Грехопадение

      Последние дни перестали быть просто чередой рабочих часов, короткого сна и редких вылазок за продуктами. Это замечательно, казалось бы. Но не всё так гладко. Теперь они ощущались как затянувшееся истощение. Не физическое, нет, а душевное. Нечто или кто-то медленно, неумолимо проникал в его пространство, в его сознание, размывая границы между реальностью и наваждением. Это началось незаметно, как лёгкий, едва уловимый дискомфорт, но теперь превратилось в постоянное гнетущее присутствие. Оно было везде и нигде одновременно, как фоновый шум, который невозможно игнорировать. Эта усталость была не от недосыпа (хотя и от него тоже), а от непрекращающейся внутренней борьбы, от необходимости постоянно отмахиваться от чего-то невидимого, но настойчивого. Это было похоже на то, как если бы его собственная энергия и жизненные силы медленно перетекали куда-то вовне, оставляя лишь пустую оболочку, наполненную тревогой.       Зеркала. Раньше они были просто частью интерьера, утилитарными предметами, предназначенными для того, чтобы поправить воротник или убедиться, что на лице нет никаких изъянов. Теперь они стали источником его пыток. Всё началось с мелочей. Отражение в ванной комнате иногда казалось чуть вытянутым, как будто его собственное лицо искажалось в кривом зеркале. Или свет падал под таким углом, что тени ложились как-то неправильно, придавая знакомым чертам зловещий вид. Это были те странности, которые легко списать на игру воображения, на особенности освещения. Он пытался убедить себя, что это просто оптические иллюзии, что глаза устали и искажают картинку. Но чем больше он пытался рационализировать, тем сильнее становилось ощущение, что это не ошибка его зрения, а нечто иное.       Потом появились тени. Не просто тени от предметов, а нечто, движущееся по своей задуманной траектории. Краем глаза Шепс ловил быстрое движение за своей спиной в отражении, будто кто-то просто проходил мимо. Каждый раз он резко оборачивался, но за ним была только пустая комната, только привычные стены и мебель. Они скользили по периферии зрения, исчезая, стоило ему только повернуть голову, но оставляя после себя холод по спине и учащённое сердцебиение. Саша начал нервно оглядываться даже тогда, когда рядом не было зеркал, ловя себя на ожидании этого мимолётного движения.       «Это всего лишь игра света и тени», — убеждал он себя, произнося эти слова вслух. Последние недели были насыщенными, сбивающими с толку. Ритуал. Странное ощущение связи. Господи, бред то какой! Он точно сходит с ума. Эта мысль была одновременно пугающей и в какой-то мере облегчающей. Сойти с ума — значит, что всё это лишь плод больного сознания, а не вторжение чего-то нереального и чужого. Это было бы проще принять, чем признать существование того, что бросало вызов всем его представлениям о мире. Он перебирал в уме все возможные логические объяснения: стресс, галлюцинации от переутомления, даже думал, что, может быть, у него утечка и он травится угарным газом. Любое, самое абсурдное рациональное объяснение было предпочтительнее той пугающей иррациональности, с которой он столкнулся.       Рациональные объяснения не помогали. Чувство присутствия усиливалось. Оно стало осязаемым, почти физическим, будто кто-то стоял прямо за его плечом, дышал в затылок, хотя там по-прежнему никого не было. Иногда ему казалось, что он чувствует на своей коже лёгкое дуновение воздуха, как от чьего-то движения совсем рядом. Это было настолько убедительно, что он невольно ёжился и пытался отодвинуться, даже понимая глупость своих действий в пустой комнате.       Порой ему мерещился силуэт, почти как из сна, а иногда это были глаза. Всего на мгновение — быстрый, пронзительный взгляд, пойманный в отражении. Глаза, полные холодного чужого любопытства, прежде чем они бесследно исчезали. Они казались тёмными, как бездны, и в них проскальзывал странный блеск. Они появлялись внезапно, как вспышка, в глубине зеркального стекла или прямо за его собственным отражением, и каждый раз их появление сопровождалось резким скачком страха, который подкатывал к горлу. Они всегда смотрели на него. Похоже на то, как будто он сам стал объектом исследования — подопытным кроликом в чьём-то эксперименте.       Самым страшным было то, что ощущение присутствия не ограничивалось только моментами рядом с зеркалами. Оно стало постоянным. Он чувствовал его, когда сидел за компьютером, когда готовил еду, когда пытался заснуть. Это было давящее, удушающее ощущение. Ему могло казаться, что он слышит тихий шёпот, едва различимый на грани слуха, как будто кто-то говорил с ним из самой толщи воздуха, из-за стены, из-под пола. Он напрягал слух, пытаясь разобрать слова, но шёпот всегда ускользал, оставляя лишь смутное ощущение, что ему пытаются что-то сказать.       Эта неопределённость была хуже всего. Если бы это были явные галлюцинации, он мог бы обратиться к врачу. Если бы это было привидение, он бы знал, с чем имеет дело (хотя и это было бы невероятно). Но это было нечто среднее, нечто, что балансировало на тонкой грани между его внутренним миром и внешней реальностью, постоянно заставляющее его сомневаться в собственном здравомыслии. Это присутствие не было агрессивным напрямую, оно не двигало предметы, не издавало громких звуков. Оно было наблюдающим, подстерегающим, медленно, но верно подтачивающим его уверенность в себе и в окружающем пространстве. Он был пойман в ловушку собственного восприятия.       Паранойя. Он начал проверять замок по нескольку раз перед сном, хотя всегда был уверен, что он закрыт на все обороты. И всё равно, едва отойдя от двери, чувствовал сомнения: а точно ли закрыл? А глазок опустил? И вот он уже снова у двери, щёлкает задвижкой, прислушивается к звукам подъезда.       Осматривал комнату, заглядывал под кровать, в шкафы. Да, нелепо и по-детски; это напоминало страхи из далёкого детства, когда под кроватью могли прятаться чудовища. Но теперь чудовища, казалось, обрели более изощрённую форму. При каждом взгляде в тёмный угол шкафа или под пыльную раму кровати сердце замирало, готовое вот-вот остановиться. Он знал, что там никого нет, но чувство присутствия было настолько сильным, что заставляло действовать вопреки логике. Он ощущал себя абсурдно, стоя на коленях и заглядывая под мебель, но не мог остановиться.       Каждый скрип пола, каждый шорох за окном от ветра или проезжающей машины заставлял его вздрагивать, сердце начинало колотиться как сумасшедшее, отбивая бешеный ритм в висках. Сон стал поверхностным, прерывистым, полным тревожных сновидений, из которых он часто просыпался в холодном поту, с ощущением, что кто-то только что стоял над ним и наблюдал.        Он пытался отвлечься работой, погрузиться в дела. Но даже там, среди людей, это чувство не покидало его. В отражении монитора ему иногда мерещилось движение за спиной: неясное, быстрое, как будто кто-то прошёл мимо или наклонился над его плечом. В стекле витрин — искажённое лицо, мелькнувшее и тут же исчезнувшее, прежде чем он успевал сфокусировать взгляд. Это могло быть его собственное лицо, искажённое углом зрения и освещением, но каждый раз оно казалось чужим, незнакомым, даже злорадным. Его концентрация падала катастрофически. Он совершал ошибки, которые раньше ему были не свойственны.       И словно в ответ на его растущую тревогу, Артём стал появляться в его жизни чаще. Слишком часто. Его появление каждый раз было как ещё одно напоминание о том мире, с которым были связаны все эти странности, о ритуале, который, возможно, стал катализатором происходящего.

