Грехопадение

      Мир Александра сузился до одной точки — воспоминания о священнике. Казалось, всё остальное не имело никакого значения. Внутри жила только одна навязчивая мысль, один режущий образ, одно имя, шепчущееся где-то на грани сознания и безумия: Артём. Больше ничего не нужно. Эта мысль была как горящий уголь внутри: жгла и не давала вдохнуть полной грудной клеткой.       В последнюю неделю он перестал выходить из дома совсем. Четыре стены его квартиры стали одновременно крепостью, защищающей от враждебного внешнего мира, и тюрьмой, из которой не было выхода. Свежий воздух, солнечный свет — всё казалось ненужными излишествами. Зачем? Куда идти? На работу не нужно: он уволился. А куда ещё? Так что проще было закрыться в квартире.        На звонки знакомых не отвечал, хоть они и пытались пробиться сквозь его молчание. Сообщения в мессенджерах оставались непрочитанными. Вспомнили о нём. Как не вовремя. Раньше он мог бы отшутиться, придумать правдоподобную отмазку. Но сейчас не было сил, да и желания, отвечать. Что он мог сказать? Как сформулировать это в слова, которые не звучали бы как бред сумасшедшего? «Простите, я влюбился в священника, и теперь моя жизнь летит к чертям»? Эта фраза крутилась в голове, абсурдная и до боли правдивая. Это звучало нелепо даже для него самого. Он отгородился от них, погрузившись в свой мир, где обитали лишь призраки прошлого и болезненные фантазии о будущем, которого не будет.       Дни тянулись, сливаясь в однообразную серую массу. Утро не приносило свежести, вечер — облегчения. Время потеряло свою структуру окончательно. Он мог проснуться посреди ночи и часами сидеть в темноте, глядя в одну точку. Мог уснуть днём, измождённый собственными мыслями. Из дома ни ногой, питался кое-как, спал урывками, преследуемый снами, в которых мелькал силуэт в рясе или звук тихого голоса, читающего молитву. Эти сны были как пытка. Они возвращали его к нему, но всегда на расстоянии, всегда напоминая о пропасти между ними. В одном сне Краснов стоял спиной, и как бы Александр ни пытался его окликнуть, тот не оборачивался. В другом — сидел в исповедальне, и его голос звучал глухо, как будто из другого мира, не способный коснуться слуха Артёма.       Церковь, куда он так стремился всего несколько недель назад, стала запретной территорией. Она притягивала его с неимоверной силой, как магнит, но одновременно отталкивала. Он не мог заставить себя пойти туда снова. Как бы этого ни хотелось. Сама мысль о том, чтобы снова оказаться под этими сводами, увидеть знакомые иконы, почувствовать запах ладана, а главное – рискнуть встретить его... Нет. Это было слишком. Он не мог рисковать встречей, которая могла либо добить его окончательно, разрушив последние остатки надежды и здравомыслия, либо дать призрачную надежду, которую он боялся даже представить. Что, если Краснов пройдёт мимо, не заметив его, или, что ещё хуже, заметит и посмотрит с тем же спокойным, отрешённым взглядом, который он теперь видел даже с закрытыми глазами? Нет, церковь была опасным местом. Святым местом, куда ему, грешнику, одержимому такими мыслями, вход был заказан.       Телефон завибрировал на столе. Саша не посмотрел. Скорее всего, кто-то из старых друзей. Пусть. Ему было всё равно. Он сидел в полумраке гостиной, глядя в одну точку на стене, где, казалось, проступал силуэт Артёма. Это была не галлюцинация, не совсем. Скорее, проекция его собственного сознания на пустую поверхность: его тонкие пальцы, перебирающие ткань одежды, гладящие Библию или держащие крест. Как он хотел почувствовать их прикосновение... Его глаза, полные спокойствия и какой-то неземной красоты, его губы, произносящие слова, которые касались самой грешной души, слова утешения, проповеди, молитвы. Или, в его фантазиях, слова совсем другого рода?       Тишину комнаты вновь разорвал настойчивый звонок. Не обычный рингтон, который стоял на всех остальных контактах, а тот, что был только на одном: Олег. Брат.       Александр нахмурился. С Олегом было сложнее. Младший всегда чувствовал, когда что-то не так. Между ними была какая-то невидимая связь, даже несмотря на разницу в характерах. Олег был более приземлённым, более логичным, твёрдо стоящим на ногах. Он не жил в мире иллюзий и навязчивых идей. Александр не хотел говорить с ним. Не хотел объяснять. Не хотел слышать его прагматичные доводы, его попытки найти рациональное объяснение тому, что не поддавалось логике.       Звонок оборвался, но через секунду раздался снова. Настойчиво, упрямо. Как сам Олег. Он не отступит. Он будет звонить до тех пор, пока Саша не поднимет трубку, или пока сам не приедет. И приезд Олега был бы ещё хуже. Он бы увидел этот хаос, эту разруху, эту тень человека, в которую превратился старший. Увидел бы всё без прикрас.       