You're awful, I love you!

У Мегуми поджаты губы. Он пересекает кабинет и кладёт на стол Сатору папку. Бумажки могут быть очередным научным исследованием Цукумо, отчётом о поступлениях донорской крови от Сёко, официальным письмом от другого клана. Что угодно. У Мегуми поджаты губы, и это может значить тысячу разных вещей, но по глазам Сатору видит, всё видит. — Произошёл инцидент. — Да? — беззаботно спрашивает Сатору, как будто не замечает сгустившейся над ним тучи. — Какой? Мегуми смотрит на папку, взглядом говоря, что вообще-то Сатору может и сам изучить дело, но всё же произносит: — С деревней в ста километрах от Хаконэ полностью потеряна связь. Данные со спутников подтверждают теорию о том, что замешан вампир. Полиции был отдан приказ ждать. — Это случайно не та деревня, в которой две недели назад Нанами с Итадори и Кугисаки нашли полуживого, замученного людьми мальчика-вампира? — Да, это она. — Хм-м. — Я могу… — начинает Мегуми, впрочем, очевидно не сильно надеясь на успех. — Не надо, я разберусь. Мегуми смотрит тяжело, пристально. Не осуждает, но пытается понять. И хотя ни за что бы не признался, не хочет, чтобы Сатору причинили боль. Для этого, пожалуй, слишком поздно. Ну, зато ребенка Сатору вырастил правильно. Хоть что-то в своей долгой и насыщенной жизни сделал так, как нужно. Или нет, Мегуми ведь такой всегда был. — Оставь серьезные дела для взрослых, — говорит Сатору, чтобы Мегуми обиделся, но перестал переживать. Он не перестанет, конечно, разве что на секунду, которую у него займёт недовольное фырканье. — Мне девяносто девять лет. — Для меня ты навсегда останешься крошечным насупленным вампирёнышем, которого я однажды подобрал. Мегуми закатывает глаза. — Когда ты вернешься, я не буду сидеть с тобой и смотреть мелодрамы, пока ты плачешь. Он будет. Не то чтобы Сатору действительно плакал. То есть плакал, конечно, но совершенно незаметно, даже усиленные органы чувств Мегуми не засекли бы. Сатору кладёт руку на папку, как будто пытается почувствовать знакомое прикосновение через бумажки, в которых страшные преступления описаны сухим, протокольным языком. — Я сегодня поеду к Цукумо-сан, она просила помочь с исследованиями. — Угу, — рассеянно отвечает Сатору. Они в своих научных изысканиях как будто бы на финишной прямой, но его сейчас это заботит меньше всего. Мегуми — умный парень, и Цукумо повезло, что он соглашается помогать. Точнее, не парень — вполне себе мужчина, как он сам не устаёт напоминать. Иногда Сатору сложно смириться с тем, что перед ним уже не вечно недовольный и ёршистый, но такой смелый мальчик, а знаменитый Мастер Теней клана Годжо. Окинув Сатору тревожным взглядом в последний раз, Мегуми уходит и оставляет его наедине с собственными мыслями. Можно было бы организовать подобие внутреннего диалога с ангелом и демоном на плечах, но Сатору не привык себя обманывать насчёт собственных помыслов и желаний. Он всё решил и сделал это уже очень давно. Обманывается Сатору только в одном, но от этого он пока не готов отказаться. Надежда — глупое чувство.

***

В кожаной почтовой сумке у Сатору лежит полный набор: несколько кольев, пистолет с серебряными пулями, запасной магазин на случай, если… На случай, который не произойдёт. Это знает Сатору, это знал Мегуми, который сумку собирал. Притворство не помогает вернуть чувство нормальности, но спасает от нужды происходящее обсуждать. Мегуми собрал, Сатору взял с собой. Что тут обсуждать? А то, что колья останутся неиспользованными, а магазины полностью заряженными? Ну, Сатору сильнее и быстрее, но его можно отвлечь, запутать, перехитрить. Разве не так? Не станет же кто-то вслух сомневаться в его словах. А если и станет, то Сатору улыбнётся ярко и угрожающе, скажет пару ласковых, и заткнутся все, кто хотя бы подумать успел что-то лишнее. Возможно, стоит пару раз выстрелить в воздух, чтобы хотя бы сделать вид, будто ему не наплевать. И дело в том, что ему правда не наплевать, но его эмпатии к другому виду недостаточно, чтобы положить убийствам конец раз и навсегда. Когда-то он считал, что людская слабость — это порок, но теперь он так не думает. Тот, кто научил его состраданию, заставляет снова и снова усомниться во всех идеалах. Несмотря на свою силу, несмотря на свою власть и свои деньги, Сатору по-прежнему чувствует себя догоняющим. Даже сейчас он гонится следом, бежит на зов, как верный пёс, выглядывает с заднего сидения и жадно всматривается в спидометр, нытьём и угрозами подначивая Идзити втопить педаль газа в пол. Идзити ускоряется, нервно закусывая губу. Если Сатору переживёт любую аварию, не поморщившись, сам Идзити может пострадать серьёзно. Не смертельно, но неприятно. Такие, как он, боятся боли, но ещё больше — гнева того, кто сильнее. Машина останавливается у блокпоста. Дальше Сатору придется идти пешком, будет время подумать о своём поведении. Не то чтобы он мало об этом думал последние девяносто лет. И не то чтобы надумал что-то особенно умное. Едва он ступает на землю, луч от налобного фонарика кого-то из оцепления неприятно бьёт по глазам. Точно, люди не видят в темноте. Иногда из головы выветриваются ненужные знания о том, что они могут или не могут. Сатору пытается шутить, но военные встречают его юмор без энтузиазма. Он мог бы заставить их посмеяться, но для подобной мелочности не время и не место. Они выполняют свою работу и не забывают ни на миг, что в любую минуту к ним могут незаметно подкрасться со спины и свернуть шею. Сатору не знает и не хочет знать, каково быть настолько уязвимым даже со своими большими пушками и массивными бронежилетами. Как будто защитная безрукавочка поможет справиться с тем, кто молниеносно двигается и может убить лёгким взмахом красивых рук. Он был уязвим всего лишь раз в жизни, и ему не понравилось. Хуже всего был не страх, не отчаяние, хуже всего было то, в кого он был готов превратиться, чтобы вернуть своё. Мегуми не знает, отказался слушать, что Сатору сделал с его родным отцом, какие вещи говорил, чем угрожал, лишь бы добиться своего, но Сатору помнит и чувствует укол совести каждый раз, когда смотрит своему ребёнку в глаза. Сатору не жалко Тоджи. Разумеется, нет. Даже Сатору никогда не смог бы причинить ему достаточно боли, чтобы искупить боль тех, кто страдал по вине самого успешного охотника на вампиров. У Тоджи не было принципов. Он не убивал исключительно тех, кто вредил людям, он делал всё, за что платили. О, за убийство Сатору ему бы заплатили сказочные деньги, и Тоджи попытался, он почти преуспел — кол пробил сердце. Только тогда Сатору познал границы своего могущества или, что точнее, их отсутствие — вытащил деревяшку из груди, как занозу из пальца, и всадил Тоджи в живот, целясь мимо жизненно важных органов. В ту ночь, когда угрозы были рассыпаны, а запах крови пропитал воздух, Сатору сменил тактику с угроз и шантажа и предлагал деньги, огромные суммы, на них можно было бы не работать никогда больше, но Тоджи скалился, показывая окровавленные зубы, и предлагал этими деньгами подтереться. Это было личное. Между ним и великими вампирскими кланами. К сожалению, для Сатору это тоже было личным, и Тоджи оказался мёртв, не раскрыв ничего, кроме информации о своём сыне. Сатору заключил сделку на крови, которая оказалась обманом, но об этом ни единой секунды не пожалел. Он потерял всё, но обрёл своё Благословение. Копаться