***

      В первый раз это было у магазина недалеко от его дома. Саша вышел с пакетом продуктов, погружённый в свои мысли. Мысли эти, как обычно в последнее время, вились вокруг смутного беспокойства. Он был настолько зациклен на этом состоянии, что едва не споткнулся на ровном месте, как вдруг услышал своё имя.       — Александр, — голос Артёма. Этот голос всегда обладал особой, почти гипнотической силой. Он был ровным, спокойным, но в нём всегда присутствовала какая-то особая интонация — властная, знающая, не терпящая возражений и в то же время мягкая, обволакивающая, словно обещающая понимание или... или нечто совсем иное. Интонация, которая заставляла замереть и прислушаться, — столь приятная встреча.       Саша поднял глаза. Святый стоял у входа в магазин, словно вырастая из тени дверного проёма. Одет в простую тёмную одежду, которая, тем не менее, сидела на нём безупречно. Никаких броских деталей, ничего лишнего, только эта сосредоточенная, почти монашеская простота, которая парадоксальным образом привлекала внимание. Очередная улыбка тронула уголки губ его. Эти пронзительные карие глаза изучали его с непривычной интенсивностью.       — Здравствуй, Артём, — Шепс почувствовал мгновенное напряжение в груди. Это была мучительная смесь неловкости и чего-то ещё, не до конца понятого им самим. Чего-то более тревожного. Ощущение, будто его застали врасплох, будто он попался на чём-то, хотя сам не знал, на чём именно, — да, неожиданно.       — И весьма своевременно, — Краснов сделал пару шагов ближе. Он сократил расстояние между ними до уровня, который в любой другой ситуации, с любым другим человеком, был бы совершенно неуместен и вызвал бы немедленное желание отступить. Они оказались слишком близко, в личной зоне друг друга, и это усилило напряжение, заставило Сашу инстинктивно напрячься. — Вы выглядите... немного бледным. Устали?       Его взгляд задержался на лице Александра. Это не был беглый взгляд или вежливое замечание. Это было пристальное, изучающее вглядывание, словно он читал по лицу Саши невидимую книгу. Затем взгляд скользнул ниже, к его шее, к распахнутому вороту пальто. Сейчас зимний воздух был свеж, но не настолько холоден, чтобы кутаться. Но он всё равно невольно поправил воротник, пытаясь закрыться, чувствуя, как под этим всепроникающим взглядом обнажается не только его физическое состояние, но и его внутреннее смятение, его страхи, его, так скажем, изменения.       — Дел много, — солгал шатен. Он отвёл взгляд, не в силах выдержать эту интенсивность. Смотреть в эти глаза было опасно. Они способны поглотить, заглянуть туда, куда вход самому себе был запрещён, куда он боялся смотреть даже в полном одиночестве.       — Бремя жизни, — мягко, почти сочувственно сказал Артём. Он словно подыгрывал Сашиной попытке скрыть правду, но делал это с позиции того, что прекрасно видит ложь. — Но есть и другие тяжести, не так ли? Те, что могут быть связаны с какими-либо переменами, да?       Он видит то, что мучает Александра последнее время. Он говорит о тех вещах, что знать ему не положено. Но как он может о них знать? Как может так точно попадать в самую суть его беспокойства?       — Я не понимаю, о чём вы, — он попытался звучать равнодушно, попытался надеть маску непонимания и отстранённости. Но голос предательски дрогнул, выдавая его потрясение, его страх, его полную незащищённость перед этим человеком. Это было слишком прямое заявление, слишком точное. Отрицать было бессмысленно, но и признаться он не мог.       Священник лишь усмехнулся. Усмешка того, кто владеет информацией, кто видит сквозь все попытки обмана, кто знает, что его слова попали в цель. Он позабавился, зная, что тот лукавит в своей правде, что пытается спрятать очевидное: — Возможно, пока не в полной мере. Но вы явно заметили изменения в себе с тех пор, как наши пути пересеклись. Ощутили их. Я же прав?       Не вопрос — утверждение, не оставляющее возможности для отрицания. И в этот момент, когда старший всё ещё пытался осмыслить его слова и своё собственное смятение, он почувствовал невесомое касание — пальцы Артёма скользнули по его предплечью. По телу прошла дрожь. Резкая, сильная, неконтролируемая. Это была не дрожь от холода зимнего воздуха, нет. Это была реакция на прикосновение, реакция, смешанная из испуга, непонятного влечения и ощущения чужой мощной энергии.       Священник убрал руку так же быстро, как коснулся, словно оставив некий невидимый след. Но ощущение осталось. Будто не к верхнему слою одежды прикоснулся, а к самой коже. После этого, столь же неожиданно, как и появился, Краснов поспешил уйти. Он сделал шаг назад, восстанавливая привычное расстояние.       — Берегите себя, Александр. Мы ещё обязательно с вами поговорим. Обо всём, что вам нужно.       Он кивнул и, развернувшись, быстро зашагал прочь по улице, растворяясь в темноте наступающего вечера. Саша остался стоять у входа в магазин, сжимая пакет с продуктами, который теперь казался невероятно тяжёлым. Его сердце колотилось, а на предплечье сама кожа горела. Он знал. Артём Краснов знал о нём всё.

