу тебя. я хочу тебя, я хочу тебя, я хочу тебя – это всё? невелика цена – юэ лун использует тело чаще кредитной карточки, и от тела даже не нужно запоминать пин код.  хуа лун приходит в гости на чаепитие, которое довольно скоро превращается в винопитие. его лицо краснеет, короткие волосы намокают, и юэ лун своими тоненькими пальчиками помогает послабить галстук, обыденно рассасывая мысль, как замечательно можно было бы удушить одного из блядской семейки прямо сейчас. хуа лун чуть лучше помойной крысы, и то только потому, что не насиловал его мать. и чувствовать с ним слабость так ублюдски, что юэ лун насмехается над собой – посмотри на него сейчас. такая же пьяная свинья, такая же тупая рожа, такие же потные яйца в стандартных трусах, оно все на одно лицо и на одни яйца, и на один член, даже хуа лун, даже я-хороший-братик-хуа-лун. – придуши меня, – шепчет юэ, пока внутренний голос шепчет ему самому «придуши его». – сверни мою шею. она такая тонкая, хватит одной руки, чтобы меня сломать. ты же знаешь?  – такая красивая, – слегка поддатый хуа лун улыбается, оглаживая его горло, давя на кадык большим пальцем, будто хочет вжать его внутрь, чтоб было совсем гладко, совсем по-женски. – твоя мама была очень красивой женщиной, юэ лун, но ты как будто бы ещё краше. иногда я жалею что…  хуа лун всё ещё может контролировать собственные слова, поэтому прикусывает губу, а у юэ луна сердце удар пропускает в этот момент. он жалеет «что»? он не совсем глупенький. он вообще нихуя не глупенький, просто слова пробивают насквозь все его органы автоматной очередью, стоит ему озвучить предположение.  – ты жалеешь, что ты не был с ней в ту ночь, как остальные? у юэ луна выпархивает из тела замызганная, замученная душа, трупный холодок кусает за конечности. испорченный, испорченный, испорченный до ужасного. родной и привычный мир.  хуа лун поднимает на него настолько виноватые глаза, что от плещущих в них жалости и бесконечного кода «прошу прощения» хочется пощёчину залепить наотмашь.  – я думаю об этом иногда.  юэ лун дрожит. если бы он умел плакать в стадии настолько легкого опьянения, щёки бы защипало от слёз, но плачет он только когда всхлипов уже не слышно за рвотными позывами после интоксикации. он закусывает горечь и проглатывает это как рутину. сердце бьется так быстро, будто в аорте взбивают масло, а лицо всё такое же холодно-фарфоровое, спокойное и отстранённое.  – если хочешь, можем устроить это.  тоскливый извиняющийся взгляд рассеивается. глаза шокировано распахиваются, зрачки становятся слегка больше – всегда так от возбуждения. просто звери – просто факт. юэ лун поглаживает ножкой по брюкам, подается шеей в ладонь до хрипа и счастья.  говорит с улыбкой на лице: – разыграем маленькую сценку. я хочу делать своему любимому братику исключительно хорошо.  и конечно же, вдобавок, заслуженно клеймить хуа луна как обычного-привычного извращенца. заставить его ранить себя до такой же горячей ненависти, которую юэ испытывает к ван луну и остальным. чтоб не осталось притворной теплоты, навязчивой, навязанной, намыленной заботы, чтоб осталось только сухое отвращение.  – мне нужно переодеться для этого, – юэ лун склоняет голову к плечу как маленькая птичка. – господин.  он упархивает с диванчика, отпечатывая сладкую улыбку на сетчатке глаз брата. а в душе уже натачивается острый, смазанный ядом клинок, протыкающий собственные внутренности юэ луна.  *** это далеко не первый раз, когда юэ лун одет в /женскую/ одежду. более того – количество /мужских/ вещей в его гардеробе стремится к фактическому нулю. было время, когда братья били его за ношение пиджаков и брюк – нелюбовь к подобным предметам одежды отпечаталось на подкорке как собственное желание, несмотря на то, что очень скоро братикам стало все равно, что носит юэ лун – они просто посадили его на гормональные блокаторы, чтобы он оставался девочкой с нежными чертами лица в абсолютно любой одежде. юэ луну не впервой носить женскую одежду. но почему-то это ощущается непривычно. возможно, потому что сегодня на юэ луне наряд не женщины, а конкретной женщины. возможно, потому что юэ лун редко носит любимый мамин цвет – лиловый. траурный. в нём её и убили. её холодное тело в разорванном почти на лоскутки платье как в лепестках сирени.  юэ лун проводит пальцами по губам и избегает того, чтобы взглянуть в зеркало.  конечно это не то же самое платье, и конечно юэ лун не тот же человек – это спектакль, ролевая игра, убогая сценка под слепыми глазами господа. что-то, к чему юэ лун привык – выворачивать себя наизнанку в каждом из смыслов, чтобы кто-то подрочил об его дырку и травму хуй. он выходит обратно к брату и улыбается, сложа руки по-аккуратному. голос даже не приходится давить, он тоненько и заискивающе струится сам по себе, когда юэ лун заново называет брата господином после поклона и опускается на колени меж чужих разведенных ног.  – вот теперь ты можешь взять своё, – юэ лун улыбается, не подпуская в улыбку горечи, лишь самый сладкий яд, поглаживает брата по чуть дрожащей от возбуждения коленочке. – можешь получить то, что они давно получили. а ты… ты был слишком хорошим, верно? теперь в этом нет нужды. не сдерживайся и распоряжайся мной как вздумается. господин ли.  – ты сейчас… – хуа лун даже сверху вниз смотрит на него как кролик на удава. медленно опускает руку на уровень щеки юэ луна, будто боится, что тот среагирует как детонатор, и всё взлетит на воздух. – серьезно? я не понимаю, юэ лун. неужели ты этого хочешь? о да, как же он хочет этого. не разыгрывать эту тупую сцену, от которой внутренности крутит в отвращении к самому себе, конечно, а просто лишить хуа луна элементов сказки, фэнтезийной человечности, чтобы не привязаться, чтобы не стать совсем-совсем слабым, способным на что-то /глупое/. чтоб перед самим собой раскрыть искренний облик этой свиньи, испугаться и убедиться в том, что всё это реально, привычно и понятно. проверить хуа луна на чудовищность и остаться довольным результатом.  и хуа лун его не подводит.  братику хватает меньше, чем полминуты, чтоб перестать вопринимать происходящее за шутку. как только он понимает, что юэ лун не против, а только «за», он подхватывает его под подмышки и садит к себе на колени.  – ты не представляешь, насколько я этого хотел. это как будто подарок на каждый день рождения до конца жизни. она… ты была моей первой любовью.  юэ лун пытается не дёргаться. он не думал, что что-то будет отвращать его до физических реакций – тело-то привыкшее к мерзости и издёвкам – но всё равно приходится приложить усилие, и всё равно он нечаянно строит кривую морду, которую заплывший детской радостью хуа лун даже не замечает – спускает ему всё с рук, вот и хорошо.  – просто один в один сейчас… юэ лун, извини пожалуйста, я надеюсь ты не злишься… ты действительно не злишься на меня. я любил эту женщину, но в том положении всё что я мог сделать для неё – это… это не дать ранить тебя. это наверное то, чего бы она хотела.  да. а ещё бы она хотела не быть изнасилованной и убитой, но на эти желания всем было глубоко посрать. юэ лун прикусывает внутреннюю часть губ до щелчка лопнувшей слизистой.  это прошлое, а на такое прошлое жизненно необходимо никак не реагировать, иначе можно потерять своё настоящее и будущее. так что у юэ луна дыхание даже почти не сбивается. он отточенным на уровне рефлекса движением расстегивает пряжку на ремне, приспускает белье и начинает дрочить хуа луну облизанной рукой с белой пенкой плевка посерёдке линии судьбы.  