в прошлом бессмысленно. Ничего нового он там не отыщет, на сто лет назад для исправления ошибок не вернётся, только душу разбередит в очередной раз. Впрочем, разве не для этого он сюда приехал, не позволив Мегуми решить все вопросы? Он приехал, чтобы сделать самому себе больно и вспомнить, что он ещё может что-то чувствовать. Гравий хрустит под ногами, и в мёртвой тишине этот звук оглушает. Даже цикады не поют, настолько вся жизнь уничтожена на этом кусочке земли. Сатору может оказаться на месте за секунду, но он должен своими глазами увидеть всё, что здесь случилось. Прочувствовать каждый камешек под подошвами. Добравшись до первых трупов, Сатору мгновенно чувствует столько всего, что его начинает мутить. Не от запаха, который уже начал витать в прогретом летнем воздухе, не от того, насколько безжалостно с этими людьми обошлись, ломая и разрывая тела безо всякого уважения к покойным. Сатору дурно от того, насколько всё это бессмысленно. Это не убийства, на которые пошли от голода. Не издевательства, на которые обрекли людей ради своего кровожадного удовольствия. Можно подумать, что это месть за то, как местные обошлись с маленьким вампиром, но не это главное. Важнее то, что это преступления, совершенные от безнаказанности. И безнаказанность эту обеспечивает сам Сатору уже которое десятилетие. Он виноват не меньше, чем если бы это его руки сворачивали шеи, а его зубы разрывали горла. Столько крови растрачено впустую. Ею пропитана земля, и Сатору инстинктивно морщится от такого расточительства. Некоторые юные вампиры годами перебиваются мелкими животными, прежде чем попасть в сообщество и получить помощь, а кто-то разбрасывается свежей человеческой кровью направо и налево. Это большая деревня. Точнее, была большой деревней, пока по дурной прихоти её не обглодали до самых костей. Сатору проходит мимо ухоженных домов и хочет сопереживать оставившим их навсегда людям, но может думать лишь о том, как будет решать организационные вопросы. Скрыть от общественности исчезновение целой деревни непростое дело. Не то чтобы у Сатору нет в этом опыта. К сожалению, опыта у него слишком много. В кармане вибрирует телефон. Сатору мельком смотрит на сообщение: прикреплённые файлы с именем «Норитоши Камо» сулят интересный вечер. Это важно, но потерпит несколько часов. Откровенно говоря, когда он давал Цукумо доступ в библиотеку клана, он не ожидал, что она найдёт там что-то, чего он не видел тысячу раз. Видимо, он ошибался. Она всегда была упорной в своих исследованиях. Потом, потом. Вечер, который его ждёт, тоже можно назвать интересным в некотором смысле. Сатору, правда, предпочёл бы другие декорации, но правила игры задаёт не он. Собственно, он даже саму игру не выбирает, он просто приходит с пустыми руками и надеется непонятно на что. Подходя ближе, Сатору чувствует знакомое присутствие. Когда-то этот запах означал, что всё хорошо, когда-то этот запах ощущался как дом, но было это так давно, что кажется, будто и не с ним, а с кем-то другим. Сейчас этот аромат вызывает только нездоровое предвкушение, маниакальный восторг от того, что должно причинять лишь боль. След приводит к скромному храму. Конечно, куда же ещё? Святые места обычно недоступны для тех, кто проклят жаждой крови с рождения, но к оставленным и заброшенным храмам это не относится. Столько правил, столько ограничений. Стоят ли они вечной жизни, которая некоторыми ощущается вовсе не как дар? И ведь все эти условности с серебром, осиной, солнечным светом и религиозными символами были неизвестны первым вампирам. Единственной их слабостью был голод, но после рождения Двуликого всё изменилось. Он был столь ненасытен, столь безжалостен, что все шаманы того времени собрались и прокляли вампиров на веки вечные. На Двуликого, впрочем, это не сработало, да и на самого Сатору работало через раз, как показал неприятный, но не смертельный опыт с колом в сердце. Как всегда, страдали невиновные. Мегуми, который не смог прийти на свадьбу сестры. Итадори, который не присутствовал на похоронах деда в ясный солнечный день. Кугисаки, у которой на запястье остался ожог от серебряного браслета, подаренного её первым мальчиком. А храм весьма мил — домашний и уютный, люди о нём заботились, холили его и лелеяли. Больше тут никто не помолится. И, как будто этого мало, священное место совсем скоро окажется осквернено самым банальным образом. Боги эту землю покинули, когда на неё с нечеловеческой грацией ступила нога самого смертоносного вампира за последнюю сотню лет. От выпитой всласть крови запах ощущается плотнее, слаще, насыщеннее, чем обычно. Сатору едва удерживается от того, чтобы не мазнуть языком по воздуху и лизнуть пустоту. Его ведёт и плавит. Так не должно быть, он специально выпил достаточно крови перед поездкой, чтобы не было ни малейшего искушения. Однако это жажда другого характера — не вампира, а брошенного любовника. Сатору прикрывает глаза и сжимает пальцами ручку почтовой сумки. Обычно его сложно обвинить в нерешительности, но за столько десятилетий он так и не привык к зрелищу, которое его ждёт. Он всё ещё надеется увидеть однажды что-то другое, кого-то другого. Того, кого он знал лучше, чем себя самого. Надежда — глупое чувство, верно? Для того, кто пережил столько эпох, надежда — чувство позорное. Хорошо, что стыд для Сатору — нечто совершенно неведомое. Ему не стыдно, он будет верить и надеяться столько, сколько будет жив. В храме царит полутьма, а благовония источают аромат, который почти перебивает запах крови. Пахнет остро, горячо и удушающе. Щедрые подношения заставляют Сатору поморщиться — они не помогли людям, которые принесли их на алтарь своим богам. Вполне возможно, что им морочили голову перед тем, как убить. Играли как кошка с мышкой, заставляя поверить в божественную сущность того, кто принёс на их землю страшную смерть. — Сатору… Я ждал. Этот голос… Этим голосом ему клялись в любви, отчитывали за выходки, звали в постель после тяжёлой ночи, успокаивали после нервных встреч со Старейшинами. Сатору так и не привык к тому, как голос Сугуру звучит теперь — приторно-сладко, всегда чуть насмешливо, фальшиво и томно. — Мог просто позвонить. Они никогда не обменивались номерами, но найти контакты друг друга не составило бы труда, при желании, конечно же. — Ну и где в этом веселье? Веселье по мнению Сугуру — это залить мир кровью, чтобы привлечь его внимание. Где-то в глубине души, которой по мнению средневековых сказочников у вампиров нет, это льстит, заводит даже, но на самом деле это больно и горько. Как и всё между ними — горячо настолько, что прожигает дыру в груди. На щеках Сугуру горит неестественный, яркий румянец — крови было выпито вдоволь. Сатору не может не думать о том, что если сейчас прикоснуться, то кожа будет тёплой. Он обязательно коснётся, в этом он себя не обманывает. Длинные волосы шёлковой рекой спускаются по плечу до пояса, по ним невозможно хочется провести рукой. На Сугуру монашеские одежды, то есть действительно изображал вредного божка. Или не вредного, возможно, Сугуру наоборот был слишком любезен к своим почитателям до поры до времени. Глаза горят расплавленным золотом, зовущим и манящим. Между разведённых ног сидит девушка, рот её беспомощно раскрыт, глаза мутные в блаженном делирии. Глядя на её безумное лицо, застывшее в бесконечном счастье, Сатору хотел