Берти и нетерпеливый пациент

Это был мирный, наполненный домашней гармонией вечер в штаб-квартире Вустера. Дживс ушёл на кухню, чтобы что-то начистить, но я прекрасно знал, что он слышит меня оттуда, и попытался сыграть для него. В начале недели я прочитал захватывающий роман, в котором отважный герой признался в чувствах своему возлюбленному посредством серенады и тем самым завоевал его сердце (ну, знаете, этот роман был из тех, что тайком покупают завернутыми в коричневую бумагу и прячут под расшатанной половицей). За несколько месяцев до этого я окончательно осознал, что влюбился в своего слугу, это чудо природы Р. Дживса. К сожалению, я так и не смог понять, есть ли у него интерес к особям мужского пола вообще и к последнему из Вустеров в частности. Я был уверен, что единственный возможный подход — это действовать тонко, чтобы не показаться наглым, развратным работодателем вместо заботливого и внимательного потенциального партнёра. Этот метод осложнялся моей прискорбной склонностью делать на порядок хуже любую ситуацию, в которую мне доводилось влезть. Добавить тот факт, что я не желал слишком явно демонстрировать свои нежные чувства, чтобы Дживс не сбежал в ночь и не прислал к моей двери полицию, — и печальным результатом станет, не побоюсь этого слова, влюблённый и замкнутый Вустер. Я знал, что Дживс предпочитает классическую музыку, и вчера безрезультатно прошерстил множество фуг, после чего отказался от старины Иоганна Себастьяна, сочтя его не подходящим — по крайней мере, в вопросах соблазнения. Сегодня я решил сыграть Рахманинова, надеясь, что романтическая музыка с заглавной буквы «Р» усилит звуки нижнего регистра, и довольно быстро понял, что мои руки не справляются с этой задачей. Мне удалось сыграть несколько парящих аккордов, после чего я напряг большой палец, потянувшись к клавише, но промахнулся на две-три, а затем меня прервал чих из кухни. Я бросил играть серенаду, посчитав это плохой затеей, и сунул нос на кухню, стараясь не пялиться слишком явно на царственный профиль Дживса. Он сидел за столом, засучив рукава рубашки, чтобы начистить серебро. Мягкий свет кухонного светильника освещал его серьёзное, но тем не менее великолепное лицо, однако его обычно безупречная осанка была нарушена на пару дюймов. Я попытался не смотреть с тоской на его обнажённые предплечья и вместо этого сосредоточился на необычной позе. — Послушай, Дживс, ты хорошо себя чувствуешь? — Пожалуй, мне лучше прилечь, сэр. — Он поднялся и убрал столовое серебро, а затем проскользнул в сторону своей берлоги. Весьма разочарованный, я тоже поплёлся в спальню. Возможно, Рахманинов не понравился. Возможно, Берти Вустер не понравился, и воодушевляющие звуки русского романса не смогли это компенсировать. Возможно, его просто не интересовали мужчины, да и вообще никто не интересовал. Я долго лежал без сна, глядя в потолок и мечтая поближе познакомиться с Реджинальдом Дживсом, скрывающимся за маской непревзойденного, чудесного камердинера. Я видел проблески тонкого чувства юмора, некоторые намёки на его симпатии и антипатии, и мне нравился этот человек. Не то чтобы он не нравился мне и таким, каким я видел его каждый день — эрудированным, очень старательным и постоянно вытаскивающим меня из многочисленных супов. Я погрузился в объятия Морфея, не приблизившись к решению проблемы, и проснулся от холодного зимнего солнца, проникающего сквозь шторы, и ужасного чувства неправильности. Спальня была совершенно пуста без одного идеального камердинера и его — то есть моей — утренней чашки цейлонского чая с молоком и половиной ложки сахара. Я выглянул из комнаты и в недоумении уставился на квартиру. Ничего не горело, всё было в обычном состоянии — в порядке и чистоте, чего нельзя было сказать о Дживсе, не появившемся на пороге. Пробираясь по коридору, я боялся, что Дживс