***

      Через пару дней Шепс зашёл в небольшое кафе, чтобы купить что-нибудь на ужин. Это было одно из тех уютных местечек в переулке, где пахло свежей выпечкой и кофе, куда он обычно заходил, когда не хотелось готовить или просто требовалась небольшая передышка от суеты дня. Городская жизнь давила, а после недавней встречи с Артёмом это давление ощущалось ещё сильнее, приобретая новые тревожные оттенки. Мысли о священнике, о его словах, о его пронзительном взгляде и о том прикосновении не отпускали, вились в голове навязчивым мотивом. Саша пытался их отогнать, сосредоточиться на рутине, но они, как те самые невидимые нити, всё крепче опутывали его сознание.       Он открыл дверь кафе, и звонкий колокольчик над ней оповестил о его приходе. Первое, что он почувствовал, — запах кофе и корицы, второе — ощущение, будто его ждали. Он невольно остановился у порога, оглядываясь. И только потом увидел его. Краснов сидел за столиком у окна, повернувшись вполоборота к стеклу, глядя на прохожих. Свет из окна падал на его профиль, подчёркивая резкие линии.       Артём повернул голову ко входу, будто почувствовав его приход. И снова эта улыбка. Казалось, голубоглазый совсем скоро начнёт её ненавидеть (или всё же любить?).       — Снова вы, Александр, — голос был тихим, но каким-то образом прорезал шум кафе. Он оторвал взгляд от окна и теперь полностью обратился к Саше. — Столь скорая встреча. Судьба, должно быть, хочет, чтобы мы поговорили. Присоединитесь?       Шепс колебался. Часть его кричала: «Беги!». Инстинкт самосохранения был силён. Но другая часть, что боролась с необъяснимым влечением, испытывала любопытство. И возможно, надежду. Надежду на то, что он сможет объяснить ему происходящее. Кто, если не этот человек, казалось, так хорошо осведомлённый о нём, мог дать ответы? Ну, это если он, конечно, не сочтёт его сумасшедшим, когда Саша попытается описать свои ощущения от первого лица.       Он кивнул. Не в его силах сопротивляться этому притяжению, этой обречённости на диалог. Сел напротив. Краснов, не спрашивая, жестом подозвал официанта и заказал ему кофе. Его любимый кофе. Как он узнал? Эта мелочь тоже казалась зловещей. Не просто угадал предпочтения, а будто знал его привычки лучше, чем он сам. Будто наблюдал за ним всю жизнь.       Разговор быстро перешёл к Александру. Артём не говорил о себе, всё его внимание было приковано к собеседнику. Он спрашивал о его жизни, его чувствах. Но это были не обычные вопросы вежливости. Они были цепляющими за живое, заставляющими задуматься, заставляющими вытаскивать из себя то, что тщательно скрыто или подавно забыто. А он всё слушал да слушал. Внимал так, будто каждое слово Шепса было бесценным, будто в каждом его вздохе, в каждой паузе, в каждом даже невысказанном слове содержалась информация жизненной важности. Его взгляд не отрывался от лица старшего, он кивал, иногда издавал тихий, понимающий звук, но не перебивал. Это было непривычно, немного пугающе — такая полная, безраздельная концентрация на нём.       И его комментарии были точными, проникающими в самую суть.       — Вы носите слишком много внутри, Александр. Скрываете свои истинные переживания. Это тяжело. Но вы делаете успехи. Вы стали более открыты. По крайней мере, для меня, — он откашлялся, словно сглаживая последнее, чуть более личное замечание. — Вы не такой, как большинство людей, которых я встречал. В вас есть что-то такое, чего нет в других… глубина, которую не скрыть. Даже если вы пытаетесь. Сила, которая спит, но готова пробудиться. Свет. Очень яркий свет, который привлекает внимание. И далеко не только моё.       Артём говорил о бремени этих изменений, о необходимости найти кого-то, кто поймёт. Говорил об этом в общих чертах, но каждый раз его взгляд возвращался к Саше, тонко намекая на то, что он — тот самый человек. Тот, кто понимает. Тот, кто видит. Его слова были убедительны, даже соблазнительны. Он восхвалял Шепса не за внешние достижения, хотя и о них упоминал пару раз, а за его внутреннюю сущность, за то, кем он был на самом деле. Это создавало ощущение, что он наконец-то нашёл кого-то, кто видит его настоящего, кто ценит не маску, а лицо под ней.       — Вы уникальны, — продолжал священнослужитель, никак не унимаясь, — и ваша уникальность привлекает.       Он сделал паузу, взгляд задержался на руке Александра, лежавшей на столе рядом с чашкой кофе. Затем медленно коснулся её. На этот раз касание было дольше, пальцы легли на его запястье. И снова эта волна внутренней дрожи. Более сильная. Более горячая. Она разошлась по всему телу, вызывая спазм в солнечном сплетении, заставляя сердце колотиться быстрее, чем позволял здравый смысл. Он едва мог дышать. Его тело словно оцепенело, реагируя только на это прикосновение. Он смотрел в глаза Артёма, пытаясь найти там ответы, понять, что происходит, но видел в них только собственный силуэт, видел только собственные помыслы и… желание. Откровенное, сильное желание. Искушение стало не только духовным, не только интеллектуальным, пробуждённое его речами, оно стало и телесным. Краснов, казалось, намеренно создавал ситуации, где они оказывались близко физически. Не только эти «случайные» встречи, но и моменты в церкви после службы. Он мог стоять слишком близко, сокращая дистанцию до минимума, наклоняться, так что Шепс чувствовал его дыхание на своей коже, якобы ненарочно прикасался к нему. В таких моментах между ними возникала невидимая, но ощутимая напряжённость, словно священник играл с огнём, проверяя границы дозволенного. Его движения были мягкими, почти деликатными, но в то же время полными намерения, они словно приглашали вступить с ним в эту игру без слов.       Эти прикосновения не были грубыми или навязчивыми в обычном смысле. Они были тонкими, едва уловимыми для постороннего глаза, но несли в себе слишком много. Слишком много. Они будили в Александре то, что он тщательно подавлял. Влечение. Всепоглощающее, необъяснимое, пугающее влечение к этому человеку. К священнику. К человеку, с которым его связало теперь чересчур многое.