бы попасть под действие чар Сугуру, чтобы то, что он собирается сделать, не было его выбором. Но это его выбор. Всегда. Раз за разом. Сугуру отводит её спутанные волосы за спину, оголяя кожу на шее, и сверкает безумными глазами, бьёт Сатору взглядом наотмашь. Это похоже на удар хлыста по стылому воздуху, на фонтан крови из разорванного горла. — Угощайся. Я накормил её шоколадом перед тем, как погрузить в транс. Тебе понравится. — Ты прекрасно знаешь, что я не стану. — Какая жалость, — отвечает Сугуру, не начиная спор, и лёгким, стремительным движением сворачивает девушке шею. — А теперь? Не пропадать же добру. — У нас с тобой разные понятия о добре, Сугуру. Труп Сугуру отбрасывает поспешно, брезгливо отряхиваясь, словно он терпел прикосновения к человеческой девушке лишь ради Сатору и его предпочтений. Так и есть, в общем-то, но привыкнуть к взглядам Сугуру сложно даже спустя столько лет. И это действительно больно и горько. А самое горькое заключается в том, что Сатору до сих пор винит себя. До сих пор не может избавиться от мысли, что если бы он успел, если бы каким-то образом заставил Тоджи рассказать, где держат Сугуру, то с его добрым, светлым, драгоценным Сугуру не произошло бы этой страшной перемены. Но на рожденного в древнем вампирском клане Тоджи не действовали чары Сатору, а пытки он воспринимал как лёгкую щекотку. Впервые в жизни Сатору оказался абсолютно беспомощен. Он искал и искал, и искал, был готов перевернуть всю планету, но остался ни с чем. Сугуру спас себя сам, как и всегда, но вернулся другим. Отличие заключалось не только в измождённом и болезненном виде, в криво отрезанных волосах, которые Сатору так обожал, в запавших щеках и посеревших губах. Сатору сразу увидел это во взгляде, в котором больше не осталось тепла. В этом взгляде сначала не осталось ничего, а потом на место этой пустоты пришло безумие. Сперва тихое, а после — взметнувшееся кострищем до небес. Сатору долго предпочитал не замечать перемены, но со временем это стало сложнее: странные идеи, отстранённое поведение, гробовое молчание, пришедшее на смену бесконечным разговорам обо всём и ни о чём. Когда он обнаружил Сугуру с обескровленным трупом, смог только спросить: «Почему?». «Потому что могу», — ответил Сугуру, утирая окровавленные губы тыльной стороной ладони. Тогда ещё не было так распространено донорство, но влиятельные вампиры никогда не испытывали недостатка в тех, кто был готов отдать немного своей крови в обмен на что-то ценное. Сатору же был самым влиятельным вампиром Японии. Что тогда, что сейчас. Он мог обеспечить себя и своих близких кровью в любых объёмах. Убийства были излишни, уже тогда считались пережитком варварского прошлого. До сих пор Сатору до конца не знает, что произошло там, откуда Сугуру удалось сбежать, куда его на заклание привёл Тоджи. Сугуру никогда не рассказывал, что делали с ним, сказал только пустым голосом, что Рико убили, а потом признался, что каждый день из проведенных в этом аду, он слушал её крики. И в какой-то момент начал радоваться им, как символу того, что она ещё жива. Потом крики прекратились. Из вампиров давным-давно сделали страшную сказку, предостережение непослушным детям и своевольным девам, но Рико убили обычные люди. За свою долгую жизнь Сатору видел, как идеи-фикс у людей сменяют друг друга: философский камень, Шамбала, Эльдорадо и Атлантида, одна религия за другой и наконец наука, которая должна была положить конец мракобесию. Тогда мир в очередной раз был увлечён бессмертием. И кто может рассказать о бессмертии больше, чем вампир? Но Рико была особенной даже среди них, за что поплатилась не только она, но и взявшийся её защищать Сугуру. Люди вдоволь наэкспериментировались на обычных вампирах, Рико же была потомком великой Тенген, матери вампиров. Говорили, что в день рождения Тенген на землю упала звезда и так появился первый вампир, но Сатору давно вышел из возраста, в котором прилично верить в сказки, четыреста лет назад примерно. Вампиризм — генетическая особенность, не дар небес и не их же проклятие. Сатору это знает. Это же когда-то знал Сугуру, но то ли предпочёл забыть, то ли посчитал себя умнее всех. Второе ему всегда было очень свойственно. Сугуру встаёт и бесшумно приближается к Сатору, даже многочисленные слои его одежды не шелестят. Сатору позволяет ему оказаться за спиной — он не причинит вреда другому вампиру, если его не спровоцировать. Сатору не собирается… Точнее, собирается, но совсем на другое. Сатору чувствует прикосновение губ к своей шее и руки на плечах, слышит, как Сугуру втягивает носом воздух. От этого звука волоски на коже поднимаются. — С трупом в одном помещении, серьёзно? — говорит он, чтобы скрыть свой ненормальный, идиотский восторг. Форменный мазохизм. Он должен испытывать другие эмоции. Он и испытывал их, пока тянул время и шёл сюда, но стоило Сугуру прикоснуться к нему, испарилась вся рациональность, вся адекватность. За пару секунд Сугуру покидает комнату с телом и возвращает один, вставая на то же место. Его губы над воротником рубашки — обжигающие. — Так лучше? — шепчет он рядом с ухом. — Ты знаешь, как было бы лучше. — Не капризничай, Сатору, тебе же понравится. Я постараюсь. Сатору резко разворачивается и хватает руки, которые только что обнимали его за плечи. В золотых глазах напротив плещется похоть, которую так удобно путать с любовью. Сатору же оптимист, ему положено видеть свет там, где один мрак. Вот он и видит то, что хочет. Человеку от этой хватки было бы больно, но у Сугуру лишь улыбка становится грязнее. — Столько подушек, я смотрю, ты серьёзно подошёл к делу. Какие-то планы на ночь? Я не помешал? — Берегу свои колени, — отвечает Сугуру, пожимая плечами, отвечает так, как будто это самая нормальная вещь на свете, и добавляет: — Давай-ка сюда сумку, тяжело, наверное. — Не доверяешь? — усмехается Сатору. — Для этого есть причины? Без борьбы Сатору отдаёт сумку, потому что если бы он действительно хотел воспользоваться её содержимым, то не стал бы вступать в разговоры. Так было бы проще — не услышав голос, не почувствовав дыхание на коже. Сугуру запускает руку внутрь и открывает рот в притворном изумлении. — Сатору, дорогой, разве с таким набором нужно ходить на свидания? Ох, в двадцать первом веке романтика совсем умерла. — Ну почему же, пистолет никогда не помешает на хорошем свидании. И я бы купил цветов, но боюсь, они мгновенно засохнут в твоём присутствии. Сугуру невинно хлопает ресницами, как будто не понимает, отчего Сатору с ним так груб. От желания схватить его и хорошенько встряхнуть, чтобы наконец увидеть его настоящего, зудят клыки. Сатору сжимает челюсти и отрывисто дышит через нос. Это не помогает. И Сугуру отлично видит его мучения, поэтому опускает сумку на пол и подходит ближе, кладёт руки Сатору на шею. Раньше эти прикосновения могли излечить от любого недуга, теперь же жгут калёным железом. — Я тебя сейчас поцелую, — голос немного хрипит, и от этого у Сатору кровь шумит в голове. — С каких пор тебе нужно разрешение? — С тех самых, когда ты пришёл с четырьмя кольями в сумке. Заставляет подумать, что ты меня совсем-совсем не хочешь. Очень смешно. Сатору сам хватает его за подбородок и жёстко целует. Наигрались. Они же оба знают, чем все эти расшаркивания закончатся. Бесстыдно громкий стон Сугуру теряется в поцелуе, грубом, жадном, долгожданном. Сатору