You're awful, I love you!

У Сатору болит голова. Точнее, у него не может ничего болеть, поскольку он вампир, сильнейший из всех, но ощущение именно такое — стягивающего обруча вокруг головы. Он сбрасывает звонок и несколько секунд смотрит в стену. — Ну что-о? — томно тянет Сугуру, сладко улыбаясь, как будто не он причина фантомной мигрени Сатору. На нём шикарное полураспахнутое кимоно из тёмно-фиолетового шёлка и никакого белья под этим шёлком. Умопомрачительное зрелище. — Ничего. Если бы ты не хамил всем подряд и не усложнял мне дела всеми доступными тебе способами, я бы давно добился отмены приговора. Улыбка Сугуру не меркнет, наоборот, приобретает особую хищность. — Мне просто не нравится, как они с тобой разговаривают. Как будто у них есть власть над тобой. А власть над тобой есть только у меня, родной. Сатору горько усмехается, но не говорит ничего против. Период отрицания давно пройден. Теперь, когда они снова вместе, Сатору не тратит время на борьбу с самим собой. У него для этого было девяносто очень грустных лет. Это почти забавно, ведь когда-то именно Сугуру выговаривал ему за хамство, неуважение и отвратный лексикон. И вот они поменялись местами. Всего-то спустя почти сотню лет и реки пролитой крови. Взгляд Сугуру смягчается. — Иди сюда. Я сделаю так, чтобы ты забыл все эти мерзкие рожи и их гнусавые голоса. Сатору скидывает пиджак на спинку кресла и направляется к дивану, на котором возлежит Сугуру. Когда обставлял этот кабинет, он даже представить себе не мог, что однажды в этих декорациях окажется расслабленный, соблазнительный Сугуру, зовущий его к себе для разврата. — Придётся постараться. — Ты меня знаешь, я очень старательный. Сатору присаживается на диван и притягивает Сугуру ближе к себе, опуская взгляд на его губы. Сугуру медленно стягивает с него галстук и присасывается к шее, но не кусает, а целует, лижет, утыкается носом. Сатору запрокидывает голову и подставляется. Он уже забыл, почему злился пару минут назад. Сугуру отстраняется и сползает на пол. Смотрит снизу вверх в притворной покорности. — Я так благодарен тебе за всё, что ты для меня делаешь, — говорит Сугуру своим завораживающим голосом, расшнуровывая Сатору туфли, но в глазах его полыхает адское пламя похоти. Покорности там нет ни следа. Благодарности — тоже. Он аккуратно отставляет туфли в сторону и начинает расстегивать ремень. Сатору ему не помогает — смотрит, как загипнотизированный, на руки, играющие с пряжкой. — Ты мог бы быть и чуть более благодарным, Сугуру. Иногда нужно не раскрыть рот, чтобы сделать мне минет, а закрыть его и промолчать. — Слишком сложно. Не путай меня, а то я раскрою свой рот для минета прямо на одной из встреч с твоими замшелыми дедами. Уверен, им понравится представление. Эта мысль одинаково возбуждает и злит. Чтобы кто-то ещё видел Сугуру с красными, блестящими от слюны губами, с поплывшим взглядом и расстрёпанными волосами? Возмутительно. Сатору убил бы их всех, ни секунды не раздумывая. Сатору забирает длинные пряди в кулак, но не дёргает. — Ещё раз скажешь о чём-то подобном, и я… Сугуру невинно хлопает ресницами. — Что, Сатору? Сатору всматривается в его лицо, задерживаясь взглядом на шраме на лбу. Он больше не позволит никому навредить Сугуру: ни кому-то другому, ни ему самому, ни себе. Поэтому угроза действительно пустая. — И я вытрахаю из тебя эти гнусные мысли. — Хм, тогда буду говорить об этом почаще. Лицо у Сугуру совершенно не серьёзное, и Сатору легко смеётся, как будто им снова по семнадцать лет и они придумали какую-то невероятную шалость, которая приведёт в бешенство всех сенсеев и гувернанток. — Ну, помоги мне, — говорит Сугуру, стягивая с Сатору брюки с бельём. Сатору приподнимает бёдра и сразу же чувствует обнажёнными ягодицами кожу дивана, когда Сугуру одним ловким движением снимает штаны до щиколоток. Осторожно высвободив обе ноги, Сугуру складывает брюки и откладывает на подлокотник. Сугуру целует колено и проводит рукой по бедру, заглядывает в глаза, словно ждёт чего-то. Сатору смотрит на него, чувствуя, как сжимается его сердце от любви и от счастья, потому что до сих пор не может до конца поверить, что теперь они могут любить друг друга свободно и по первому зову тела и души. Их медовый месяц всё никак не закончится, к обоюдному удовольствию. Сатору кажется, что он никогда не привыкнет, никогда не станет воспринимать Сугуру как должное после всего, через что они прошли. Речам Сугуру веры нет, но глаза его говорят о том же — это те же глаза, что и сто лет назад, когда Сугуру