***

      И как бы он ни противился этим чувствам, как бы ни пытался рационализировать их, сводя всё к тому, что Артём просто оказался единственным человеком, с которым он мог говорить более-менее открыто, его не отпускало. Он боролся отчаянно, с каждым днём чувствуя, как эта борьба истощает его. Саша сам прекрасно понимал, что это было неправильно. Этот человек был воплощением всего, что, по крайней мере на первый взгляд, должно было быть чистым, святым, отрешённым от мирских страстей. Его сан, его служение — всё это создавало вокруг него ореол неприкосновенности, духовной чистоты. Но парадокс! Именно от него, от Артёма Краснова, исходила какая-то тёмная и манящая сила, не схожая ни с чем святым.       И чем сильнее он боролся с этим внутренним хаосом, тем навязчивее становились мысли о священнике. Они проникали повсюду: в работу, в сон, в редкие моменты отдыха. Его голос — низкий, бархатный, с этой странной интонацией, которая могла быть одновременно успокаивающей и тревожащей; его взгляд — пронзительный, не оставляющий шанса что-либо скрыть; ощущение его прикосновений — того самого, почти электрического, на руках, на груди, на запястье, которое оставляет после себя не просто след, а ощущение, будто что-то внутри сдвинулось. Всё это преследовало Александра, кружилось в голове нескончаемым вихрем.       Сверх того, усиливалась и паранойя. Чувство, что за ним наблюдают, стало почти невыносимым. Не просто смутное подозрение, а стойкое ощущение чьего-то присутствия рядом. Днём это можно было хоть как-то игнорировать, но вечером или ночью, в тишине, это чувство обострялось до предела.       И именно в эти самые тёмные, самые одинокие моменты, когда он чувствовал себя наиболее уязвимым, его мысли невольно, предательски обращались к кареглазому, к его странной, необъяснимой притягательности. И тогда вслед за этим, как неизбежное следствие этой внутренней разрухи, приходили и экзотического рода фантазии.       Раньше его сексуальные воображения не были сосредоточены на чём-то конкретном. Просмотр первого попавшегося порно в интернете — идеально. Быстро, эффективно, без лишних эмоциональных вложений. Кой смысл вдаваться в определённые жанры или, тем более, вдумываться в сюжеты? Порно в разделе «актуальное» или «популярное» никогда не подводило, обеспечивая нужный результат с минимальными затратами времени и усилий. Вот только смотреть гейское ему не приходилось. Никогда. Даже мысли не возникало заглянуть в такую вкладку. Он не был человеком гомофобным, просто это было не про него.       А теперь всё изменилось. Внезапно и бесповоротно. Все его предпочтения, которые он считал незыблемыми, наполнились Артёмом, образом священника, с которым его связывало что-то запретное. Это должно быть постыдно? В момент возбуждения, когда кровь стучала в висках, а тело отзывалось на каждый образ, на каждое воспоминание о взгляде или прикосновении служителя, это таковым точно не было. Это было мощно, почти эйфорически. А вот после... после, возможно. Это могло казаться отвратительным лишь тогда, когда по руке его уже стекало собственное семя, горячее и липкое, вещественное доказательство его «падения». Чувство опустошения смешивалось с чувством стыда. Но даже и в такие моменты, честно говоря, отвращение это было каким-то странно приятным, захватывающим. Будто он переступил некую черту, запретную и опасную, и сам факт этого переступания был своего рода извращённым удовольствием.       А кому какое дело до его фантазий? Это его личное дело, его внутренний мир, куда никто не имеет права вторгаться, кроме Краснова. Да даже если кому-то и есть дело, то пусть попробуют осудить. Он готов сразу же втащить любому, кто посмеет открыть рот. Да, хватку в этом он ещё не потерял. Ибо кто ему там может что-то предъявлять? Кто вправе судить его за то, что происходит в его голове, в самой интимной части его сознания? Ну, только он сам, конечно. Самый суровый судья сидел внутри, терзая его чувством вины и ощущением неправильности.       Что ж, мы немного отвлеклись. Суть в том, что теперь его разум, помимо воли, рисовал картины, сосредоточенные на Артёме. Он представлял его взгляд — не просто видящий, а раздевающий, проникающий под кожу, заставляющий чувствовать себя полностью обнажённым не только физически, но и душевно. Представлял его прикосновения — нежные или грубые, неважно, главное — несущие эту странную энергию, подчиняющие его. И, конечно, его голос, шепчущий что-то грязное, пошлое, что-то, что совершенно не вязалось с его саном, но что в фантазиях Александра звучало невероятно возбуждающе, как последнее табу, которое вот-вот будет сломлено. Он представлял Артёма не только как объект желания, но и как активного участника, как хищника, который знает о его слабостях, о его желаниях, который играет с ним, наслаждаясь его замешательством.       И в эти самые моменты, когда его разум рисовал самые интимные, самые запретные шедевры мирового искусства, когда он был наиболее погружён в себя, в свои желания, он чётко ловил на себе чьи-то взгляды. В ванной, в спальне. Неважно, где он был. Ощущение постороннего взгляда было там. Может быть, его собственный разум так пытался отогнать новые наваждения, эти неприемлемые фантазии, заставив чувствовать себя на всеобщем обозрении, чтобы стыд остановил поток? Если так, то получалось у него из рук вон плохо. Паранойя и возбуждение, стыд и желание — всё смешалось в один мучительный, изнуряющий клубок.