каким-то образом узнал о моём секрете и исчез ночью, а может, сбежал с девушкой из хора, как всегда бывает в бульварных романах. Или, если уж на то пошло, в жизни Бинго. Как говорится, жизнь подражает искусству. — Дживс? — нерешительно позвал я и постучал. Услышав в ответ приглушённое «Сэр?», я толкнул дверь и заглянул внутрь. К моему огромному удивлению, Дживс был в постели. Вернее, сидел на краю, в ворохе простыней, с трудом пытаясь встать. На нём была очень красивая хлопчатобумажная пижама оттенка, который я назвал бы глубоким индиго. Но дело в том, что он был совершенно бледным и кашлял, как заядлый курильщик. Я поспешил к кровати. — Мои искренние извинения, сэр, я… — Ничего подобного, Дживс, даже слушать не хочу! Сейчас же пойдём на честерфилд. Я поддержал его за локоть, чтобы помочь встать, и ощутил ледяной холод даже сквозь рукав. Выпутавшись из халата, я накинул его на плечи Дживса, не обращая внимания на вежливое протестующее бормотание. Проведя своего дорогого слугу в гостиную, я предложил ему лечь на диван, но он только сел, да и то неохотно. — Уверяю вас, сэр, ваше беспокойство необоснованно. Я по-прежнему могу выполнять свои обязанности… Я закатил глаза. Какой изверг стал бы одевать больного человека в камердинерскую форму и требовать, как обычно, жареного яйца и тостов? Я надеялся, что Дживсу никогда не приходилось работать на такого эгоистичного засранца. — Твои услуги сегодня не требуются, Дживс. Пожалуйста, приляг. Два человека с железной волей долго смотрели друг на друга, пока у одного из них не начался очередной приступ кашля. Я попытался приподнять бровь и, судя по выражению лица Дживса, думаю, добился желаемого эффекта. Огонь в камине горел слабо, поэтому я поворошил золу, добавил несколько кусочков бумаги и немного повозился с мехами, что, видимо, помогло. Подбросив поленья в разгоревшееся пламя, я увидел, что Дживс сдался и перестал делать вид, что чувствует себя огурцом. В тот день я должен был встретиться с Бинго в «Трутнях» — наверняка чтобы разобраться в хитросплетениях его романтической жизни. Я почувствовал облегчение от того, что у меня есть железобетонная причина не делать этого. Я позвонил в клуб и сообщил, что не приду из-за болезни, специально не уточнив, лично ли я страдаю от недуга. К моему немалому удивлению, разговор подслушал Дживс-орлиное-ухо. — Сэр, — сказал он, мужественно пытаясь выражать неодобрение, но не особо преуспевая. — Я настаиваю, чтобы вы соблюдали договорённости и не позволяли моему состоянию… — И не подумаю, Дживс. Вряд ли у тебя хватит сил спорить. Он приподнял бровь — гораздо более учтиво, чем я. Я отправился принимать ванну и одеваться. Мероприятие значительно растянулось из-за того, что сначала я сделал ванну слишком горячей, затем слишком холодной, затем в самый раз, но слишком полной, вылил немного воды и повторил весь этот отвратительный процесс заново. Я оделся в серый саржевый костюм, который показался мне вполне удобным и вряд ли должен был вызвать недовольство Дживса. У него сейчас были заботы поважнее вольностей в одежде, позволяемых себе молодым господином. Вернувшись в гостиную, я увидел своего образцового камердинера, накрытого неизвестно откуда взявшимся одеялом. Его лицо было довольно бледным, и, казалось, он дрожит даже под одеялом, поэтому я взял простыни с кровати Дживса и накрыл ими его. Я видел, как сильно он страдает от того, что выглядит простым смертным, который может свалиться от болезни, и мне стало жаль его. — Отдыхай, Дживс. Я буду держать оборону, пока ты не поправишься. В конце концов глаза Дживса стали закрываться, а дыхание замедлилось. Я откинулся на спинку дивана, не зная, куда ещё можно себя деть. — Пожалуйста, поскорее выздоравливай, Дживс, — прошептал я. — Без тебя я сам не свой. К моему огромному удивлению, он снова открыл глаза. — Я сделаю всё