ведёт языком по клыку Сугуру, ранясь по собственной воле. Чувствуя первые капли крови у себя во рту, Сугуру дёргается, дрожит и прижимается крепче в беззащитном, трогательном порыве. Язык в иступлённой поспешности мажет по ране. А потом ещё раз и ещё. Оторвавшись с мучительным стоном, Сугуру запрокидывает голову, и Сатору целует его шею, оставляя кровавые отпечатки. У Сугуру подгибаются колени, и Сатору усаживает его на подушки, опускаясь следом. Под слоями ткани едва угадывается силуэт тела. Хватит ли терпения снять все эти тряпки? — Раздень меня, — просит Сугуру, облизывая губы. — Хочу почувствовать всё. Значит, решено. Разве может Сатору отказать? Он снимает одежду медленно, наслаждаясь каждым слоем и мучая Сугуру, который извивается от желания почувствовать прикосновения голой кожей. Что же, сам виноват, не нужно было так наряжаться. Отдельное удовольствие — неспешно развязывать сандалии, стягивать безупречно чистые таби, на которых не налипло ни капли крови во всём этом жутком смертоубийстве, поцеловать щиколотку, конечно, потому что как можно удержаться. И потереться пахом о другую ногу, потому что терпеть больше невозможно. Ни на секунду при этом не разрывая зрительного контакта. У Сугуру красивое тело, но самое привлекательное — то, как он не стесняется наготы и прекрасно осведомлён о впечатлении, которое производит. Сатору знает, что смотрит жадно, видит это по тому, как взгляд напротив зажигается особым самодовольством, как губы изгибаются в довольной улыбке. Когда все одежды сняты, Сугуру вальяжно укладывается на подушки и поправляет волосы, перебрасывая их через плечо. Сатору хочет упасть в них лицом и забыть обо всём, вдыхая запах, который сводит его с ума даже спустя столько времени. У Сугуру уже стоит, и это приятно гладит самолюбие. Он проводит рукой по своей испачканной кровью шее, а потом уводит ладонь ниже, приглашая присоединиться. Сатору не может решить, сначала раздеться или наброситься на него так. Сугуру дразняще доходит рукой до низа живота, и Сатору не выдерживает, перехватывает руку и касается сам. Член в его руке дёргается. Сугуру прикусывает губу, не переставая ухмыляться. С жадностью вампира, который неделю не пил кровь, Сатору подбирается ближе, садится на колени. И ему действительно кажется, что Сугуру использовал на нём свои чары, что естественно невозможно. — Сатору, я не дам себя трахнуть, если ты не разденешься, — шепчет Сугуру ему в ухо, задевая верхнюю пуговицу на рубашке. — Кстати, у тебя там в твоей сумочке смазки не завалялось? Очень бы пригодилось. — Я не сам её собирал, поэтому — нет. В следующий раз передам пожелание. — Хм-м, а что, кто-то о нас не знает? То, с какой небрежностью Сугуру это говорит, поджигает ярость как спичка сухую траву. Он относится к этому так, как будто это не трагедия, а обычные встречи для траха двух бывших. Это они и есть, но… Сатору толкает его, и Сугуру хохочет, падая спиной на подушки. — Не злись, не злись, я предусмотрительный, в отличие от тебя. Для «не злись», пожалуй, поздновато лет на девяносто, но Сатору не будет на этом зацикливаться. Вместо этого он разувается, быстро снимает рубашку, расстёгивает брюки, стягивает их и скидывает следом за ними трусы. Сугуру за это время достаёт тюбик со смазкой. То, что он пришёл убивать всех этих людей со смазкой в кармане, кажется особо нелепым и социопатичным. Впрочем, Сатору ненамного лучше — он тоже сюда шёл не за задушевными разговорам. — Как ты хочешь? — спрашивает Сугуру со странной нежностью, так похожей на искреннюю. Сатору не хочет так, как он хочет. Потому что подчинившись своим желаниям, он оближет Сугуру с ног до головы, заставляя извиваться и умолять о большем, напоит своей кровью до экстаза и отсосёт, когда Сугуру будет на грани помешательства. После оргазма заставит смеяться над всеми хорошими и плохими шутками, которые накопил за два года, что они не виделись, а потом уйдёт. Это ведь наказание, правда? Правда, поэтому ему самому кончать не положено. Вместо этого Сатору не грубо, но настойчиво переворачивает Сугуру на живот — тоже сойдёт за наказание. Тот слушается, не сопротивляется. Лопатки сходятся на сильной и широкой спине, Сатору проводит по ним ладонью, наслаждаясь теплом, которого нет в его собственных руках. Он позволяет себе момент слабости и оставляет лёгкий поцелуй между лопатками. Сугуру ведёт плечами и отклоняет голову направо. Надо ускориться, а то Сатору уже чувствует, как плывёт его решительность. Открыв смазку, он выдавливает её себе на пальцы и чуть размазывает. Чувствуя пальцы у входа, Сугуру никак не реагирует — не сжимается, не стонет, не дрожит. Сатору легко пропихивает сразу два пальца внутрь, и по-прежнему не встречает особой реакции. Готовился, значит. Не доверяет? Сомневается, что Сатору его хорошо растянет? Даже оскорбительно как-то. — Нормально? — М-м. — Что, язык проглотил? Сугуру не отвечает и подаётся, насаживается на пальцы сильнее. Сатору гладит его по бедру свободной рукой, прежде чем слегка надавить на простату. Звук, который Сугуру издаёт, совершенно нелепый и жалобный, как будто он не страшный убийца, а невинный юноша в свой первый раз. Он утыкается лбом в сложенные на полу руки и раскрывается ещё сильнее. Волосы в беспорядке чёрными змеями извиваются по его рукам, по подушкам. Молчание раздражает, но нарушать его первым Сатору не собирается. Он оставляет укус на ягодице, но не пускает кровь, Сугуру по-прежнему молчит. Подозрительно. О чём он думает? Что-то планирует? Если так, то ничего хорошего это значить не может. Впрочем, думать во время секса — последнее дело, поэтому Сатору вставляет уже три пальца и наблюдает, как напрягаются плечи и перекатываются мышцы на спине. Прятать такое тело под монашескими одеждами — вот настоящее богохульство. — Готов? Сугуру усмехается как будто бы горько. Что-то не так. Сатору вынимает пальцы и пытается его перевернуть, чтобы посмотреть в лицо, но Сугуру сопротивляется, расставляет ноги шире и говорит: — Давай уже. И отказать Сатору по-прежнему не может. Два года… Два года он этого не чувствовал. Сатору зажмуривается и растворяется в ощущениях. Спустя пару толчков Сугуру оживает, начинает двигаться в такт, выгибаться в пояснице. Боже, какая картина — у Сатору искры из глаз. Сугуру не трогает себя, только стонет и подаётся назад на все движения Сатору, поэтому Сатору нагибается и берёт всё в свои руки. Сугуру ещё сильнее зарывается лбом в подушку и мычит, словно пытается себя сдерживать. Вряд ли их кто-то услышит. Разве что Идзити, но он сделает вид, что ничего не знает. Не убирая правую руку с его члена, Сатору подносит левую к губам Сугуру и проталкивает в рот. Сугуру всё понимает и кусает, пуская струйку крови по запястью. Слизывает, мажет языком по всей ладони, обсасывает, сжимается на члене и снова мычит в экстазе, недоступном обычному человеческому сексу. Это невероятно хорошо. Уже очень много лет трахаться им удаётся куда лучше, чем разговаривать. Тела знают, как нужно, их тела не болят и не стареют, в отличие от душ, которые хрупки и ненадёжны. Сатору убирает руку с члена Сугуру и поднимается, чтобы насладиться зрелищем на расстоянии. Сугуру лежит лицом в подушку, оставляя на шёлке пятно слюны. Губы яркие и налитые от свежей крови. Замутнённые глаза полуприкрыты — уже не золото, а неосторожно разлитый