хуа лун стонет и подаётся вверх бёдрами. такая же свинья. – хочешь поцеловать меня? – игнорируя душещипательное раскаяние спрашивает юэ.   улыбочка ползет по фарфоровому личику змеей, блеск влажных зубов словно блеск чешуек. хуа лун молча но спешно кивает, закатывает глаза и тянется за своим обещанным лобызанием. он скармливает юэ луну имя его матери, выстанывая его в чужой рот, заставляет это проглотить.  от такого угощения становится неожиданно тошно – юэ чувствует себя конченым придурком и гоняет по шатру черепушки мысль, не свернуть ли лавочку, пока не стало поздно. он не ожидал от себя такой реакции – честно, образ ожидаемого кажется ему теперь размытым. что он хотел чувствовать? разочарование и отвращение. но он чувствует тоску и почему-то – страх. как будто бы не вырос на много-много лет с того момента, как будто сцена свежая и ещё даже кровавой коркой не заросла, уж тем более не покрылась белёсым шрамом.  это всё ещё очень больно. юэ лун разочаровывается и отвращается в своей мягкосердечности и слабости, вместо того чтоб испытывать эти эмоции из-за извращенности и низости хуа луна. просто страшно, просто хочется чтоб закончилось, чтобы отпустили, не издевались, хочется кричать «мамочка» и плакать, зажавшись в угол.  – можно я уйду? – юэ лун сам в шоке из-за того, что спрашивает это. он зеленеет. кажется, его сейчас стошнит. – хуа лун, мне не очень сейчас… хорошо. прости… юэ лун пытается встать, но руки у брата крепкие как канаты и цепкие как капкан. безрезультатное дёрганье ни к чему не приводит. хуа лун на него пялится такими въебаными влажными глазами , будто обнюхался до беспамятства.  – милый, всё хорошо. я хочу сделать тебе приятно. со мной безопасно, юэ. не бойся ничего, я тебя не обижу. я люблю тебя. я /правда/ люблю тебя. какой же это сюрреалистический ужас – за что боролся, на то и напоролся. какое же позорище – юэ лун оказался неспособен на борьбу с тем чудовищем, которое намеренно будил. он жалко отступает и просит перестать, и глаза покалывает – что, правда? неужто он будет плакать почти на трезвую впервые за столько лет?  – не надо, – он усилено сглатывает застрявший в горле горько-соленый ком, но тот подступает выше и душит, душит до того, что у юэ луна голос становится визгливым и противным, и жалким, убогим, молящим, слабым, всё самое в мире худшее. – хуа лан, братик, перестань, мне страшно. мне резко стало так страшно, я больше не смогу… братик, прошу, хватит, я не могу это прожить даже сейчас, мне страшно, перестань.  – ничего страшного тут нет, юэ. я успокою тебя, не плачь.  он плачет? какой позор. пускать сопли перед братом в таком-то возрасте, какой стыд. хуа лун его слёз не видел с того самого дня, наверное. юэ лун слишком выбит из колеи, дрожит и всхлипывает, пока большие руки гладят спину в лиловом платье, пока большие руки тянут застёжку на лиловом платье, пока большие руки спускают лиловое платье с плеч, пока большие руки жрут его, как маму жрали демоны – я заберу твою боль сейчас, – говорит одна из составляющих его боли.  юэ лун чувствует, как последние силы ускользают из его тела – как из покойника ускользает жизнь.  – это как инстинкт, юэ. твоя мама была такой крохотной, мне хотелось защищать её, но я не мог идти против братьев. а ты, твоё взросление, каким ты вырос, кем ты стал – это подарок судьбы. это второй шанс для меня защитить кого-то настолько хрупкого, маленького, позаботиться, выразить любовь… «боже, – думает юэ лун. – боже, боженька, меня вырвет сейчас, сердце как сумасшедшее, как же страшно». – не вспоминай о ней больше, – из бледных ниток дрожащих губ плетётся жалостная мольба. юэ лун сдаётся. он слабый. он слабый и он думал по-другому, и этот животный, необъяснимый страх, паническая атака – упрёк от самой вселенной. сейчас ему надо довериться хуа луну. всё равно нет выбора. он не может разрешить чувству безопасности исчезнуть в тот момент, когда он нуждается в этом чувстве больше всего на свете.  – всё хорошо, я здесь. я буду держать тебя всегда и не отпускать, и тогда больше не будет страшно. я не дам тебя в обиду никому.  сладко, и как же лживо, и как же это не вовремя – с юэ луном уже столько вещей случилось, которые большинство людей посчитают худшими, которые большинство людей и злейшему врагу не пожелают – от кого сейчас его защищать? но он слушает, и его сердце бьется не так болезненно и дико, будто желая оставить на груди гематому.  он чуть затихает под лживыми речами и тяжелыми прикосновениями. как будто бы и вправду он свободен от всех на свете плохих вещей.  – пожалуйста, не прекращай. помоги мне.    – это я и собираюсь делать, всё хорошо.  – мне так страшно, я умру сейчас.  – ты не умрешь, я защищу тебя.  юэ лун закрывает глаза и превращается в бескостную медузу, полностью расслабляясь, растекаясь по хуа луну жижей, которую можно трахать, не собирая воедино, просто размазывая по члену.  это мерзко, противно, ужасно, страшно и отвратительно, и юэ лун ревёт в два ручья, уродливо краснея ушами, пока хуа лун вылизывает его взмокшую от слёз и пота шею и шепчет туда кошмарное – ты моя первая любовь и я тебя защищу.  эти грязные признания выбивают дух жестче и агрессивнее, чем любые мыски ботинок, прикосновения которых тело юэ луна испытывало бесчисленное множество раз; он желает блевать сильнее, чем от вкуса самой горькой прокисшей спермы, которой знал его рот.  – не надо так говорить, пожалуйста.  хуа лун прижимает его к себе так сильно, что кости трещат, спирает и без того прерывистое, влажное дыхание. юэ лун не может пошевелиться, пока его скидывают на диван и тут же наседают сверху. его вертят как хотят, будто он весит не больше перышка, сдирают окончательно лиловое платье – опавший лепесток – и гладят по голому телу под ним, и хуа лун шепчет горячий бред, что у него ладонь когда лежит поперёк, то размером с живот юэ луна, даже больше – пальцы чуть заскальзывают на бок.   – такая же фарфоровая куколка. твоя мама будто почкованием размножалась, от того ты точная её копия.  мясу юэ луна ставят знаки качества поцелуями, спускаются ими по трубке пищевода, застывают на черте диафрагмы, а потом ниже, по пульсирующему животу, по выжженному лазером нагладко лобку, и крохотному члену, который до сих пор из-за всех блокаторов кончает жалкой мутной водой и смазкой.  – из тебя получилась очень красивая девочка. твоя мамочка отлично постаралась над этим, но и мы приложили руку. ты совершенно выглядишь.  его мамочка, его бедная мамочка, вот бы юэ луна сейчас занасиловали до смерти как её, это единственное сходство которого он с ней хочет.  хуа лун трется большим твердым членом об его маленький и мягкий, будто об вагину перед тем как в неё войти. это нисколько не возбуждает, но юэ луну становится парадоксально спокойнее от прикосновений чьего-то большого тела, он затихает и уже практически не плачет, и в мозгах совершенно пусто, будто они устали от наводящей панику пытки прошлым.  – сделай что-нибудь, – юэ даже не осмысливает свою речь, даже не понимает что говорит. – пожалуйста, сделай что-то, прошу.  хуа лун одобрительно кивает.  – это мне нравится. не бойся, малышка, я же говорил, что о тебе позабочусь.  он целует его в солёную красную щёку и продавливает два пальца в смазанную дырку. там уже свободно, юэ лун знал на что идёт, но хуа луну нравится представлять, будто он печётся о маленькой сестричке. будто его маленькую сестричку не использовали уже десятки разных мужчин, и её есть от кого ещё защищать. юэ лун тянется к этому ощущению как жалкая побитая дворняжка, потому что ему слишком плохо чтобы отречься.  