возможное, сэр, — прохрипел он в ответ. Я ничего не сказал, ничего не сделал, поборол желание наклониться и с любовью сжать его руку, погладить по волосам или сотворить ещё какую-нибудь глупость наподобие. Я сидел неподвижно, пока не онемели ноги, и наблюдал за ним, желая хоть чем-то помочь. После нескольких минут хандры мне страсть как захотелось сыграть на пианино, но я решил, что это вряд ли будет способствовать отдыху и выздоровлению Дживса. Я взял заброшенный детективный роман, устроился в кресле и быстро убедился, что это одна из самых захватывающих книг Агаты Кристи. Потом я снял пиджак из-за духоты в комнате в надежде, что Дживс простит мне этот легкомысленный поступок. Он продремал большую часть утра, и ваш покорный слуга с большим трудом не пялился, потому что неприлично с тоской смотреть на объект своей привязанности, когда тот болен и ему вовсе не до того. Даже если о. п. одет в уютную пижаму и мой собственный халат, а не в привычный утренний костюм и рубашку с накрахмаленным воротничком. Когда Дживс подал признаки жизни, я помчался на кухню за лучшим природным лекарством — чашкой хорошего чая. Может, я и не самый практичный человек, но отчаянные времена в Оксфорде привили мне некоторые необходимые навыки. Я лучше всех умею готовить тосты, если дать мне возможность попрактиковаться пару раз. Я могу сварить отличное яйцо, хотя успешная жарка глазуньи и тонкости приготовления омлета от меня ускользают. К сожалению, я нечасто видел, как Дживс пьет чай, что дало мне весьма скудное представление о том, какой сорт он предпочитает. Порывшись в шкафах, я обнаружил цейлонский (мой утренний), Дарджилинг (мой вечерний), Ассам (для тётушкиных визитов) и незнакомый Улун, перед которым аккуратно стояли песочные часы. Уверенный в своей способности сложить дважды два, которой мне, по общему признанию, не хватало в Оксфорде, я приготовил самый точно рассчитанный по времени чай в своей жизни. Не рискуя добавлять молоко и сахар, хотя и то, и другое, несомненно, рекомендуется больным, я положил их рядом с кусочком пирога из кладовки. Глядя на поднос, я с грустью подумал, что это, наверное, единственный способ показать Дживсу, как сильно я его люблю. Я мечтал сказать ему, что мы можем быть на равных, что я хотел бы отбросить положение в обществе и быть с ним кем-то большим, чем хозяин и слуга. Торопливо взяв себя в руки, пока чай не остыл, я пробрался в гостиную с подносом наперевес. Дживс сидел на диване бледный и со слезящимися глазами. Такой беззащитный и не накрахмаленный, не говоря уже о пижаме, он бы выглядел возбуждающе, если бы я так чертовски не волновался за него. «Будь осторожен в своих желаниях, а, Вустер?» — твёрдо сказал я себе. Я поставил поднос на кофейный столик и плеснул немного чая в чашку. Бровь Дживса чуть дёрнулась, но он безропотно согласился, даже подвинулся, чтобы я мог расположиться рядом с ним. Дживс молча пил чай, отказавшись от молока и сахара, и был похож на самую смущённую надутую лягушку. Возможно, это было связано с болезнью — я, не будучи экспертом в вопросах медицины, точно не знал. Но я мог поклясться, что обычно безупречное лицо Дживса было бледнее, а щёки краснее, чем всегда. Не зная, чем ещё занять руки, да и всё остальное, я тоже попробовал Улун и нашёл его восхитительным. — Спасибо, что позаботились обо мне, сэр, — сказал Дживс после долгого молчания. — Это не совсем обычное поведение работодателей по отношению к слугам, но я ценю ваши усилия. Бедный Дживс. Я знал, что ему стоило больших усилий так открыться, и смена ролей, должно быть, выбила его из колеи — не говоря уже об одежде для сна в дневное время. Я видел, как он едва не зарыдал, столкнувшись с Рокки Тоддом в щегольской пижаме и джемпере в середине дня. — Не знаю, что сказала бы по этому поводу миссис Битон, но, надеюсь, ты не слишком расстроился