Свой среди чужих

«Отставить нежность» — эхом повторяется в голове. Люциус кричит, плачет, сползает по решётке на пол. Человек понимает. Он осознаёт, что только что произошло. Они взяли и пустили его брата на его же глазах в мясорубку, превратили за какие-то доли часа… Нет. Минуты, да даже секунды в фарш. Сладкие ароматы, перемешанные с приторными запахами подземелья, не покидали её носа даже здесь, в покоях. Лилит стояла у окна, всматриваясь в своё нечёткое отражение. Большие мамины глаза, папина улыбка, которая сползла с лица, отдав место злобному оскалу, с каким бабушка отплясывала вокруг мясорубки, были ей противны. Она была бы и не прочь отведать пирожков, если бы не знала, если бы не видела, как добывалась для них начинка. Лилит выдохнула, покрыв стекло конденсатом, который тут же стал превращаться в капельки, струящиеся вниз. Она неосознанно сделала ставку на правую, но она, как назло, проиграла, левой. Графиня развернулась и поспешила на кухню к Квазимодо. Что ей там нужно было? Убедиться, что поручение бабушки и дедушки выполняется беспрекословно? Да, в этом-то она и не сомневалась. Слишком страшно им было бить баклуши, делать всё спустя рукава. Пусть она уже не могла подписать смертный приговор. Пусть. Они это понимали. Но они знали, что она может. Может, даже несмотря на то, что Печать Тьмы запечатлена теперь не на её кровь. А чью? «Грязнокровки» — промелькнула мысль, заставившая девушку замереть у покоев Лукаса и Мэвис, став случайным свидетелем разговора свёкров и невестки. «Он твой отец. Ты сама на четверть человек». «Они этого не понимают. Им главное, что ты — наследница. Ты — Повелительница». «Он — никто». Единственное, что сейчас, по пути на кухню, волновало Лилит, так это следующее: что это за внутренний голос ей перечит? Кто сидит в её голове и говорит про её отца всякие гадости, делая вид, что это её собственные мысли? «Ты презираешь его?» — спрашивает Люциус, когда фантомная Лилит проносит такого же призрачного человека по коридору, где висел портрет Денниса. Графиня замерла вновь. Посмотрела на строгий вид отца. Не грозный. Просто строгий. «Не он у власти, — продолжал давить некто. — Ты — власть. Ты — Тьма. Ты — всё». Лилит зажмурилась, быстро зашагала на кухню, лишь бы убежать от голоса. Своего голоса, второго «Я», который долго сидел где-то глубоко в подсознании, чтобы всплыть наружу тогда, когда все только и говорят о покушении, о восшествии на Трон Лилит. «Что будет с отцом? Они же не убьют его?» «А мне почём знать?» Дракула спустилась на кухню. Повара, гоблины, гномы, зомби всех видов были целиком и полностью перемазаны кровью. Чуть в стороне на сковородах шкварчала первая порция начинки, наполняя кухню ароматом жаренного мяса. Кто-то сидел в самом центре большого таза, в который и переложили то, что осталось от человека, и перебирал фарш, отделяя от мяса куски материи, остатки из его кишечника, другие телесные жидкости, которые в пирожке почувствовать не хотелось бы. Лилит прошла вдоль довольных и весёлых слуг, болтающих на своём языке, возможно, о жизни, возможно, о готовке, а возможно, и о покушении. Она сморщилась, когда один гоблин неудачно выкинул ей под ноги кровавый кусок ткани, который раньше служил воротником человека. Девушка не стала ничего говорить в мгновение робеющему работнику, который мигом выскочил из таза и смахнул лапой, норовящей попасть под каблук Лилит, ткань в сторону от Престолонаследницы. Она переступила место аварии и зашагала прямо к Квази, раздающему команды остальной бригаде. Шеф орудовал поварёшкой, служившей ему уже не одно столетие. Прилипший к ней жир уже был настолько толстый, что отмыть его было очень и очень трудно. Сколько надо было скрести по