он даёт целовать себя в губы будто он что-то значит, а не чего-то стоит.  и раздвигает ноги так, будто хочет этого. а не просто жаждет почувствовать что-то попросту не ужасное в конкретный момент.  хуа лун приступает к попытке ему подрочить перед тем как вставить – типа он хороший человек – гладит член юэ луна пальцами, чтоб хотя бы немного его взбодрить, потому что и член у юэ луна маленький, и ладонь у его брата огромная – вот незадача, будто это имеет какое-то значение, будто это наибольшая проблема.  попытка не приводит ни к чему, и хуа лун, две минуты дрочки елозящий своей головкой по входу, наконец-то натягивает его кишки на член.  юэ поднимает поясницу, выгибаясь, царапает обивку. инородное тело в теле делает свою работу – это скорее проф деформация, ещё с тех времен, когда его хуячили бамбуковыми палками по спине, чтоб он реагировал как в порно. его размеренно трахают, зацеловывают и он сам себе нагнетает, накручивает, неймётся, заводится заново – а мамочке такого не досталось. вел бы себя так с ней хуа лун при братьях – его бы за компанию изнасиловали.  – задуши меня… снова.  – скажешь «пожалуйста?» мне так сильно нравилось, когда ты молил.  хочется поморщиться, хочется отказаться молча, но из реальности выпасть, снова получить чистый листок мозга мощнее хочется, и поэтому юэ молит сто тысяч раз, во всех интонациях и выражениях лица, которые ему только выдрессировали кнутами, и кнутами, и кнутами, так что хуа лун одаривает сестрёнку рукой на горлышке и сильным сжатием заставляет булькать, краснеть и тужиться, напрягая вену на виске.  у брата слишком большие руки, ими такое тоненькое горло душить надо ещё приноровиться, но это не проблема юэ луна, это не его проблема если ему раскрошат трахею, если ему переломают хрящик, если всё что угодно случится непоправимое – он не думает о странных вещах из прошлого, шум в ушах не даёт услышать мерзкие фантазии хуа луна, которые тот продолжает проговаривать вслух, становясь даже тверже уже внутри юэ луна, потому что господь упаси услышать что-то из тех времён, господь упаси услышать чужие пубертатные фантазии которые не менялись пятнадцать лет.  господь упаси услышать ещё одно «я буду любить и заботиться о тебе, как о ней не смог». какой же сокрушительный удар наносит мозгу мальчика его первая любовь.  за рёбра становится страшно – кажется, что они сломаются и проткнут лёгкие, и юэ лун уродливо захлебнется кровью во время ванильного секса – то ещё позорище так сдыхать. хуа луна всегда расслабляет ебля и он всегда хочет прилечь на юэ, будто забивая на габариты, и его не получается оттолкнуть, сил в крошечном, изнурённом страхом теле попросту не находится.  юэ лун теряет последние капли воздуха и видит перед глазами кромешный черный шёлк, и почему-то думает – у его матери даже не было крохотного гробика, керамической урны праха, её в лучшем случае скинули в реку в брезенте, утяжелив камнями, а в худшем – скормили псам, разрубленную.  брат пробуждает его за секунду до потери сознания, даёт дышать, заставляет дышать, шлепает по щеке и смотрит в глаза с тревогой – совсем как настоящая. уродец.  – а зачем ты это сделал? – спрашивает охрипшим голосом юэ лун. – мог бы пофантазировать, что тебе тогда дали её дотрахать уже холодную, пока ебал бы меня в отключке.  и он плачет опять, во второй раз за ночь, рыдает как сука, как битая шмара – ой, он и есть. самая битая шмара города ангелов. и тянется чтобы скрыться, чтоб пожалели – может быть это каждому человеку надо, даже ему, даже если враньё.  хуа лун гладит его – его? – и целует его – его? – и говорит что-то тупорылое, уебанское, тысяча вариаций мольбы «не плачь».  юэ лун понимает – да, мёртвые женщины плакать не могут. и подыгрывает.