***

      Прошло ещё несколько дней, каждый из которых ощущался как отдельное мучительное испытание — испытание удержаться в этой жизни. Особенно мучительным это чувство становилось перед отражающими поверхностями. Казалось, что из глубины отражения на него смотрит что-то другое, что-то чужое, или что его собственное отражение искажено и несёт в себе отпечаток этого наблюдателя. Это было до такой степени тревожно, что он начал избегать смотреть в зеркала. Утреннее бритьё превратилось в пытку: он делал это почти вслепую, стараясь не поднимать глаз.       Постепенно избегание переросло в активное действие. Сначала он просто отворачивал зеркала к стене или накидывал на них что-то, чтобы скрыть поверхность. Но чувство не исчезало. Тогда он начал искать что-то более плотное, что могло бы полностью блокировать отражение и, возможно, сам источник этого ощущения. Квартира приобрела вид убежища параноика — тёмного, лишённого блеска и света.       Но даже в этой задрапированной крепости чувство присутствия оставалось. Оно исходило не от зеркал, оно было уже в воздухе. Оно пропитывало стены, висело тяжёлой завесой, давило на грудь, затрудняя дыхание.       И в моменты разгара этого внутреннего ада появлялся Артём. Просто так. Случайно. На улице, когда Саша шёл за продуктами. В парке, где он пытался хоть немного отвлечься. Эти встречи не были похожи на обычные столкновения знакомых. В них всегда было что-то странное, слишком своевременное. Как будто он не просто проходил мимо, а ждал его, знал, где и когда Саша окажется. Это перестало быть совпадением.       Но стоит признать, что присутствие Артёма усиливало не только паранойю, но и то необъяснимое тёмное притяжение, о котором Александр так отчаянно пытался забыть. Его взгляд, его голос, его спокойствие, которое казалось одновременно искренним и зловещим, — всё действовало на Сашу с удвоенной силой в эти моменты. Чувство, что за ним наблюдают, становилось почти невыносимым именно в присутствии Краснова.       Он начал менять свои маршруты, своё расписание — выходить из дома в другое время, выбирать другие улицы, ходить в другие магазины. Но священник всё равно находил его, словно обладал какой-то неведомой способностью предвидеть его действия или, что ещё хуже, влиять на них. Он, как гений математики, просчитывал его путь с ужасающей точностью.

***

      Воздух в «ТехноРае» сегодня был особенно плотным. Не просто спёртый запах пластика, пыли и невысказанных желаний покупателей, нет. Это было нечто другое, что ощущалось глубоко внутри Шепса, нарастало последние несколько дней, набирая всё большую силу. Потолочные светильники мерцали неровно, казалось, что они делают это намеренно, пытаясь вывести из себя. Гул техники превратился в тревожный ропот. Что-то давящее почувствовал Александр, как только переступил порог магазина. Это место, привычное и скучное, вдруг стало ощущаться чужеродным, и его собственное существо пыталось отторгнуть его. Словно кто-то натянул на привычную реальность колючую проволоку, отделяющую его от всего остального, и через неё он чувствовал лишь чужие пристальные взгляды. Они смотрели отовсюду.       Вчера вечером, лёжа в постели, Шепс принял окончательное для себя решение об увольнении. Его время здесь подошло к концу. Он должен уйти. Это было внутреннее требование. Оставаться там Александр больше не мог. Это его уничтожало.       Сегодня — его последний рабочий день. Присутствие стало невыносимым для него и, как он чувствовал, для всего мира людского. Решение было принято. Шепс знал, что его уход принесёт лишь облегчение сотрудникам. Шаги по блестящему полу отдела электроники отдавались эхом. Словно все, даже неживые, объекты наблюдали за ним, отмечая каждый его шаг. Он чувствовал, как воздух вокруг сгущается, как чужие взгляды усиливаются. Они знали, куда он идёт. Они ждали.       Дойдя до двери, голубоглазый остановился. На этот раз не было сомнений — только уверенность, каким бы отчаянием она ни диктовалась. Это был не конец, а переход, шаг, который нужно было сделать. Он постучал. Три чётких стука. Неуверенность осталась позади.       Ответ последовал почти сразу, резкий, как всегда: «Войдите!»       Саша толкнул дверь и зашёл.       Кабинет Константина был оплотом скуки и предсказуемости: стол из тёмного дерева, компьютер, папки с бумагами, два стула, шкаф — ничего, за что можно было бы зацепиться. И сам Константин — крупный аланский мужчина с отросшей щетиной, в безупречно выглаженной рубашке — казался воплощением этой неинтересной реальности. Он выглядел слегка удивлённым, увидев Шепса, стоящего на пороге.       Удушающее присутствие, казалось, вползло следом за ним, свернулось в углу, ожидая. Или оно всегда было здесь, просто стало заметнее?       Начальник сидел за столом — его лицо выражало лишь лёгкое недоумение. Но для Александра это было не просто удивление. В его взгляде, казалось, мелькнуло знание — знание о том, что происходит с Сашей, почему он здесь, кем он на самом деле является в этой искажённой реальности. Или это была лишь паранойя, разъедающая мозг, проецирующая собственные страхи на любое человеческое лицо? Он не знал. Он больше не мог отличить реальность от порождений своего измученного сознания.       — Ты что-то хотел? — голос его был ровным, но улавливалась в нём и настороженность. Или, возможно, это было просто удивление от неожиданного визита.       Саша закрыл за собой дверь, осторожно опускаясь на один из стульев напротив директора.       — Константин, — начал он, стараясь говорить максимально ясно, — я пришёл написать заявление об увольнении по собственному желанию. С сегодняшнего дня, если такой вариант возможен.