половнику железной щёткой, чтобы металл заблестел? Лилит усмехнулась, сложив руки за спину. Узнать это предстояло точно не ей. В помощниках по раздаче указаний, а чаще просто претензий на пустом месте Квазимодо служила его несменяемая подруга — крыса Эсмеральда. Хотя, Лилит помнила, как она с Сашей в далёком детстве нашла труп крысы, дети похоронили её, а потом услышали громкий крик повара, потерявшего свою спутницу. — Как идёт приготовление пирожков? — задрала она голову, показывая всем своим видом, что пока бабушка разбирается с одной девчушкой, значащей для Мэвис не меньше, чем Лилит, власть здесь она. «Молодец!» — хвалило второе «Я». Лилит тряхнула головой, выбрасывая свою тёмную версию далеко в таз с фаршем, но позу не сменила. — Всё идёт как надо, — поклонился ей Квазимодо, опуская до сального пола и половник. — Можете передать Мэвис Владиславовне, что пирожки будут готовы к вечеру, — с долей озорства, так свойственному главному повару отеля, проговорил горбун. — Отлично, — она было развернулась, но Квазимодо слишком упорно смотрел на неё своими малюсенькими горящими недоброй искрой глазками. — Графиня, а когда вы собираетесь сесть на трон? Все, — он обвёл поварёшкой работников, тут же поднимающих головы, отвлекающихся от своих дел, дабы подслушать беседу шефа с внучкой хозяйки, — уже об этом говорят. Я слышал, — Квази подпрыгнул, схватился одной рукой за свисающую с потолка верёвку, укрепился на ней ногами и нагнулся к Лилит своей противной вонючей рожей, едва не задевая её чистое лицо грязным носом с горбинкой, проговорил так, словно вверял ей страшную тайну. — Что на твоего отца готовится покушение, — заговорческим шёпотом пропел повар. — Не болтай. И не распространяй слухи, Квази, — отрезала Лилит, не смея даже показывать, насколько ей неприятно присутствие бывшего звонаря в такой близости от её лица. — Когда наступит время, когда отец сам захочет, тогда и сяду. Это не от меня зависит, — он вскинула бровь, вынудив горбуна спрыгнуть на пол и снова смотреть на Лилит снизу вверх, запрокидывая голову чуть ли не под прямым углом. Глазки повара сверкнули так, что у графини остались сомнения в том, что Квазимодо больше не будет болтать лишнего, но спорить с ним она не собиралась. Себе дороже. «Вот кого, девочка моя, ты обманываешь? — возмущался голос. — Ты же знаешь, что это не слухи. Ты же хочешь власти». Лилит скрипнула зубами, зло обернувшись на голос из таза. Посреди фарша стоял Владимир. Дядька имел свою любимую позу — держал руки в карманах, смотрел на племянницу умными, но при этом по-детски наивными глазами. — Все, — тянул он гласную. — Вы так говорите. Не хочу. Не буду, — засмеялся он, потоптавшись в мясе, перемешанным с кусками материи. Кто-то из работников запустил руку в то место, где стоял призрак, забрал клочок ткани и выкинул в сторону. — А потом. Раз, — он чуть присел на согнутых коленях, словно готовился к прыжку, и хлопнул в ладоши, что Лилит аж оглохла на пару мгновений. — И сына казните, — он хмыкнул, принимая излюбленное положение, и стал растворяться в воздухе. — Я всё сказала. Это просто слухи. Вы, — она резко обернулась к Квазимодо, так и стоящему позади Лилит, за всё то время, что она безустанно пялила в одну точку, не смевшего и шелохнуться и даже приподнять с пола половник. — Как сотрудники отеля, хозяйкой которого является мать Повелителя, сами должны пресекать подобные разговоры на корню, — она закончила пламенную тираду, развернулась, взмахнув рыжей косой, и направилась к выходу с кухни, оставляя ошарашенных слуг с фаршем и тестом. — Чего встали, идиоты? — рявкнул шеф, стоило Дракуле скрыться за дверью. — За работу, хозяева ждут пирожки, — он ударил половником по близлежащей кастрюле.