легко и свободно клялся ему в вечной любви. — Не плачь, Сатору, я обещаю, что не откушу тебе член. — Сугуру скалится, оголяя клыки. — Только если чуть-чуть прикушу. Тебе понравится. Сатору смеётся. — Когда ты стал такой язвой? — Всегда был, просто хорошо скрывался. Он оставляет неглубокий след от укуса на внутренней стороне бедра, и член Сатору твердеет. Сугуру начинает сжимать и поглаживать, отчего Сатору прикрывает глаза и откидывает голову на спинку дивана. Он всё никак не может привыкнуть к этим моментам — спокойным, игривым, почти обыденным. К тому, что любовь больше не борьба и не трагедия, а радость и страсть. Как только Сатору сосредотачивается на приятных ощущениях, Сугуру вонзает клыки ему в бедро — туда, где до этого только игриво прикусил. Глаза Сатору распахиваются, и он громко стонет от неожиданности. Сугуру ускоряет темп, не прекращая ласкать его член, и вонзает зубы глубже. Ощущения очень контрастные, боль и возбуждение, оттого каждое из них кажется ещё интенсивнее. Сугуру поднимает свой одурманенный взгляд на Сатору — губы горят, по подбородку течёт кровь. Сатору хватает его за воротник, поднимает на диван и притягивает к себе, целуя, чувствуя собственную кровь на его языке. Сугуру стонет и жмётся ближе, слизывая кровь обратно, отказываясь делиться. Рука его возвращается на член Сатору, сжимает и гладит так же жадно и поспешно. Сатору держит его лицо в руках и не может насытиться поцелуем, как первым глотком крови. Спустя вечность Сугуру отрывается от губ Сатору и снова сползает на пол, разглядывая своё творение. Сатору вынужден признать — следы зубов и потёки крови на белоснежной коже выглядят красиво, но Сугуру между его ног — всё равно прекраснее, настоящее произведение искусства. Сугуру приникает к ране опять — лижет, прикусывает и утыкается носом, чтобы лучше прочувствовать запах крови. Сатору начинает лениво дрочить себе, разглядывая грязное и ошалевшее от кайфа лицо Сугуру, взгляд у которого абсолютно невменяемый. — Нет ничего вкуснее твоей крови, — произносит он дрожащим голосом и смотрит так, как будто собирается валяться в ногах ради хотя бы лишней капельки. Сатору никогда бы ему не позволил. — Обидно. А как же моя сперма? Сугуру недовольно морщит нос от грубой шутки, немного приходя в себя. Однако он быстро возвращается к делу — руки у него ловкие, быстрые, умелые. Тут уже Сатору чувствует себя поплывшим и неадекватным. Сугуру снова кусает его, теперь другое бедро, и Сатору не может сдержаться очередного стона. Поспешно зализывая рану, Сугуру сам издаёт звук, похожий на всхлип, и убирает руку. Он смотрит на Сатору, и Сатору почти готов кончить от одного этого вида — кимоно спало с одного плеча, волосы рассыпались по груди, в глазах стоят слёзы. И кровь… Всё в его крови. — Иди ко мне. Сугуру поднимается, после чего опускается на диван и начинает дрочить им обоим. Сатору держит его в объятиях и оставляет невесомый поцелуй на шее, даже не думая кусать, хотя ему хочется. Больше всего хочется кончить со вкусом крови Сугуру на языке. — Можно? — спрашивает Сатору. Сугуру усмехается и снова всхлипывает ему в ухо. Его волосы закрывают Сатору обзор, а он в свою очередь готов провести в этой темноте вечность. — Я не спрашивал, — напоминает Сугуру. — А я спрашиваю. — Для тебя — всегда. И больше не медля, Сатору вонзает клыки в подставленную шею. Кровь хлещет ему в рот — тёплая, одновременно сладкая и неуловимо терпкая. Вкус, который он ни с чем не перепутает. Как сказал Сугуру, нет ничего вкуснее крови любимого человека, особенно если это не человек вовсе. Сугуру замирает и обмякает в его руках, и Сатору додрачивает себе сам. Это ярко и стремительно, на грани с чем-то почти болезненным. Сугуру приникает к его мокрым губам в жадном, нуждающемся поцелуе, тяжело дышит и кончает следом, открыв рот и зажмурив глаза. Разница ещё и в том, что в предыдущие встречи им не приходилось за собой убирать. А теперь… Сатору любил этот диван, но с ним, похоже, придётся попрощаться. Они устраиваются в обнимку — Сугуру лежит сверху и снова внимательно смотрит на Сатору. — Ну что, всё ещё болит голова? — Я не говорил, что у меня болит голова. Я сильнейший вампир, у меня не может болеть голова. — Не говорил. Я понял это без слов. Сатору сжимает Сугуру в удушающих объятиях — Ты ведь знаешь, как сильно я тебя люблю? — Ради меня ты перевернулся всё вампирское сообщество. Я догадывался. Плюс ты говоришь об этом примерно по пятнадцать раз на дню. — С этого дня буду говорить по шестнадцать. Сугуру смеётся. — Я буду считать.