***

      Шепс вышел из кабинета. Дверь за спиной тихо прикрылась. Он словно физически ощутил, как с плеч спадает тяжёлый, давящий груз, который он нёс последний месяц из-за этой работы. Соглашение об увольнении было достигнуто по взаимному согласию сторон, что избавило Александра от необходимости отрабатывать положенные две недели. Это было неожиданно легко. Как хорошо, что начальник настолько не мог терпеть его, что даже не стал удерживать здесь на более долгий срок, не стал цепляться за формальности, лишь бы поскорее избавиться. Славно вышло. Действительно славно.       Лина, стоявшая у стеллажа с канцелярскими принадлежностями неподалёку, тщательно делала вид, что стоит здесь случайно, увлечённо изучая корешки папок или выбирая новую ручку. Мол, ни капельки не подслушивала, а просто оказалась рядом в этот самый момент по совершенно невинной причине. Эта её показная сосредоточенность, эта наигранная небрежность — какая же плохая актёрская игра.       Он остановился в нескольких шагах от неё, не делая попытки приблизиться или уйти. Просто стоял, ощущая эту неловкую паузу, наполненную её притворством и его усталостью.       — Лина, ты слышала, — голос звучит глухо, безэмоционально. Он не смотрит на неё, его взгляд по-прежнему устремлён куда-то вперёд, в пустоту коридора, но знает, что она на него смотрит уж точно. Чувствует это всей кожей.       Лина вздрагивает так резко, что это даже выглядит нелепо, и делает слишком поспешный шаг от стеллажа, роняя при этом какой-то предмет. Её притворство рушится в одно мгновение, как карточный домик. Все её усилия казаться равнодушной идут прахом.       — Да я просто мимо шла. Ну так, краем уха если только… — пытается придать она своему тону лёгкость, какую-то беззаботность, но голос дрожит, а слова звучат скомканно. Как же глупо это выходит. Зачем притворяться, если не умеешь? — Почему ты уволился? — вопрос вылетает раньше, чем она успевает обдумать его уместность или сформулировать иначе. В нём чистое, неподдельное удивление, и это удивление на её лице даже забавно в своей непосредственности.       Шатен подходит ближе, медленно поворачивает голову в сторону, где стоит девушка, но взгляд по-прежнему скользит в никуда, поверх её плеча, мимо неё. В глазах нет фокуса, они отражают внутренний хаос, а не внешнюю реальность.       — Я принял такое решение, вот и всё. Разве всему в этом мире должно быть объяснение? — его интонация повышается, в голосе сдерживаемая агрессия. Каждое лишнее слово, каждый вопрос раздражает до скрежета зубов. На душе и так неспокойно, всюду мерещатся чужие глаза, оценивающие и любопытные, возможно, злорадствующие. Он чувствует себя выставленным напоказ, как экспонат в музее, который все рассматривают и обсуждают. И меньше всего ему сейчас хочется давать какие-то объяснения, тем более ей.       Лина игнорирует его попытку отдалиться. Упёртая натура. Когда она что-то вбивает себе в голову, от неё не отвязаться. Она подходит ближе, сокращая дистанцию, стараясь говорить тише, чтобы их разговор не стал достоянием всего отделения.       — Ну что-то же подтолкнуло тебя к такому решению! — не унималась она узнать истинную причину.        Можно подумать, будто есть ей до этого дело, будто её это касается напрямую. На что она надеется, добиваясь от него подробностей? От такой настойчивости хочется лишь уйти, не удостоив и прощанием, оставить её стоять посреди коридора с её нелепым любопытством.        делает шумный вдох, пытаясь успокоиться, взять себя в руки. На выдохе произносит, уже тише, но с той же глухой усталостью: — Личное желание, — это правда. Но правда настолько неполная, что звучит как ложь или отговорка.        Саша, не желая поддерживать диалог, который всё равно ни к чему не приведёт, развернулся, всем своим видом показывая, что разговор окончен, что он больше не скажет ни слова на эту тему, и пошёл в сторону выхода. Ему хотелось исчезнуть, раствориться в воздухе, стать невидимым, лишь бы не отвечать на все эти вопросы, которые сейчас казались невыносимыми. Каждый шаг отдалял его от этого места, от этих людей, от этой жизни, которая закончилась сегодня.       — А что ты теперь будешь делать? — кричит Лина ему вслед с какой-то растерянностью.       — Скоро узнаю, — буркнул он под нос, скорее себе, чем ей. Он не имел понятия. В голове была неразбериха полная. Куда идти? Чем заниматься? Как жить дальше? Но он знал, что ответ вскоре сам придёт к нему. Он должен был прийти.