С тяжёлым вздохом голубоглазый потянулся к телефону. Взгляд всё ещё был прикован к стене, где таял образ. Но звонок не прекращался. Пришлось принять вызов.       — Саш? Привет. Ты почему не отвечаешь? — голос Олега в трубке звучал обеспокоенно, с лёгкой примесью раздражения. Беспокойство было искренним, Александр это знал. Шепс-младший всегда волновался за него, по-своему, по-братски. В этом голосе, несмотря на скрытую нотку упрёка, чувствовалась та надёжность, которую Олег старался демонстрировать миру — готовность прийти на помощь.       — Привет, Олег. Был занят, — солгал Саша. Слова вылетели сами собой, привычная защитная реакция. В горле пересохло. Он чувствовал, как ложь оседает на языке горьким привкусом, словно пепел. Хотя… нет, не солгал. Он и вправду был занят. Занят своими разрушительными мыслями. Мыслями об Артёме. Мыслями о том, как жить дальше. Мыслями о том, как дышать в изменившемся мире, где все прежние ожидания рухнули, и осталась только одна, хрупкая и невозможная, — мысль о Краснове. Он был занят пересозданием самого себя, болезненным и медленным процессом, напоминающим ломку. Был занят тем, что пытался вместить необъятное, осмыслить неосмысливаемое, принять неприемлемое для других. Да, он был очень занят.       — Занят? Чем? Лежать на диване и смотреть в потолок? — Олег не стал ходить вокруг да около. Его голос стал резче, деловитей, лишённый той первоначальной мягкости. Для него ситуация с Александром была проблемой, которую нужно было диагностировать и устранить. Он не понимал тонкостей душевных терзаний, ему нужны были факты, причины, план действий. — Лина звонила. Она сказала, что ты уволился с работы. Что это значит, Саш? Ты в порядке?       Сердце Александра сжалось в тугой, болезненный узел. Вот и началось. Лина. Конечно, Лина. Он представил их разговор — обеспокоенная девушка, встревоженный, но пытающийся сохранить хладнокровие Олег, обещающий разобраться. Это было больно — знать, что они волнуются, но не иметь возможности объяснить, не иметь возможности вернуться в их мир.       — Да, уволился. Просто устал, — пытался отмахнуться старший из братьев. Снова ложь, такая же пустая, как и его прежняя жизнь, которую он так легко отбросил. Устал? Да, он смертельно устал. От притворства. От бессмысленности. От жизни.       — Устал? — Олег проигнорировал слабую попытку оправдаться. Его голос снова стал жёстче, в нём прорезалась стальная нотка, которую Александр знал с детства — нотка человека, который не примет отговорок, который требует фактов, который докопается до сути, хочет этого кто-то или нет. — Ты уже несколько недель не выходишь на связь. На звонки не отвечаешь, на сообщения тоже. Что-то случилось? Скажи мне. Пожалуйста, — он был напуган. Напуган тем, что не понимал, что происходило с его братом, с самым близким человеком.       Но что за мольба? К чему всё так драматизировать? Подумаешь, уволился. Подумаешь, не отвечает на звонки. Люди и не такое делают, пропадают на месяцы, меняют города, жизни. Внутренний голос, озлобленный и уставший от давления, пытался отмахнуться от братского беспокойства, свести всё к мелочам, к обыденности, чтобы не произносить вслух то, что было на самом деле. Легче притвориться, что это просто хандра, усталость, чем признать масштабы катастрофы.       Саша закрыл глаза. Понятно, что тянуть дальше было бессмысленно. Олег не отстанет, он будет звонить, писать, возможно, приедет. Он будет давить, пока не получит ответ. И ложь больше не пройдёт, она стала слишком тяжёлой, слишком очевидной. Оставалась только истина. Истина, которая была слишком болезненной, слишком нелепой.       — Я встретил кое-кого, — начал он медленно, подбирая слова, словно ступая по тонкому льду, который мог провалиться в любой момент. Он чувствовал себя так, будто признается в преступлении, в чём-то запретном и постыдном.       На другом конце провода повисла пауза. Долгая, напряженная, наполненная невысказанными вопросами. Александр слышал лишь своё собственное прерывистое дыхание, отдававшееся в ушах. Олег, видимо, ждал продолжения. Ждал имени. Женского имени. Какой-нибудь красавицы, которая свела его с ума, заставила бросить всё. Это было бы понятно. Это было бы нормально. Это можно было бы обсудить, осудить, понять, в конце концов, мужчины и не такое делали из-за женщин.       — И? Что это за «кое-кто», из-за которой ты решил похерить всю свою жизнь? — спросил младший, уже с долей скепсиса. Он, должно быть, представлял себе какую-нибудь роковую женщину, вамп, которая вскружила Саше голову.       — Это не так просто, Олег, — Александр сглотнул, чувствуя, как узел в горле становится ещё туже, перекрывая доступ кислорода. Женщина — это было бы просто. Это было бы понятно. Это было бы даже банально. Но его ситуация была всем, чем угодно, но только не банальной. Она была болезненной, странной, — это священник.       