мёд. Растерял всю свою сектантскую наглость и неприятный апломб. Таким его видеть куда приятнее. Он говорит, хотя почти стонет: — Однажды ты поймёшь, Сатору. Будет поздно, но ты поймешь и вспомнишь ме-е… Или не растерял! Сатору наматывает копну волос на кулак и тянет на себя, Сугуру замолкает и с протяжным стоном поднимается, вжимаясь лопатками Сатору в грудь. Сатору зажимает прокушенной ладонью его рот, чувствуя, как слюни размазываются по руке, как мажет язык по ране, и не отпуская из грубой хватки волосы. — Заткнись, — говорит он и убирает руку от лица. Сугуру инстинктивно тянется за ней. — Я не хочу это слушать в очередной раз. Сугуру отстраняется, выдыхает сквозь зубы, когда член выскальзывает из него, и переворачивается, ложась на спину. Видеть его лицо одновременно великое благословение и нестерпимая мука. — Раньше ты любил разговорчики в постели, — говорит Сугуру, начиная демонстративно водить рукой по своему члену. — Раньше ты говорил о том, как сильно хочешь, чтобы я тебе вставил, а не этот сектантский бред. — Грубо, — ухмыляется Сугуру. — Хочешь, чтобы я был нежным? — спрашивает Сатору, снова входя в него, на этот раз мучительно неспешно. Он может. Он ненавидит себя за то, каким нежным ему хочется быть с Сугуру. Сугуру берёт его ладони в свои и укладывает себе на шею, говоря, что нет, не хочет. Задушить вампира не получится, даже если бы Сатору вдруг захотел. Он бы никогда не захотел и в этом, пожалуй, главная трагедия. Под пальцами пульсируют наполненные свежей кровью вены, Сатору слышит это у себя в голове. Во рту зудит желание выпустить клыки. Хочется зацепить сосуд и пустить бордовые ручейки по коже, а потом слизать всё до капли. Руки сами собой сжимаются, чтобы побороть это желание. Сугуру послушно делает вид, что задыхается: раскрывает рот отчаянно и судорожно, закатывает глаза, напрягается всем телом, сжимается на члене. Сатору резко убирает руки. Он однажды видел Сугуру измученным и полуживым, больше не хочет, даже понарошку. Сугуру смотрит на него вопросительно, испытующе, словно только что не ломал комедию с удушьем, как бы спрашивая: «А что так?». Вместо ответа Сатору толкается в него грубо и резко, касается большим пальцем нижней губы и проталкивает подушечку в рот. Сугуру обхватывает палец губами и не разрывает зрительного контакта. Хочет укусить, но не кусает. Сатору снова зажмуривает глаза и сосредотачивается на теплоте и узости, на том, что чувствует его тело, а не сердце. Не получается, ничего не получается. В фильмах говорят, что сердце у вампиров мертво, но у Сатору оно почему-то живее природы по весне, и оно болит. — Сатору… Он сжимает руки, вдавливая пальцы в крепкие бёдра. Под веками пляшут цветные кляксы, заставляя усомниться в реальности. Он хотел бы проснуться после этого сна и не вспомнить его, забыть вкус кожи Сугуру, запах его волос, его чуть приоткрытые алые губы, готовые к поцелую, манящие темнотой глаза. Забыть навсегда. Он устраивает руки на талии Сугуру и толкается, толкается, и ещё раз, пытаясь отвлечься от того, что скребёт душу. Сугуру словно слышит его мысли, но свою, искажённую, перевёрнутую их версию. Тянет руки, говорит: — Сатору, забудь. Забудь всё. Помни только о том, что я люблю тебя, а ты любишь меня. Как он не понимает, что самое страшное и есть? И да, это именно то, что Сатору не смог забыть, даже лишившись памяти обо всём остальном. — Молчи. Клянусь, я… Он замолкает, потому что не знает, что хотел сказать, но Сугуру не сдаётся. — Поговори со мной. Мне так нравилось, когда ты болтал без умолку. Я так люблю твой голос, когда ты шутишь, когда говоришь серьёзно, когда хочешь меня и когда думаешь свои гениальные мысли. Твои дурацкие идеи, твою пустую болтовню. Пожалуйста, поговори со мной. Посмотри на меня. Сатору тоже нравилось, но он столько говорил, столько просил, столько умолял, что слова закончилось. Он так много говорил, что онемел. Он прижимает Сугуру к себе, держа его одной рукой за задницу, а другой — за шею, и вколачивается с силой, с которой хотел бы раствориться в нём, как будто он может перейти на сверхзвуковую скорость и действительно слить их тела воедино. Не в силах больше бороться с собой, он ведёт носом под ухом Сугуру, умирая от его запаха, и вонзает клыки в открытую шею. Под навалившимся на него тяжёлым телом Сугуру дёргается и резко кончает с протяжным криком. Горячая кровь льётся ему в рот, и на мгновение Сатору кажется, что он сейчас упадёт в обморок от нестерпимого, ослепительного удовольствия. Он не испытывал такого, кажется, целую вечность. Всё куда проще, естественно, никакого обморока, поэтому он тоже поспешно кончает, вылизывая шею Сугуру, зализывая ранки. Какое-то время они так и лежат: Сугуру тяжело и отрывисто дышит через нос, Сатору не может найти в себе сил выйти из него. Потом он всё же отстраняется и ложится рядом. Сатору невесомо касается следов от пальцев на шее Сугуру, проводит по ранкам от клыков. Да, он не мог по-настоящему навредить Сугуру, синяки заживут через пару часов, укус пройдёт за сутки, но это не отменяет, что он потерял себя в какой-то момент. И он, назначенный на роль палача, задаёт вопрос: — Я был не слишком груб? Перед тем как ответить, Сугуру берёт его руки в свои и целует. — Мне бы хотелось, чтобы ты разломал мою грудную клетку и сжал в руке сердце, чтобы ты разорвал зубами шею и искупался в моей крови. Чтобы из моего черепа сделали кубок, и ты бы пил кровь лишь из него одного. — Это не ответ на мой вопрос, хотя и звучит красиво. Ты книги на досуге не пишешь случайно? Мне кажется, женская аудитория будет в восторге от такого. Стал бы известным писателем, и в секте нужды бы не было. Ты подумай. — Ты был не слишком груб, Сатору. И как всегда, как всегда, его ломает от того, как мягко и интимно звучит его имя в устах Сугуру. Он ответно берёт руку Сугуру и прикладывает к щеке. Сугуру улыбается, но печально и немного отстранённо, словно думает о чём-то важном. Неужели он чувствует то же самое? Неужели для него это тоже не игра? Впрочем, это не имеет значения. Сатору встаёт и начинает искать свою одежду. Пока Сатору одевается, Сугуру вытирается, накидывает на себя лишь нижнее кимоно и остаётся возлежать на подушках, периодически трогая свою шею, словно на неё только что надели изысканное колье. Когда Сатору начинает зашнуровывать ботинки, стоя на одном колене, Сугуру бесшумно подходит к нему сзади и обнимает со спины. — Скажи, что любишь меня. — Зачем? Зачем? Ведь он, взявший на себя ответственность охранять хрупкий мир людей, закрывает глаза на ужасающие преступления. Он, законом их общества обязанный Сугуру убить, приходит лишь для того, чтобы проявить свои чувства. Неужели этого недостаточно? Нужны ещё слова? О, у Сатору их всегда было много, жаль он их все уже сказал примерно миллион раз. Без какого-либо результата. — Мне будет приятно, — просто отвечает Сугуру, очерчивая прохладным пальцем ухо Сатору. — Если бы я тебя не любил, ты бы лежал в металлическом гробу на дне океана с осиновым колом в сердце. — Хорошо, что ты меня любишь, — говорит Сугуру и прижимается к спине Сатору грудью. — Я так боюсь воды и замкнутых пространств, кто бы знал. — Да хватит поясничать, ничего ты не боишься, — говорит Сатору и отбрасывает обнимающие его руки. — Должен же кто-то, раз ты больше не хочешь веселить меня. — Сугуру чуть отстраняется и гладит его