из-за неуместности и всего такого, старина. Было бы неспортивно позволить тебе страдать в трудную минуту. — Ваши поступки отличают вас от большинства людей вашего сословия, сэр, — тихо пробормотал Дживс, побуждая меня наклониться к нему по невероятно уважительной причине — чтобы я мог его расслышать. Может, начать симулировать тугоухость, чтобы делать это почаще, подумал я, но решил, что Дживс, скорее всего, быстро раскусит мою уловку. Оказаться ближе, чем обычно, к неподражаемому Дживсу было волнующе интимно, но заставляло чувствовать себя похожим на того парня с восковыми крыльями, который плохо кончил. Все эти непослушные мысли мешали сосредоточиться на том, что говорил Дживс, и я постарался как следует сконцентрироваться. — Слуги, которые заболевают, обычно не получают ухода от своих работодателей, — продолжал он. — Скорее от них ожидают, что они скроются с глаз долой и найдут подходящую замену, или даже подыщут временное жильё на время выздоровления. Боюсь, миссис Битон осудила бы моё проявление слабости и несамостоятельности, сэр. — Он поставил чайную чашку обратно на блюдце на столе. — Какая чушь! — воскликнул я. — То, что ты человек, который может заболеть, не отменяет того, что ты совершенство и чудо! В последнюю секунду я решил не говорить, что миссис Битон может пойти повеситься, поскольку такое кощунственное высказывание ещё больше подорвало бы хрупкое здоровье Дживса. На его лице появилась маленькая улыбка — незаметная ни для кого, кроме самых преданных наблюдателей. — Спасибо, сэр. — Кроме того, я бы заботился о тебе не только во время гриппа, старина! — Я почувствовал, что ступаю на опасную территорию, будто цепляюсь за спину несущейся лошади. Только галопирующим существом, которое могло вот-вот всё испортить, был мой рот. — В таком случае я тоже буду с вами, сэр. Даже в более сложных обстоятельствах, если вы того пожелаете. — Дживс говорил очень искренне, но при этом, казалось, с трудом смотрел мне в глаза. — Приятно слышать. Может, я и бесполезное создание, но, по крайней мере, мне удалось сделать что-то хорошее, чтобы чудесный Дживс остался рядом, а? — Я попытался весело рассмеяться, но получился скорее нервный припадок. Дживс опустил глаза, уставившись на свои сцепленные на коленях руки. Вот это да! Не стоило ставить его в такое неловкое положение. — Не то чтобы я выуживал из тебя комплименты, старина. Просто, ты знаешь, я не могу понять, за что мне такое счастье. — Вы просто были самим собой, сэр, — промямлил Дживс, по-прежнему пристально изучая свои колени. — Что? — Вы не похожи ни на одного работодателя, которого я когда-либо знал, сэр. Я бы остался у вас на службе на неопределённый срок, если для вас это приемлемо. Я был тронут. Может, я и не слышал сладких слов любви от моего замечательного камердинера, но я даже не смел надеяться, что он захочет остаться в доме Вустера надолго. — Я тронут, Дживс. Он рассеянно разминал руки, словно надеясь заняться чем-то другим, кроме участия в удивительно душевной беседе о своём будущем трудоустройстве. Затем разминание прекратилось. Внезапно я осознал, что положил свою руку поверх его. Кровь отхлынула от моего лица. — Прости, Дживс, я не хотел тебя обес-ценить, обес-силить, чёрт возьми, не хотел обеску… — Сэр, — очень ровно сказал Дживс. Он был совершенно не взволнован, как будто я просто опрокинул кувшин с молоком, а не схватил его без предупреждения. Он медленно повернул руку ладонью вверх, переплетая со мной пальцы. Я ошарашено смотрел на наши прижавшиеся руки, похожие на кусочки пазла, в течение долгого времени. Сердце бешено колотилось, отдаваясь в ушах, словно все важные с медицинской точки зрения телесные жидкости отправились в свободное плавание. К счастью, Дживс, похоже, вспомнил, что начал фразу. Когда он заговорил снова, его голос был мягче и нерешительнее, чем до