***

Эйвери привстала на локтях. Сонный рассудок ещё не до конца улавливал смысл слов мужа, поэтому и смотрела она на него оценивающим взглядом, каким смотрят, когда не расслышали слово, но попросить собеседника повторить не могут и всеми силами намекают сидящему напротив слепому идиоту, что он говорит настолько тихо, что даже летучая мышь его не услышит. — Ещё раз, — но она была не из тех, кто ждёт пока тонкий намёк дойдёт до глупца, которому предстоит читать и читать саркастическую книжку с соответствующим названием. — Я говорю, — с хрипотцой промямлил Деннис, кашлянул в кулак. Рёбра ударились о кожу, отдавшись тупой болью. — Надо бы его под опеку взять, — придал он голосу пусть и немного, но твёрдости, которая, несмотря на все тщетные попытки Денниса оставаться непреклонным пред горем, окатившим его и его семью настолько неожиданно, будто проходишь мимо хулиганов, которые ни с того, ни с сего начинают кидать в тебя камни, покинула его, вырвав последнее слово слишком грустно. Эйвери отвернулась. Прикусила губу. Хулиганы угодили ей в висок, рассекая тонкую кожу, из-под которой сочилась сладкая кровь, стекающая вниз по щеке, оставляя на ней толстый след, которому не суждено было засохнуть. Беспризорники закидывали её всеми валяющимися под ногами камнями, не давая даже мизерной возможности уйти, убежать, скрыться за соседним домом, отдышаться и пойти дальше на похороны. Слишком много похорон за последние два года она видела. И это даже не Виолер с Лидией, к смертям которых она была морально готова. Нет. Даже если бы к ней пришли с вестью о кончине доктора Розмарова, она бы также сидела в тёмных покоях, отвернувшись от дожидающегося от неё ответа мужа, переваривая только что полученную новость, останавливая кровь, затекающую на этот раз под одежду. Эйвери машинально глянула на воротник тёмной ночной рубашки. Крови не было. Она чёрная. Вот её и не видно. Будь одеяние белое, оно в миг бы стало неприятно-розоватого оттенка. Взять опеку. Она сама недавно ловила себя на этой мысли. Чёрт. Она оказалась материальна, как и всё на этом свете. Опека. Зачем ты тогда о ней думала? Или решила, что всё будет хорошо? Карма твоя за все твои грехи пред Дьяволом — вскрывать трупы тех, кто тебе дорог. Надо будет — будет на твоём столе лежать дочь, сын, внуки. Всех переживёшь. Всех вскроешь. И мужа. И деверя. И золовку, встретившую смерть в объятиях своего трахаря, решившего не просто завязать ей глаза, а одеть на шею ошейник с колючими шипами. Отца. Только не их. Только не свёкров, потому что они переживут и тебя. Падаль живёт очень долго. Наверное, поэтому ты всё ещё жива. Покайся. Прими дар Дьявола, чтоб отмыть все свои грехи. Покайся. Сделай хоть одно благое дело. Покайся. Защити чадо без крова от этих жаждущих крови. Согласись взять над ним опеку. Замени ему мать, которой у него никогда не было, и скажи ему наконец, кто его отец на самом деле. — Я согласна, — не оборачиваясь говорит ему Эйвери. Деннис удивился, но не ответу. А сухостью в её голосе, будто она не пила уже много ночей. — Ты уверена? Если… — Я всё сказала, — она так и не повернулась. Эйвери провела ладонью по лицу, ненамеренно дотронувшись до виска. Рука оказалась перед глазами. В темноте было сложно понять, что такое липкое и противное покоится на её пальцах, но, всмотревшись, она не увидела тёмно-бардового оттенка, убедившись, что хулиганы как были в её больном сознании, так и остались. — Надо сказать об этом Линнет. Она хотела брать над ним опеку. Деннис попытался потянуться, но страх да и боль, накрывшая его с головой от одного простого поднятия рук над собой, сделала так, что он снова лежал ровно, не шелохнувшись. — Скажи ей это, — просит он, кладя ладонь на грудь. Жар от неё уходит вниз под больные рёбра, достигает сердца, на котором сразу же стало легко. Он сам собой, не по своей воле, поворачивает голову в сторону — туда, где сидел на коленях Георгий. — Я выполню твою просьбу, — шепчет Деннис тьме, вращающейся в том месте, где был портал, и становящейся всё более густой. Из середины, которая была тоньше стенок, показался детский пальчик, направленный вверх. — Ну, бабушка! — возмущается хозяин одобрительного знака, когда кто-то позади хулигана строго приказал призраку идти домой. Палец превратился в ладошку, которой братик Вова помахал братику Деннису.