***

      Александр шёл по вечерним улицам. Город жил сам по себе. Большая часть его сознания была поглощена хаосом, который внезапно ворвался в его жизнь. Шум машин, смех прохожих, яркие витрины — отвлекающий манёвр.       Холодный мороз сжимал кожу, обжигая ноздри ледяным воздухом. Вся улица была покрыта слоем свежего снега, который скрипел под тяжёлыми шагами. Каждый знакомый звук теперь казался чужим и настороженным, как будто весь город таил что-то неуловимое, нервно затаившееся в своей темноте. Саша чувствовал, как внутренняя тревога разрастается, занимая всё больше пространства в его сознании, не давая покоя ни на мгновение.       Он свернул на свою улицу. Знакомый дом. У своего подъезда замедлил шаг. Мог ли он спрятаться здесь? Больше нет. Он не видел ничего вокруг, стараясь прислушаться к тишине, которая казалась неестественно выжидающей, словно сейчас должно было что-то произойти. Мужчина уже потянулся к ручке подъездной двери, когда услышал его.       — Александр.       Голос. Спокойный. Негромкий, но проникающий прямо в мозг. Бархатный. Он прозвучал совсем рядом, настолько близко, словно кто-то стоял у него за спиной, нашептывая прямо в ухо.       Шепс замер. Всё застыло, оставив только этот глас, произносящий его имя. Он узнал. Как не отличить тембр священника? Тембр Артёма Краснова. Голос, который преследовал его, казалось, даже во снах.       — Я знал, что встречу вас здесь.       Снова этот голос. Уверенный. Без тени сомнения. Ждал его, караулил возле дома.       Саша резко развернулся, выныривая из собственных мыслей, из вязкой трясины паники. Его взгляд лихорадочно шарил по пространству, цепляясь за каждую деталь, пытаясь найти источник звука, источник этого голоса. У стены подъезда — человек. Обычный сосед со второго этажа, которого он видел почти каждый день. Невысокий, слегка полноватый, с вечной щетиной и потухшим взглядом. Стоит себе в спортивных штанах, уткнувшись в телефон, слегка ссутулившись, прокручивая что-то на экране, абсолютно погружённый в свой маленький мир, освещённый мерцающим светом дисплея. Казалось, он даже не заметил, как Александр остановился, как резко развернулся, как его лицо исказила гримаса ужаса и недоумения. Это не Артём.       Шепс осматривает пустую улицу. Никого. Абсолютно никого, кроме него и соседа, который продолжал пялиться в свой телефон. Но голос был реальным. Он чувствовал, что он здесь, чувствовал его присутствие. Он слышал слова, чёткие, ясные, не искажённые ветром или городским шумом. Слова, которые мог сказать только Артём. Но Краснов… Где он? Почему его нет?       Паника нарастала, захлёстывая его с новой силой, превращаясь в удушающий приступ. Паника безумца, сомневающегося в реальности собственного восприятия. Внезапно всё вокруг показалось декорацией. Эти дома, эти голые деревья, этот, чёрт с ним, сосед — всё могло быть подстроено. Игра. Ловушка. А голос мог быть откуда угодно. Из динамика, спрятанного где-то? Из окна? Из самого воздуха? Или… или из его головы?       Последняя мысль была самой страшной. Неужели его рассудок наконец дал трещину? Сначала зрительные образы, которые он пытался игнорировать, а теперь и слуховые?        Сосед поднял голову от телефона. Его взгляд скользнул по Саше. Безразличный, пустой. Просто машинальный взгляд, смотрящий мимо. Он ничего не слышал. Он ничего не видел. Он был абсолютно спокоен, абсолютно нормален в этом кошмаре.       Сердце стучало где-то в горле, отбивая бешеный ритм. Воздух стало невозможно вдохнуть, лёгкие горели, требуя кислорода, которого не было. Или он просто не мог сделать вдох от ужаса. Голос Краснова, казалось, всё ещё висел в воздухе, тихий, но всеобъемлющий, обволакивающий, словно паутина, которая медленно и неумолимо опутывала его.       Александр, не оборачиваясь назад, рванул в подъезд. Шаги показались неестественно громкими, словно оповещая весь мир о его бегстве. Он кое-как пробежал лестничный пролёт до своей квартиры, спотыкаясь о собственные ноги, о ступеньки, которые казались неровными и скользкими. Ключ дрожал в руке, позвякивая о металлическое кольцо. Он несколько раз промахнулся мимо замочной скважины, пальцы не слушались. Проклятый замок! Паника росла с каждой секундой задержки. Наконец, ключ вошёл. Дверь поддалась с предательским скрипом. Саша проскользнул внутрь и захлопнул её за собой с громким щелчком, который эхом разнёсся по пустой лестничной клетке — последний аккорд этой сцены ужаса.       Он прислонился спиной к стене, тяжело дыша и пытаясь унять бешено колотящееся сердце. Дома. Он дома. Здесь точно никого нет, по крайней мере, физически. Но что это было? У него теперь и слуховые галлюцинации добавились к зрительным? Нет. Это точно не было галлюцинацией. Голос был слишком реальным. Слишком ясным. Это всё было реально. Да? Так ведь? Он же не болен? Он же не сходит с ума? Скажите! Скажите, что он в порядке!