по голове, как ребёнка. — Какой же ты глупый, Сатору. Кое-чего я всё-таки боюсь. — И чего же? Секущихся волос? Сугуру касается щекой его уха и тихо-тихо произносит: — О, ты всё-таки не разучился шутить, приятно слышать. Хочешь знать, чего я боюсь? Слушай внимательно, дорогой. Я боюсь того, что однажды ты меня всё-таки разлюбишь, конечно же. — Не хочется, значит, на дно океана? Сугуру целует его в макушку и надолго застывает в этой позе. — Без твоей любви я не смогу дышать, осиновый кол не понадобится. — Ты вполне можешь не дышать. Мы сегодня это проверили. — Ну как же, как же. Вот вижу тебя и не могу надышаться. Это действует. Всегда действует. Сатору оборачивается, перехватывает руку Сугуру, целует и валит их обоих на пол. Рассыпает поцелуи по щекам, по шее, по груди. Как полный безумец. Сугуру смеется, отбрасывает волосы, чтобы не мешались, и его расслабленное, счастливое лицо можно спутать с тем лицом, в которое Сатору однажды влюбился. Надежда — глупое чувство, точно. На улице запах трупного разложения бьёт наотмашь. Сугуру всё-таки его заболтал, заставил на какое-то время забыть. Теперь же всё вернулось с удвоенной силой. Ещё неостывшее тело юной девушки рядом с храмом говорит само за себя — это игра для Сугуру, который когда-то убеждал, что человеческая жизнь так коротка, оттого и священна. Возможно, это то лицо, в которое Сатору влюбился. Но не тот человек, не тот вампир. Сатору качает головой и делает первый шаг от храма. Уже совсем скоро ночь сменит утро, поэтому нужно поторопиться, но Сатору хочет пройти путь обратно так же, как он пришёл сюда. Медленно, растирая соль по ранам, чтобы помнить, чем он жертвует, потакая своим страстям. Да, солнечный свет его не убьёт, но доставит дискомфорт. Сатору, как и прочие вампиры, предпочитает ночь. И он снова не отводит взгляда ни от одного изуродованного трупа. Месяц назад Сатору пожаловался Цукумо на скуку, на что та со свойственной ей прямолинейностью ответила: «Уверена, скоро Гето-кун сожрёт какую-нибудь отдалённую деревушку, ты туда по-быстренькому смотаешься, по невероятному стечению обстоятельств не поймаешь его и сразу повеселеешь, как по волшебству». О, как же она была права! Возможно, Сатору действительно будет изображать безудержное веселье, пока хватит сил, но они оба знают, что это лишь спектакль, чтобы убедить самого себя не браться за пистолет с серебряными пулями и не тянуться к каждому осиновому колу. Когда-то исполнить приговор Сугуру отправили именно её, поскольку Сатору посчитали слишком заинтересованным лицом, но Цукумо лишь посмеялась и сказала, что у неё есть куда более важные дела. Тогда палачом всё же назначили Сатору — больше никто бы не справился. Не то чтобы справился он. И дела у неё действительно были куда более важные. Убийство Сугуру могло спасти сотни, а вот её исследования могут помочь вообще всем — как вампирам, которые не будут нуждаться в крови, так и людям, которые перестанут быть жертвами жажды. Они никогда не говорили об этом, но для Мегуми это всегда был не просто научный интерес, не просто любопытство или азарт. Когда Сатору нашёл Мегуми, тот не пил кровь уже много дней и неизвестно, сколько не пил кровь человеческую. Глаза у него были дикие и затуманенные голодом, но стоило только приблизился к его сестре, мальчик оскалился и попытался броситься на Сатору, как будто действительно рассчитывал защитить свою человеческую сестру от взрослого, полного сил вампира. Сатору понятия не имел, как Мегуми держался всё это время, чтобы не впиться Цумики в горло. Потом Мегуми признался, точнее Сатору сам увидел. Он заточил ножку от табуретки (видел в фильме, который смотрел его отец) и жил той мыслью, что если однажды почувствует, что не может удержаться, сделает то, что должен. Сатору надеется, что многому научил Мегуми, но сам Мегуми научил его самому важному. Зло — это всегда выбор. Мегуми сделал свой выбор не совершать зла, когда ему было девять лет и он погибал от голода. Сатору так и не смог решиться. Или скорее, Сатору сделал свой выбор, просто признаться в нём — оставить всякую надежду. Это не трусость — оптимизм. Гравий снова гремит в беззвучной ночи. Сатору поднимает голову, чтобы посмотреть на звёзды, и старается не думать о том, что до сих пор чувствует запах Сугуру. Почему ещё не ушёл, как делал это раньше? Чего ждёт? Это нечестно и инфантильно с его стороны, но он достаёт из кармана телефон. Нечаянно открывает последнее сообщение Цукумо — это кружочек с видео, которое он мельком смотрит без звука: Цукумо салютует бокалом и пытается поцеловать Мегуми в щёку. Тот даже как будто не очень сопротивляется. У Сатору нет сил на радость. Они смогли — это их миг триумфа, не его. Нужно пересилить себя и сдержаться, но Сатору нажимает на последний контакт в журнале вызовов. Сил что-то сказать у него нет, на том конце тоже не произносят ни «Алло», ни «Слушаю», ни «Привет». Раздаётся глубокий вздох, за которым следует уставшее: — Фильм выбираю я. Сатору грустно усмехается, сжимает в ладони ручку от сумки, и его накрывает осознанием. Как он не заметил раньше? Сумка стала легче! Судя по весу, в ней больше нет пистолета. Так вот чего ждёт Сугуру! Он ждёт, пока Сатору уйдёт. Поэтому он просил признаться в любви! Он прощался… В голове бьётся одна мысль — нужно успеть, нужно успеть, пока Сугуру не заметил, что кто-то приблизился. Телефон падает на гравий, Сатору ещё слышит голос Мегуми с нотками тревоги, когда срывается с места. Он взрезает прохладный ночной воздух своим молниеносным движением. Разумеется, он не успевает. Он быстрый, он быстрее всех, но с выстрелом ему не тягаться. Сатору ненавидит Сугуру за этот поступок. И как-то отдельно ненавидит за то, что тот даже падая с простреленной головой, умудрился изящно и красиво улечься на подушки. Бордовое озеро крови продолжает растекаться. И вот это уже совсем не красиво — мозгами Сугуру он всегда предпочитал восхищаться, когда они внутри его головы, а не снаружи. Он опускается на колени рядом с телом. Пульс ещё есть. В попытке вскрыть свою вену зубами Сатору не рассчитывает силы и отгрызает кусок запястья. Неважно, зато кровь хорошо льётся. Сугуру ещё жив, он мечется и стискивает зубы, понимая, что Сатору собирается сделать. Пинает ногой вазу на алтаре, которая разбивается на черепки. Но Сатору сильнее даже при равных условиях, без пули в голове, что уж говорить о текущей ситуации. Он разжимает челюсть, не боясь повредить — ничего, заживёт. Главное — накачать кровью, остальное — потом. Сугуру ослаблен, поэтому челюсти разжимаются достаточно легко, ломать ничего не приходится. Через некоторое время борьбы инстинкты берут верх, и Сугуру сам хватает его руку. Глаза закатываются в болезненном блаженстве. Сатору насладился бы зрелищем, если бы не обстоятельства. В голове начинает звенеть от пережитого стресса. Но самое страшное позади — Сугуру будет жить. Сатору его заставит. Какие бы ни были причины, они найдут выход. Он больше не уйдёт, отвернувшись. Они выйдут отсюда вместе. В храм влетает запыхавшийся Идзити — Мегуми позвонил, значит. — Чем помочь, Годжо-сан? — Тащи сюда столько донорской крови, сколько унесёшь. Быстро! В ожидании Идзити Сатору продолжает кормить Сугуру своей кровью. Тому всё сложнее сопротивляться — кровь другого вампира куда менее питательна, но обладает особыми свойствами, пить её — отдельный