***

Елена проморгалась. — Что? — вырвалось из её уст, которые она даже не смела разомкнуть. Кожа прилипла и теперь отдиралась с неприятной болью, будто кто-то сшил твои губы ниточкой, которая вот-вот, ещё чуть-чуть и должна порваться. Мэвис глянула на мужа, заметив в его взгляде странное спокойствие. Лукас лишь нахмурился, сильнее прижимая к себе Эдуарда. Смотрел мужчина в спину невестки, ожидая её дальнейших действий. Его больше не качало на волнах. Комната не плыла настолько сильно, что ноги едва удерживали вампира, диван стоял ровно, никуда не кренился. Ступни опирались на твёрдый пол, не желающий превращаться в желеподобную субстанцию, вынуждающую тебя балансировать на хлипком канате, натянутым от одного конца сознания к другому под названием «Что будет дальше?» Этот вопрос волновал не только Лоуренса. Мэвис вздохнула, повернула голову на Елену. Нахмурилась, но не зло. С сочувствием, думами. Как же ей не хотелось, чтобы Смитт уходила. «Останься, Лена, я сделаю для тебя и твоего сына всё, — проговаривал внутренний голос, который никак не мог вырваться наружу. — Что пожелаешь». Ей было страшно открывать рот. Женщина пред ней была пусть и робкая, но смелая. Мэвис понимала, что одобрит её побег даже больше, чем желание поддаться на провокацию видения, призрака, али ещё чего-то, что она только что видела, и остаться, так как таким образом Елена сама покажет миру свою слабость и безвольность. А Дракула любила волевых и сильных. Но другая её сторона твердила попытаться уговорить Елену не уходить, жить в отеле, наслаждаясь компанией свёкров, сына и других. Дракула ещё раз вздохнула, стоило Елене обернуться на неё. Лицо было перекошено гримасой ужаса, страха перед неизвестным, пониманием, что она не ошиблась, что Ангельская пыль не плод её фантазий, а реальность. Пугающая, но реальность. Она видела шевеление её сомкнутых губ, видела пробегающую по лицу судорогу. Она думала. Упорно. Долго. Думала, что ей делать, как ей быть дальше. Казалось, что любое слово, вылетевшее из уст верховных вампиров, собьёт Смитт с верного пути, и она безвозвратно потеряет ниточку, за которую цеплялась. Так отчаянно. Цеплялась. Елена по привычке укачивала на руках младенца. «Ради отца. Останься ради отца» — говаривал нежный голос, не смевший уходить из её головы. «Останься. Останься. Останься. Останься, останься, останься!» — скороговоркой пронёсся говор покойника, вызвав в ушах сильнейший рокот, перетекающий в дикий звон колокола, разрушающий всё до предела. В ней рушилось всё. Принципы, устои, порядки, воспитание, характер. Она ломала, нет. Рушила все преграды, которые выстраивала в себе долгие годы. Вырывала свою вторую «Я» из глубин сознания. Показывала своё истинное лицо. Не слабое. Сильное. Только сломленное под гнётом несчастной жизни без матери, смерти любимого отца, жениха, которого она теперь ненавидела также, как и его сына. Надо. Пусть забирают. Ей он не нужен. — Елена, это же твой сын, — недоумевал Георг. Смитт обернулась на дверь. Снова. Опять. Никого не было. Это уже был не призрак. Это был её внутренний голос. Совесть. Разум, говорящий ей закончить уже наконец это безумие. Смыться. Уйти. Не оставлять. Сердце ударялось о грудину. Виски вспотели. Лоб покрылся холодной испариной. Губы, которые так не отрывались друг от друга, слиплись ещё сильнее. Жар наполнял её грудь нестерпимой яростью, смешанной с болью, которую ей доставили они. Смитт ударила по ним прутом. Взгляд был решительный. Не терпящий каких-либо уговоров. «Молчите. Умоляю, молчите» — пищал голос внутри. Они молчали. Смотрели. Ждали. Мэвис вскинула бровь, Лукас нагнул к жене голову, но ничего ей на ухо не зашептал. Весь тот азарт, запал, с которым на него глядела невестка, некогда робкая, наивная девчушка, влюбившаяся в его сына, ходил по лезвию ножа, с которого