этого. — Что вы хотели сделать, сэр? Должно быть, это было что-то вроде перераспределения воды в организме, потому что я почувствовал, как на глаза навернулись горячие слёзы. — Мне очень жаль, Дживс. Молодой господин, должно быть, совсем спятил. Пожалуйста, давай просто не будем говорить об этом, и, если ты захочешь уйти, я дам тебе самую лучшую рекомендацию в истории… Сглотнув слёзы, я увидел какое-то неясное движение и почувствовал тепло другой руки Дживса, которая легла на мою, полностью накрывая её и странным образом утешая. — Это, сэр? Я вздохнул. Это было ужасно — хуже, чем удар по лицу. Конечно, он меня раскусил, но феодальный дух диктовал ему отказать мне как можно более тактично, а не заставить утопиться в Темзе. Если бы я мог избежать того, чтобы он сказал, что польщён, но не может ответить на мои чувства, я бы сделал это любой ценой. Ужин с тётей Агатой. Прогулка по лесу с Мадлен Бассет. Любой из этих вариантов был бы лучше. — Да, Дживс. Мне очень, очень жаль, и единственное, что я могу сказать в своё оправдание — это то, что я всего лишь человек, а любой человек в здравом уме, или даже не в здравом, почувствовал бы то же самое. Пожалуйста, перестань разыгрывать меня, и, возможно, у нас получится вернуться к нормальной жизни, если ты по какой-то причине захочешь остаться в этом доме. Я попытался высвободить руку, но не преуспел и подавно. Застыл ли Дживс в ужасе или просто находился в плену стокгольмского синдрома? Свободной рукой я смахнул с глаз неподобающую каплю, выдающую мои эмоции, и бросил взгляд на его лицо, готовясь к худшему — не к ненависти, а к жалости. Выражение лица Дживса было нечитаемым, но странно напоминало человека, стоящего на вершине высотного здания и боящегося упасть. По правде говоря, я бы предпочёл свалиться с небоскрёба, а не вести этот разговор, с горечью подумал я. — Полагаю, я выразил готовность остаться в этом доме, сэр. — Это было до того, как я сделал некоторые вещи неприятно очевидными. Ты не обязан оставаться только потому, что сказал об этом минуту назад. Раз я смог предвидеть надвигающийся любезный отказ, лучше мне было сделать это самому, облегчить задачу Дживсу и ускорить процесс, пока я не оказался бы в «Трутнях» и не утопил свои печали без надежды на восстанавливающее снадобье с утра. — Вы предлагаете мне стать вашим любовником, сэр? Я вздрогнул. Что это за пытка — заставлять меня обнажать перед ним сердце, чтобы оно неминуемо разбилось? — Нет, — сказал я довольно решительно. Поскольку ему приходилось быть жестоким, даже непреднамеренно, я должен был рассказать всю правду, чтобы окончательно развеять свои надежды. — Это было нечто большее, и я уверен, что ты и сам это знаешь. И тут произошло кое-что, что сбило меня с ног. Не удар по лицу, о котором я говорил ранее, а метафора, понимаете? Дживс улыбнулся. Мне. Обеими сторонами рта сразу. Это было поистине великолепное зрелище. Его глаза чуть ли не мерцали. На скулах появился румянец, резко контрастирующий с бледным лицом. — Вы уверены? Я не хочу заставлять вас действовать вопреки своей природе, сэр. — Дживс практически ухмылялся. Я почувствовал себя не в своей тарелке. Я фыркнул на него. — Я уже довольно долго стараюсь подавить свою природу, старина. — О, сэр. — Конечно, он всё понял, дорогой человек. Он сжал мою руку. — И я тоже. — Ты… что? — Надеюсь, это не слишком бесцеремонно с моей стороны, но я влюбился в вас, сэр. Я уставился на него, ошеломлённый и довольно беспомощный. Из всех гипотетических мрачных исходов этот не казался мне даже отдалённо возможным. Я хочу сказать, Дживс? Я уверен, что если бы он обратил свой взор хоть на кого-нибудь, тот человек мгновенно пал бы к его ногам. — Ты уверен, что не находишься в температурном бреду? — Если подумать, вся эта странная ситуация могла быть лихорадочным сном и с моей стороны. — Возможно, сэр. Но