кайф. Однако это не значит, что он не пытается. Нет, Сугуру всё ещё сопротивляется: пинается, отбивается, кусается. Постепенно он становится сильнее. Это и хорошо и плохо одновременно — бороться с ним становится сложнее. Рука Сатору начинает заживать, и он раскусывает её по новой. Рубашка его вся в крови, ботинки скользят по залитому кровью татами, низ брючин можно выжимать. Потом возвращается Идзити и неловко, поспешно вываливает перед Сатору пакеты с донорской кровью. Разорвав первый гемакон зубами, Сатору пытается залить кровь Сугуру в рот, удерживая его челюсть, но одной рукой не получается. Всё разбрызгивается. Пол храма выглядит как место преступления. — Да твою ж мать, су-ука!!! Пей давай! Сатору садится на дёргающееся тело верхом, вливает кровь сначала себе в рот, а потом обеими руками размыкает Сугуру челюсти и выливает содержимое своего рта в рот Сугуру. Отвратительно, но что поделать. К тому же у них были и куда более интимные моменты. К четвёртому гемакону Сугуру становится более смирным. — Ублюдок! — выдыхает Сатору, понимая, что самое страшное отступило. Это так сильно напомнило ему первые месяцы после возвращения Сугуру, когда тот умирал от истощения, но отказывался пить человеческую кровь. Они пытались заставить его силой… Как и сейчас. Ужасные воспоминания сами по себе, и ещё ужаснее то, что последовало за этим. Сатору смотрит на своё запястье — рана снова затянулась, но кожа ещё воспалённая. «Мне бы хотелось, чтобы ты разломал мою грудную клетку и сжал в руке сердце, чтобы ты разорвал зубами шею и искупался в моей крови. Чтобы из моего черепа сделали кубок, и ты бы пил кровь лишь из него одного». Это не было актёрством, значит. Сугуру действительно прощался. Сугуру просил признаться ему в любви. В последний раз. И он отказался. Сатору берёт очередной гемакон и выцеживает его до последних капель. В голове чуть проясняется. Сугуру лежит на спине и держит руки на груди как покойник, но активных попыток скончаться не предпринимает. Он весь в крови: залитая одежда, заляпанное лицо и шея, следы ладоней повсюду, разодранные руки, которые заживают медленнее обычного. Волосы спутаны и тоже слипшиеся от крови. Во лбу по-прежнему зияет пулевое отверстие — от серебра останется шрам. Сатору и сам, наверное, выглядит не сильно презентабельнее. Молчит. Ещё час назад его было не заткнуть, а тут вдруг как воды в рот набрал. Что, чёрт возьми, это было вообще? — Ну, что скажешь? — говорит Сатору, перефразируя свой вопрос. — Я просил тебя признаться мне в любви на прощание, а ты вместо этого обозвал меня сукой и ублюдком. Обидно, знаешь ли. Ранит мои чувства. Сатору кидает в него подушкой. Сугуру легко уворачивается и хрипло смеётся. Допустим, «сука» было отвлечённым восклицанием, а вот ублюдка он действительно имел в виду и не отказывается от своих слов. — Если ты хоть пальцем двинешь подозрительно, я тебя вырублю. Понял? А если попробуешь снова эти свои выкрутасы, я буду доставать тебя с того света столько, сколько понадобится. Всё ясно? Вопросы? Сугуру медленно облизывает губы и пытается проморгаться. — Ха, меня заводит, когда ты такой. — Какой? — спрашивает Сатору с раздражением. — Убитый горем и в ярости? — Властный. Категоричный. Сильный. — Я всегда сильный. — Да, но иногда ты пытаешься заставить других об этом забыть, кривляясь и расточая улыбки. — Поздравляю, ты видишь меня насквозь. Можно ближе к делу? Что это было за цирковое представление? — Моя смерть для тебя шутка? — спрашивает Сугуру, и вот теперь это всё же актёрство. — Сугуру, клянусь, если ты сейчас не расскажешь мне, в чём дело… — Что, убьёшь меня? Патроны еще остались, кстати. И кольев у тебя в сумке на четверых меня хватит. Ладно, ладно, прости… Расскажу. Всё очень просто на самом деле. Мне стало невыносимо жить, зная, что я вечность проведу в зависимости от обезьян. Что мне вечность придется мириться с их запахом, с их грязной кровью, с их отвратительными телами. — Можно пить кровь других вампиров, очищенную. Если тебе так приятнее. Да, менее питательно, но жить можно. — Я бы никогда не стал причинять боль своей семье. — Твою мать, Сугуру, какую боль? О чём ты? Переливание крови изобрели еще до того, как у тебя крыша поехала. — Это всё мелочи, Сатору. Самообман. Я был бы вечность зависим от этих ничтожных тварей. — Тогда послушай меня, суицидник недоделанный, у меня есть для тебя новость. — М-м, оскорбления продолжаются… Не то чтобы у меня был выбор, правда? — О, ты наконец-то понял. Да, выбора у тебя нет. Я скажу всё, что собираюсь, а потом мы вместе отсюда выйдем и заживем вечно и счастливо. — Самоуверенности тебе не занимать. — Как и всегда. Совсем отвык от меня, да, милый? — Он треплет Сугуру за грязную и липкую щёку, пока тот вяло отбивается. — Привыкай заново. Хорошо, давай о серьёзном. Что ты знаешь о Кендзяку? — Кендзяку? — переспрашивает Сугуру без особого интереса. — Это тот шаман, который пытался использовать Тенген для опытов? Вроде он хотел делать из обезьян вампиров. Возмутительно. — Верно. А о Норитоши Камо? — О наследнике Камо? Что я должен о нём знать? Обычный парень, насколько я понимаю. Не то чтобы у меня была возможность лично убедиться по понятным причинам. — Я не о нём. О первом Норитоши Камо. — Слушай, Сатору, — говорит Сугуру раздражённо. — Если ты пытаешься заговорить меня, это не очень работает. — Ладно, никаких загадок. Открылись обстоятельства, которые позволяют нам сказать, что Кендзяку и Норитоши Камо — это один и тот же человек. Он использовал ресурсы клана Камо для того, чтобы продолжить свои эксперименты. — Делать из… людей вампиров? — В тот раз он сосредоточился на других исследованиях. Обратных, я бы сказал. Точнее, он искал что-то другое, но открыл именно это. Да, он конченая мразь и неадекватный интриган, но сильный шаман и талантливый учёный. Как ни противно мне в этом признаваться, гениальный даже. Сугуру передёргивает плечами в отвращении. Взгляд его снова прикован к пистолету. Сатору готовится остановить его во второй раз. — Превращать вампиров в обезьян? — Сугуру, никто не говорит о превращении в людей, только о том, чтобы жить без жажды крови. Всё остальное — вечная жизнь, рефлексы, зрение, сила — останется при тебе. — Если это правда, почему об этом не известно всем и каждому? — с сомнением спрашивает Сугуру. Взгляд его всё ещё мечется. — Очень просто. Потому что Кендзяку этого не хотел. Он всегда мечтал быть кукловодом, а вампирами, которые не умирают от жажды, управлять куда сложнее. — Откуда я знаю, что ты меня не обманываешь? — Ниоткуда, но застрелиться ты всегда успеешь, если я вру. Сугуру кривит лицо. — Ты же сказал, что не допустишь этого. — Сказал, но не могу же круглые сутки сидеть у тебя в ногах и сторожить. — Было бы сексуально. — Не сомневаюсь, — усмехается Сатору. Вот такой поворот этого разговора ему нравится. — Мы так обязательно поиграем, если ты прекратишь попытки самоубиться. — Ладно, звучит действительно неплохо, — говорит Сугуру с осторожным энтузиазмом. — Почему ты не сказал мне раньше? — Атмосфера немного не располагала к разговорам о делах, тебе не кажется? — вдруг начинает злиться Сатору. — Откуда я мог знать о том, что ты решишь покончить с собой, лишь бы не быть вампиром?! Когда мы разговаривали в последний раз, ты собирался подчинить всех людей и разводить их как животных. Извини, что не слежу за