стекала кровь тысяч, миллионов монстров и людей, коим отрубили головы, коих четвертовали, по его приказу. По приказу его жены. Елена разжала сухие губы, прижала к груди своё счастье. «Не смотри на ребёнка. Только не смотри на него». Она нахмурилась, воспользовавшись всем тем гневом, болью, непониманием, которое копилось в ней. Она смотрела и не робела. Внешне. Внутри ей было страшно. Жар от груди шёл к голове, застилал её пуще дурмана, пуще ароматов сладкой крови из подземелья. Куда? Зачем? Почему? «Иди. Иди. Иди, пока не передумала. Назад дороги не будет. Сделай этот выбор сейчас. Раз и навсегда». Прими взрослое решение. Елена тяжело задышала, так и не сводя грозного вида со свёкров. Она развернулась и уверенно, пока позволял запал, пока она не передумала, пока они ей не крикнули вслед, ушла. Ушла из отеля, ушла от верхушки, ушла навсегда. Мэвис и Лукас проводили невестку. Молча. Никто не смел сказать и слова. Они грустно переглянулись. — Бабушка, дедушка, а чего вы такие? — поправил очки Эдуард, который до сих пор прижимался к Лукасу, глядя на деда снизу вверх. Вампир опустил взгляд на вампирёнка. Такой светлый, такой добрый. Такой. Невинный. Лукас снова ощутил на глазах слёзы. Он порывисто отвернулся от внука, встал с дивана, вынудив Эдика чуть ли не упасть. Мальчик выставил руки в разные стороны, удержал равновесие, провожая Лоуренса непонимающими глазами до двери в спальню. Вампир закрыл за собой дверь. Прижался к ней спиной, поднимая глаза к потолку. Ноги не держали. Лукас опускался по деревянной поверхности на корточки, закрывая лицо руками. Его тихие слёзы были слышны только ему. Он не хотел, чтобы Эдуард видел их. Он — убийца. Детоубийца. Который недостоин того, чтобы растить внука от почившего сына. Слёзы лились из когда-то его вечно весёлых глаз. Он помнил, как любил шутить. Пошло. По-чёрному. По-детски наивно. Помнил, как старался шутками отодвинуть от себя страх, скрыть боязнь смерти, но не своей. Когда он приехал. Когда Лукас понял, что Данька повзрослел, что женится, мужчина понял, что он недостоин иметь такого сына. Он убил невиновного. Какая к чёрту разница, кто он? Демократ или выступающий за Совет? Он его сын. Лукас не уберёг собственного сына. Забыл про мальчика, когда впервые стал дедушкой. Вампир снова всхлипнул, прикрывая рот одной рукой. Слёзы обжигали его лицо, терялись в бороде, побелевшей за одни сутки, когда его мальчика не стало. Дед, отец, муж, сын, внук — он был убийца. Убийца. Безжалостный. Казнивший сына, поплатившейся за это смертью другого сына. Он так и сидел на полу. Без сил. Без эмоций. Были только слёзы и горечь от утраты давно ушедших дней, которые Лукас так хотел вернуть. Мэвис проводила мужа взглядом, обхватив Эдуарда, который больше не падал, за плечи. Малыш уткнулся в бабушкин бок, смотрел на Дракулу, хлопая большими глазками, которые становились таковыми при помощи линз. Георгий почти сразу же понял, что его сын имеет проблемы со зрением. Что-то в малыше было не то. Вроде бы ползёт себе по кровати к папе и спотыкается об валяющуюся посередине игрушку. Гоша смотрел, думал, потом мать сказала ему обратиться к Виолеру. Георгий нахмурился, но выполнил просьбу матушки, если это была просьба. Доктор сказал, что Эдик плохо видит и выписал мальчишке очки. Сказать, что Мэвис и Лукас были рады, ничего не сказать. Они наконец смогли отбросить от себя все сомнения и принять ребёнка от безымянной шлюхи, как родного. Да, он и был им родной. — Бабушка, а что с дедушкой? — поправляет очки Эдуард. Голос тихий, любопытный. Мэвис не оборачивается на мальчика. Она смотрит на дверь. Но на какую? На ту, за которой только что скрылась её невестка с внуком или на ту, за которой сейчас тихо плачет муж, наивно полагая, что она его не слышит. Слёзы сами по себе выступили на глазах, но Мэвис