если и так, то он довольно приятный, — легко и весело сказал Дживс. Мой мозг не знал, что делать, но мой язык, похоже, этого не понимал. — Я совершенно согласен, старина. Не хочешь ли, то есть не мог бы ты, то есть я знаю, что ты болен и всё такое, но могли бы мы… Мои рассуждения были милосердно прерваны Дживсом, который слегка потянул меня вперёд за захваченную руку и одним махом прижался своими губами к моим. Это было слишком скоротечно, но достаточно, чтобы почувствовать запах его одеколона, тепло и мягкость его рта и ощутить слабый привкус Улуна. — Боже мой! — Я глубоко вдохнул и залюбовался чудесной картиной Дживса в совершенно новом свете. Его волосы без привычного бриолина выглядели удивительно мягкими. Его глаза были широкими и тёмными, глубокий синий цвет прекрасно дополнял его пижаму, и он тяжело дышал. Возможно, слишком тяжело. Возможно, даже с лёгким хрипом. Он зашёлся в приступе кашля. — О, Дживс! Мне так жаль! Несмотря на его протесты, я велел ему снова лечь и поплотнее укутал в одеяла. — Скоро мне будет лучше, сэр, — сказал он с горестным выражением лица. Я осмелился погладить его волосы в надежде утешить и обнаружил, что они очаровательно мягкие, как я и ожидал. — Да, так и будет, потому что ты будешь лежать здесь и отдыхать до тех пор, пока не выздоровеешь, и я не желаю слышать ни слова против. — Как скажете, сэр. — Именно так и скажу. Остаток дня пролетел как-то странно. Словно контуженный — в последний раз такое было, когда меня случайно ударили веслом на лодочных гонках, — я бродил по дому, охваченный неожиданным чувством суетливой радости, с которым не знал, что делать. Дживс, напротив, в основном спал. Я приносил ему чай, тосты, мёд с лимоном, книги из его комнаты, газеты и всё, что попадалось под руку, но он мирно дремал дальше. По мере того как он это делал, я всё больше дёргался, волновался и метался. Мне бы не помешало пойти в парк и проветриться, но я не хотел, чтобы Дживс проснулся без меня, и боялся, что, когда это произойдёт, он уже передумает или забудет о случившемся. Мои опасения рассеялись, когда он пробудился около 5 часов вечера — с затуманенным взглядом и растрёпанный — и одарил меня застенчивой, милой улыбкой. Правильной, такой, какую я редко видел за все эти годы. Я поспешил к Дживсу, взял его руку и рассеянно погладил её большим пальцем. — Хорошо спал? — В самом деле, сэр. Я чувствую себя гораздо лучше. — Не хочешь принять ванну, Дживс? — спросил я, стараясь показать себя с лучшей стороны. Наградой мне послужила ещё одна ласковая улыбка. — Если вас не затруднит, сэр. Я бросился наполнять ванну, причём более успешно, чем в предыдущий раз, поднял Дживса с дивана и нервно топтался вокруг него, пока он не проскользнул внутрь. Чтобы не торчать у двери в то время как он отмокал в пене, я занялся делом — чудеса случаются, знаете ли, — положил простыни в корзину для белья, достал свежий комплект из шкафа и порылся в холодильнике в поисках чего-нибудь съестного. Я успел разложить половину сэндвичей по тарелкам, когда раздался странный резонирующий звук. Осторожно ступив в гостиную, я услышал чудесный голос Дживса, напевающего мелодию. Этот человек мог исполнять на пианино самые лучшие произведения, но его редко удавалось убедить потренировать гортань, несмотря на великолепный баритон. Я счёл за честь послушать его и простоял там добрую минуту, прежде чем прокрасться обратно на кухню. Когда Дживс появился из ванной комнаты в своей восхитительной пижаме и халате, я уже приготовил на кофейном столике основательный ужин и уселся, приняв, как я надеялся, непринуждённый и обходительный вид. Дживс подошёл и безропотно сел, что было хорошим знаком, и сложил руки на груди, что было плохим знаком. — Хочешь есть, Дживс? — Нет, сэр. — Он старательно смотрел в пол. — Я… я довольно сильно взволнован. — В этом