всеми витками твоего безумия! Сугуру усмехается совершенно неизящно и незагадочно. Сатору бы даже сказал, что не усмехнулся, а хрюкнул. Просто превосходно. Теперь ему весело. — Что смешного? — Ты сейчас уморительно разозлился. — О, ну давай, да, посмейся. Это же не ты час откачивал себя, не зная, получится ли. Улыбка на губах Сугуру пропадает. Осознал, значит, что решил сдаться в войне за секунду до победы. Сатору садится ближе, в очередной раз пачкаясь о разлитую по полу кровь, и проводит рукой по его лицу. — Останется шрам на лбу. Убирая руку, Сатору тыкает его в плечо. — За что? — За то, что такую красоту испортил. — То есть со шрамом ты меня любить не будешь? — И это ты меня дураком назвал? Они отвратительно грязные и помятые, но Сатору целует Сугуру сухими от засохшей крови губами. И это так непохоже на все поцелуи, которые они разделили за последние девяносто лет. Это осторожный поцелуй, ободряющий, говорящий, что вот теперь всё будет хорошо, так как должно. Нужно собираться и выходить из оцепления, но Сугуру очевидно догнало произошедшее, он лежит на подушках, свернувшись, и трясётся. Пусть, главное, чтобы за пистолетом не тянулся больше. Когда Сатору всё же собирается вывести Сугуру из транса и заставить подняться, в храм входит Нанами в своём обычном облачении вампира, который охотится в какой-то важной конторе и слишком прилежно изображает офисного клерка. Складывает зонт. Точно, уже наступил рассвет. На нём костюм с иголочки, без единого пятнышка или складочки, который так контрастирует с мятой и вымазанной кровью одеждой на Сатору и Сугуру. У Нанами идеальная причёска, в то время как у Сугуру липкие и грязные волосы торчат во все стороны, да и сам Сатору должен выглядеть ненамного лучше. Одним своим видом Нанами словно старается устыдить всех вокруг за то, что они не такие безупречные. Сатору на это и так никогда не поддавался, но теперь не поддаётся особенно сильно, потому что он только что не дал одному упрямому суициднику откинуться, может себе позволить не выглядеть как с подиума. Вообще, за эту ночь он как будто постарел сильнее, чем за последние лет пятьдесят. — Меня позвал Идзити, — говорит Нанами, не озаботившись приветствием. — Доброй ночи, Гето-сан. А, нет, это только с Сатору он не поздоровался. Класс. Между грехами в виде безобидных подколов и горой трупов Нанами выбирает второе. Как и все вокруг. Это он ещё Сёко и Хайбаре не позвонил рассказать последние новости. Хотя никто бы не удивился, будь у них всех с Сугуру секретный чат, в котором они кидают фотки бокалов с кровью и смеются над тем, какой Сатору кретин. — Привет, Нанами, — говорит Сугуру, поднимаясь, и на лице его светится искренняя улыбка. Невероятно. Все здесь сговорились против Сатору. Ему вместо такой улыбки достались одни нелепые ужимки. Нанами осматривает комнату: пятно крови на полу, подушки в беспорядке и разбитая ваза, отброшенный пистолет, раскиданные повсюду гемаконы, они двое все в кровище, лицо Сугуру, заляпанное отпечатками рук. Втягивает ноздрями воздух — порох, серебро, кровь… секс. Упс. — Я категорически не хочу знать, что тут произошло. Просто скажите, нужна ли моя помощь. Сатору устало трёт лицо, с которого хлопьями слезает кровь. — Давай-ка ты, Нанами, найдёшь нам тонированную тачку и пригонишь её к блокпосту. Или Идзити попроси, если он не в обмороке. А, ещё мне нужны наручники из серебра. Такие, знаешь, с цепью, которые к ногам ещё крепятся. — Серьёзно? — спрашивает Сугуру, вмиг теряя всё благодушие. — Хочешь вывести меня отсюда в наручниках? Вот теперь это цирк! А потом? Посадишь на цепь у себя в спальне? Губы Нанами сжимаются в тонкую линию. Про спальню он явно ничего не хотел слышать. Если бы у него могла болеть голова, она бы у него точно болела. Возможно, Нанами — первый вампир, у которого разыгралась мигрень. — Это не твои проблемы, Сугуру. Я всё решу, а пока мы должны спокойно выйти из оцепления, чтобы несчастные военные доложили своему начальству, что они прекрасно сработали и цель обезврежена. Лицо Сугуру остаётся недовольным, но в позу возвращается вальяжность и уверенность. — Ладно, так уж и быть, но потом купишь мне золотые браслеты, а то несолидно как-то в моём возрасте серебром светить. — Если ты перестанешь быть упрямым ослом, я куплю тебе самый большой бриллиант на планете, к нему парочку яхт и самолётов. А золотом сверху посыплю. Нанами покашливает. — Что? Нанами, ты можешь идти. — В таком виде вы никуда не пойдёте. Я послал Идзити за одеждой и водой, чтобы отмыться. — Спасибо, Нанами, — говорит Сугуру мягко и благодарно. — Ты как всегда очень предусмотрителен. Сатору закатывает глаза. Потом он понимает, что любезность Сугуру не притворная, что ему действительно нравится Нанами. И глаза от этой мысли закатываются ещё дальше. Может, они пососутся ещё прямо здесь? На место ушедшему по делам Нанами возвращается Идзити со стопкой одежды и канистрой чистой воды. Не стесняясь, Сугуру снимает с себя испачканный наряд и начинает смывать кровавые пятна с лица, шеи и рук. Сатору заставляет себя не пялиться. Прогоняет Идзити, чтобы не глазел на голого Сугуру, и сам раздевается. Стоя в одной штанине, Сатору снова отвлекается на Сугуру, который уже оделся в широкую чёрную футболку и тренировочные штаны, которые сидят низко на бёдрах. — Что? — Да ничего, просто не видел тебя в современной одежде. Думал, что ты такое не носишь. — Ты думал, что я всегда хожу в монашеских тряпках? — Эм, ну да? — говорит Сатору, понимая, что это довольно глупо. — Ты же никогда мне не показывался ни в чём другом. — А ты хотел бы, чтобы я на наши свидания приходил в трениках и худи? — Справедливо. От слов про «наши свидания» Сатору чуть не визжит, как будто ему не четыреста, а четырнадцать. Идзити с Нанами возвращаются уже с наручниками и цепью. Сугуру морщится, глядя на всё это гремящее и блестящее богатство. Если закрепить поверх кофты и штанов, то даже не будет больно. Нечего кривиться. С нерасчёсанными волосами, покрасневшими глазами, с дыркой во лбу, в трениках и худи, а теперь ещё и с кандалами Сугуру выглядит забавно. Не сильно похож на пугающего и соблазнительного главу вампирского культа, но Сатору он таким нравится еще сильнее. Желательно всё же без шрама на лбу и кандалов, конечно, но он не будет смотреть дарёному коню в зубы. — Ну что, нравится? — спрашивает Сугуру, замечая взгляд, и гремит цепью. — Намордник в комплекте не шёл? — Как-нибудь в другой раз. Тебе пойдёт. Нанами уже даже не покашливает и не делает замечания, просто берёт Сугуру под руку и ведёт к выходу, второй рукой легко раскрывая над ними зонт. — Я рад, что вы вернулись, Гето-сан. — Я тоже рад, Нанами, — говорит Сугуру, и это тот самый голос, по которому Сатору так скучал. — Вы идёте, Годжо-сан? — осторожно спрашивает Идзити. Точно, он кое-что забыл, пока они не ушли отсюда. Кое-что, что он должен был сделать три часа назад. — Сугуру? — зовёт Сатору. Сугуру оборачивается. — Да? — Я тебя люблю. Нанами всё-таки вздыхает. Идзити отворачивается. Знали бы они, насколько Сатору всё равно. Потому что Сугуру улыбается. — Это зачем вдруг? — Чтобы сделать тебе приятно. И вот теперь это действительно то лицо, в которое Сатору влюбился. Когда-то триста лет назад. И сейчас — по новой, словно не было ничего: ни убийств, ни слёз, ни долгих лет разлуки. Надежда — самое умное чувство на свете.