***

      Прошло какое-то время, прежде чем мужчина хоть немного пришёл в себя после так называемого припадка. Тело ещё пронзала нервная дрожь, которая никак не хотела уходить, засев глубоко под кожей, в самых костях. В голове стоял гул — низкий, монотонный, похожий на далёкий шум двигателя или на звон в ушах после сильного удара. Он не мог точно сказать, сколько прошло минут — десять? Все сорок? Несколько часов? Время потеряло свой привычный ход, растворившись в тумане его состояния. Секунды тянулись бесконечно, минуты пролетали незамеченными.       В попытке снять напряжение или хотя бы отвлечься от навязчивых мыслей, которые вились вокруг него, как рой злых ос, Александр пошёл в ванную. Каждый стук босых ног по паркету отдавался в голове, превращаясь в болезненные удары молота, усиливая и без того поднявшееся давление в висках. Свет в ванной комнате казался слишком ярким, безжалостно выставляя напоказ каждый уголок, каждую тень. Он подошёл к раковине, цепляясь за её край пальцами, которые всё ещё слегка подрагивали. На дне в спокойной воде, медленно стекающей в сливное отверстие, мелькнуло собственное отражение. Самое обычное: бледное, осунувшееся лицо, с глубокими тёмными кругами под глазами, растрёпанные волосы. Ничего необычного. Но голова его уже дорисовала в этом отражении страшную гримасу. Уголки губ поползли вниз, искажаясь в безмолвном крике. Глаза расширились, превратившись в два чёрных провала, полных первобытного ужаса. Да, это было его лицо, но искажённое неведомым ужасом, словно кто-то другой смотрел на него из глубины его собственных зрачков. Это невыносимо. Видеть себя таким, видеть это в себе. Он отшатнулся от раковины, словно от горячей плиты, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота.       Большинство вещей, которые он видел, слышал, чувствовал, додумывал Шепс самостоятельно. Точнее, это делал его мозг, измученный до предела. В ожидании вечного страха, в ожидании следующего удара судьбы или собственного разума, он сам, как на блюдечке, подносил ему пугающие вкушения, сам дорисовывал ужасающие тени в углах комнаты, придавал обычным предметам форму пугающих силуэтов. Его собственное сознание стало его палачом, его личной камерой пыток, где реальность смешалась с кошмаром, где граница между тем, что есть на самом деле, и тем, что рождается в больном воображении, стёрлась окончательно. Теперь и правда не отличишь, что в этом мире реально, а что лишь игры разума, злой фарс, разыгрываемый его собственным «я». Если он не может доверять даже своим глазам и ушам, которые всегда были его главными инструментами познания мира, то что ему остаётся? Ничего. Он был потерян в лабиринте собственных страхов, без карты, без компаса, где каждая стена могла оказаться иллюзией, а каждый выход — тупиком.       Поход в душ также не принёс желаемого облегчения. Горячие струи воды, казалось бы, должны были расслабить напряжённые мышцы, смыть липкий пот страха, очистить. Но они смывали лишь грязь с тела, а не с мыслей. Наоборот, в замкнутом пространстве кабины, ощущение того, что за ним кто-то наблюдает, стало ещё более чётким, ещё более осязаемым. Присутствие, тяжёлое и давящее, яростно прожигающее в нём дыру своим ненасытным взглядом. Пар от горячей воды быстро заполнял комнату, окутывая Сашу плотным прозрачно-белым одеялом, но он не чувствовал себя защищённым в этом облаке. Пар казался идеальным камуфляжем для того, кто прятался, кто наблюдал за ним из-за этой завесы. Уже не было сил искать оправдания этому ощущению. Очередные глюки или что-то ещё… Есть ли разница?       Выходя из душного, наполненного паром помещения душа в хорошо проветренную, почти холодную квартиру, Шепс слегка поёжился от резкого перепада температур. Чистые вещи, которые он планировал надеть после душа, лежали где-то в глубинах этой же квартиры, где именно, казалось, одному Богу известно. Его мозг не мог сосредоточиться на такой простой задаче, как вспомнить, куда он положил одежду. Он стоял посреди комнаты с голым торсом, низ прикрыт слегка застиранным полотенцем, обвязанным кое-как вокруг бёдер мужчины.       — Где эти штаны? Чёрт бы их побрал! — возмущался темноволосый, начиная нервно переворачивать все лежащие на стуле и близстоящем кресле вещи. Его голос звучал глухо, сорванно, в нём слышалась не только усталость и отчаяние, но и нарастающее раздражение от собственной беспомощности. Он рылся в этой куче одежды, швыряя на пол скомканные футболки и помятые рубашки, будто они были виновны в его состоянии.       Вновь этот взгляд в спину. Александр резко осматривает комнату, поворачиваясь на месте. Пустота. Никого. Даже слишком давящая и пугающая пустота. На задворках сознания всё ещё всплывал голос Артёма: тихий, спокойный, уверенный. Боже, какой же бред с ним творится! Он был пленником своего разума, своей паранойи, своих галлюцинаций.       Возможно, акцент несвоевременный, но необходимо добавить пару слов о том, что телосложение мужчины достойно похвал: худое, но подтянутое, со слегка проступающими мышцами. Конечно, на вкус и цвет товарищей нет, но какое же удовольствие сейчас от этого получает пара глаз, внимательно следящая за каждым движением тела Шепса. Как он наклоняется, как выпрямляется, как напрягаются мышцы под кожей, когда он роется в вещах, — блаженное удовольствие. Наблюдать за ним в этот момент, когда он так уязвим, так поглощён своим внутренним хаосом, и при этом оставаться совершенно незамеченным. Наблюдать, как он борется с невидимым, как его собственный разум становится его врагом. Но самое главное — возможность оставаться совершенно незамеченным, совершая свои маленькие шалости. По крайней мере, сейчас. Чертёнок Шепс и сам умеет сводить с ума, как бы ни хотелось этого признавать. Есть в нём что-то такое, что цепляет, что заставляет смотреть, что вызывает не просто интерес, а одержимость. Видеть его таким, на грани, полуобнажённым, потерянным в собственном лабиринте, было... опьяняюще. Он был так близок, и в то же время так далёк, пойманный в ловушку своего разума. И это было идеально. Это было лучше, чем любая игра, которую можно было придумать. Возможность быть так близко, касаться его невидимым взглядом, чувствовать его страх, его отчаяние, и знать, что он не видит тебя, не понимает, что происходит, — это давало ощущение полного контроля, абсолютной власти. Маленькие шалости, невидимые прикосновения, лёгкое дуновение холода там, где его не должно быть, едва слышимый шёпот на грани слуха — всё это было частью этой игры, частью этого наслаждения. Наблюдать, как его бросает в дрожь, как его глаза расширяются от ужаса, как он пытается рационализировать происходящее, сводя всё к безумию, — это было забавно. Он был забавным.       — Клянусь, я сейчас вообще голышом спать лягу, если не найду хоть что-то домашнее! — бурчит себе под нос от злости старший, его голос полон изнеможения. Мысль о том, чтобы просто сдаться, упасть в кровать и забыться, казалась спасительной. И пусть кто-то наблюдает. Пусть видит. Какая уже, к чёрту, разница? Он слишком устал, чтобы сопротивляться. Слишком измождён, чтобы притворяться сильным.       Клятва в принципе хороша, даже чересчур, и вызвала бы тихую усмешку у того, кто наблюдал, но, как это обычно бывает, приятным вещам редко суждено случаться. И вот он уже тянет из-под завала одежды затерявшуюся часть гардероба — какие-то клетчатые штаны. Не самая элегантная находка, но это хоть что-то. Александр вытащил их с таким видом, будто выловил из океана утонувший клад.       Одним словом — сукин сын. Видно, судьба сегодня немилостива, хотя это тоже смотря для кого. Этот маленький успех Шепса лишь отсрочил неизбежное. Это лишь подогревает и без того вспыхнувший интерес. Всё это — лишь прелюдия. Каждое его содрогание, каждый вздох, каждый взгляд в пустоту — часть этой прелюдии, часть танца, который они пока исполняли порознь, но скоро соединятся. Что ж, ждать приходилось не впервой, он ещё заполучит лакомый кусочек. А время — та ещё беспощадная штука, ограниченные сроки выставляют свои правила, по которым вынуждены существовать все без исключения. Часы тикают, подгоняя и жертву, и хищника. Этот взгляд ещё вернётся, не оставит загадочного Шепса скучать в одиночестве. Он будет чувствовать его всегда, везде. Это ощущение станет его постоянным спутником, его второй тенью. Оно будет сводить его с ума, истощать, доводить до предела. И это было лишь начало. Начало их голодных игр.