случае, нас тут таких двое. — Кажется, мы не обсудили всё должным образом, мистер Вустер. Я давно испытываю к вам сильные чувства романтического характера и не хочу, чтобы у нас были мимолётные отношения, — неожиданно заявил он. — Дживс! — воскликнул я, досадуя на себя за то, что каким-то образом не дал понять этому человеку, как сильно я к нему привязан. — Ты думаешь, что нужен мне только для интрижки? Боже правый, да я без ума от тебя! Вполне в духе «пока смерть не разлучит нас», разве ты не видишь? Он немного расслабился. — О, сэр. Я чувствую то же самое, но я не могу просить вас рисковать своей репутацией… В этот момент его прервал ваш покорный слуга, бросившийся на него. На полпути к этому манёвру я осознал свою глупость, но был ловко пойман за плечи, не успев причинить никому из нас вреда. Между головокружительными, восхитительными поцелуями я бормотал, что моя репутация может пойти коту под хвост, и многочисленные риски — тоже. Было трудно произносить какие-либо связные звуки, не говоря уже о красноречивых высказываниях, когда я находился в объятиях Дживса, который целовал меня с умением и страстью. Он был великолепен, как я и ожидал, и я надеялся, что восполняю энтузиазмом то, чего мне, возможно, не хватало в технике. С его стороны, разумеется, не поступало никаких жалоб, скорее, много ласк и благодарных звуков, вызывающих во мне трепет. В конце концов я освободился, чтобы спросить: — Дживс, ты уже достаточно оправился? — Вполне, сэр. Могу я называть вас Берти, сэр? Я усмехнулся. Это без всякого сомнения было то, о чём я мечтал. — Пожалуйста, зови меня так, Реджинальд. В итоге мы растянулись на честерфилде, и ваш покорный слуга изо всех сил старался не раздавить Р. Дживса, лёжа на нем сверху. Я предпринял замечательную попытку одной рукой расстегнуть пуговицы на его пижамной рубашке, но был безнадёжно отвлечён ощущением того, как он покачивался подо мной, и его, э-э, интересом, упирающимся в мои бёдра. Я потёрся об него, и Дживс издал самый восхитительный вздох. Тогда я осмелился просунуть руку под пояс пижамных брюк, чтобы погладить его. — Берти! Дживс застонал, его член дёрнулся и засочился в моей руке. Меня охватило желание увидеть неподражаемого Дживса, так сказать, на пике наслаждения, и я спустился ниже, чтобы задействовать рот. Это, несомненно, дало плоды, и уже через пару минут я почувствовал, как Дживс взрывается, и даже попробовал его на вкус. Это было нечто из области фантастических грёз: мой обычно невозмутимый мужчина гладил меня по волосам, извивался, стонал и звал меня по имени, когда кончал. Зрелище было настолько потрясающим, что я лишь несколько раз подвигал бёдрами и оказался в том же состоянии. Постепенно мир вернулся на прежнее место, Дживс притянул меня к себе и обнял. — Послушай, тебе не кажется, что, когда ты поправишься, нам понадобится довольно продолжительный отпуск? — решился я, как только смог произносить более или менее связные слова и соединять их воедино. — Определённо понадобится, дорогой. — Дживс рассеянно провёл рукой по моим волосам, и это было чертовски приятно. Я бросил несколько восхищённых взглядов на его профиль, который, по-моему, не имел себе равных. — Куба? Япония? Хорошая еда, хорошее вино, хорошая рыбалка — всё, чего твоя душа пожелает. Казалось, я могу выбросить тысячу экстравагантных галстуков, сто раз сбрить неприличные усы и положить целый мир к ногам Дживса, но всё равно этого будет мало, чтобы показать, как я его ценю. — Куда угодно, где есть уединенный коттедж и немногочисленное население, Берти. — Я уверен, это можно устроить, Реджи. Ответом на новоиспечённое прозвище стало классическое дживсовское закатывание глаз. Нежный и всепрощающий взгляд последовал за ним. — Чувствуешь себя лучше? — Уже почти поправился. — Тогда в спальню? Начнём наш медовый месяц? — В самом деле, дорогой.