смахнула их одним резким движением, снова чуть не уронив Эдуарда, вовремя увернувшегося от острого локтя женщины. — Бабушка, — уже более нервно, с претензией к внезапно появившемуся из ниоткуда плохому настроению, возмущается вампирёнок. — Чего вы такие странные? — и снова очки. Перенял от папы. Мэвис повернула на него голову, грустно улыбнулась, вспоминая слова внука, которые он произнёс, пока здесь была Елена. — Так, что ты там говорил про Бран? — улыбка стала шире, Мэвис удалось отпустить, на время, уход Смитт. Она всё сделала правильно. Это её жизнь, её ребёнок. Кто Дракула и Лоуренс такие, чтобы решать, где и с кем жить взрослой женщине? Решила, значит решила. Передумает. Назад дороги уже не будет. Раньше надо было осознавать свои поступки. — Тётя Линнет звонила. — Эдик опустил глаза в пол, покачал ногой, намеренно задевая шерсть Бобика, которому семейные разборки малость надоели, и он решил просто прилечь под диваном, постаравшись отключить и слух. Но какие-то обрывки долетали и до него. Особенно, тихие всхлипывания хозяина. Бобик шевелил ушами, пытаясь отвернуть их от двери. Собачье сердце, преданней которого ты на планете не найдёшь, не выдерживало плача того, с кем он ездил на тренировки, того, кто всегда давал ему вкусняшку со стола, того, кто трепал его по голове, приговаривая «Хороший пёс». Бобик не знал значения звука «Хороший пёс», но он чувствовал, что обращается Лукас именно к нему. «Бобик» — крикнет вампир, и Бобик, бросив все дела мчится во весь опор к хозяину, запрыгивает на него, кладя лапы на плечи, высовывает язык, наслаждаясь лёгким почёсыванием за ушком. Любит, доверяет, не предаёт. Бобик приподнял морду, посмотрел на Мэвис. Собачья чуйка подсказывала ему, что совсем скоро плакать будет и она. Только не из-за Елены. — Зачем звонила? — Мэвис нагнулась ко псу, погладила его по голове, тот слегка завилял хвостом, не выдержал и поднялся на лапы, подходя к хозяйке ещё ближе, позволяя ей гладить его всего, даже не вытягивая далеко руку. — Не знаю, — еле сдержался от повышения тона малыш. Почему бабушка и дедушка по сто раз его переспрашивают? — Вот научусь писать, буду только записками с вами общаться, — сказал он, задрав нос кверху. Мэвис засмеялась, убрала руку от Бобика и провела ею по кудрям внука. — Не обижайся, — ласково говаривала она. — Мы просто уже немолодые… — Старые, — перебил её Эдик, улыбнувшись и забывая про свои обиды. — Немолодые, — поправила его бабушка. — Старые у нас Лидия и Виолер, — она приподняла уголки губ ещё выше. Эдуард задёргался, пытаясь сдержать свой смех, но не получилось. Дракулёнок повалился на спину, хватаясь за живот и заливаясь искренним детским смехом, наполняющим всю комнату, разряжающим воздух. Лукас открыл дверь. Улыбнулся. — Чего смеёшься, мальчик мой? — присаживается он рядом с супругой, наклоняясь к Эдуарду. — Бабушка насмешила, — сквозь смех и слёзы, слёзы радости, произносит Эдуард. Лукас обернулся на супругу. Она тоже была счастлива видеть радостного внука. Мэвис отвернулась от мужчин к телефону, принялась набирать номер Брана. Улыбка с её лица не спешила сходить. Протяжные гудки длились относительно недолго. Кто-то снял трубку. — Тихо, — шепнула Дракула мужу и внуку, весело о чём-то переговаривающихся. — Я слушаю, — придала голосу стали, но радость на лице так и сидела. Лукас наклонился к жене, случайно пощекотав её щёку бородой, стал подслушивать. Но узнать, кто был на том конце провода не удалось. — Хорошо зови, — с неким беспокойством, которое снова не смогло пройти мимо Эдуарда, сказала Мэвис собеседнику. Она обернулась к мужу, пожала плечами. — Эйвери сказала, что пусть Линнет скажет, — пояснила она Лукасу, убирая трубку от уха. Мужчина приблизился к жене ещё плотнее. — Да, дочка, говори, — промолвила Мэвис, теряясь при первых же словах Коллинз.