Вторая пауза была ещё длиннее, полная шока. Казалось, застыло само время. Тишина была такой плотной, что звенело в ушах. Он представил себе Олега, чьё обычно непроницаемое, деловое лицо сейчас исказилось от полного непонимания, ужаса, возможно, отвращения.       Потом раздался смешок. Нервный, недоверчивый. Сухой, резкий звук, который ранил Александра сильнее крика или даже прямого оскорбления. Этот смех обесценивал всё, что он чувствовал. Сводил его переживания к абсурду, к шутке, к нелепой выходке. Это было так больно, так несправедливо. Он не шутил. Он никогда в жизни не был так серьёзен. Он стоял на краю пропасти, а его брат смеялся, думая, что это просто неудачный розыгрыш.       — Что? Священник? Ты шутишь, да? Саша, это плохая шутка. Очень плохая, — голос Олега дрожал от напряжения, в нём звучало искреннее неприятие, невозможность поверить в услышанное. Для Олега это было слишком дико, слишком нелепо, чтобы быть правдой.       — Я не шучу, — твёрдо сказал Саша, собирая остатки сил, чтобы придать голосу уверенность, которой он на самом деле не чувствовал. Это было правдой. Единственной правдой, которая у него осталась, единственным, что имело теперь значение. — Я встретил человека. Он другой. Он заставил меня увидеть вещи по-другому.       — Увидеть вещи по-другому? И это «другое» видение заключается в том, чтобы стать каким-то отшельником?! — теперь звучало откровенное возмущение, смешанное с нарастающим гневом, который Олег, похоже, уже не пытался скрыть. Он цеплялся за конкретные факты — увольнение, изоляция, молчание — как за неопровержимые доказательства ненормальности данной ситуации. — Саш, это бред! С какого чёрта ты бросаешь всё из-за какого-то человека?!       — Не «из-за какого-то»! — невольно повысил голос старший, защищая не столько Артёма как личность, сколько то неописуемое чувство, что он в нём пробудил. Это было инстинктивно, глубоко, на уровне рефлекса. Олег назвал Артёма «каким-то», обесценивая его, сводя его к проходному персонажу в жизни Александра. Это было невыносимо. Артём был не «каким-то». Он был всем. Он был причиной, и следствием, и новым миром, и воздухом, которым Саша теперь дышал. — Ты не понимаешь! Он не такой, как все.       — О Саш, пожалуйста, только не начинай, — Олег устало вздохнул, и в этом вздохе была вся его усталость от заморочек брата, которые теперь, казалось, вышли за все разумные границы, переступив черту, за которой начиналась полная иррациональность. Ему не нужны были поэтические описания чувств и «другого видения». — Я понимаю, у тебя всегда были свои причуды, ты витаешь в облаках, но это уже слишком! Ты готов отказаться от всего ради каких-то абстрактных разговоров с человеком, которого ты знаешь, наверное, всего ничего?! Это же глупость! Несусветная глупость!       Олег не видел глубины, не видел смысла, не видел и не чувствовал того же, что сам Саша. Для него это было просто очередное, на этот раз особенно деструктивное, проявление Сашиной «непрактичности», его оторванности от реальности.       — Это не глупость! — Александр почувствовал, как злость поднимается в груди, горячая, обжигающая волна, готовая захлестнуть его с головой. Злость на Олега за его чёрствость, за его непонимание, за его попытку запихнуть его огромные, не вмещающиеся ни в какие рамки чувства в прокрустово ложе своей прагматичной логики. Злость на себя за свою слабость, за то, что он не может ясно выразить то, что чувствует. Злость на весь мир за то, что всё так сложно, так неправильно, так больно. — Ты называешь это глупостью, потому что ты не чувствовал этого! Ты лично не видел его! Ты видишь только внешнее, и тебе плевать, что происходит внутри! — он говорил быстро, сбивчиво, слова вырывались из него потоком, полным обречённой страсти. Он пытался, отчаянно пытался заставить Олега понять. Он обнажал свою душу перед братом, надеясь на такое нужное сейчас понимание.       — Гениально, Саш! Просто гениально! — фыркнул младший, его голос сочился ядовитым сарказмом, полным разочарования. Он не видел откровения, он видел лишь попытку оправдать безумие, придать высокий смысл банальному срыву. — Ты слышишь себя? Ты говоришь как человек, который потерял связь с реальностью! Это не обретение, это саморазрушение! Тебе плохо, ты, видимо, переживаешь какой-то глубокий кризис, и этот человек… он просто оказался рядом! В нужное время, в нужном месте! Возможно, он сам не понимает, что происходит, что он для тебя значит! Или ты сам цепляешься за него, потому что это лёгкий способ сбежать от проблем! Сбежать от себя!       Слова Олега били точно в цель, в самые уязвимые места. Кризис. Самообман. Бегство. Александр чувствовал, как его хрупкий мир, построенный на этом новом ощущении жизни, дрожит под натиском Олегового прагматизма. Брат видел в этом лишь патологию, болезнь, слабость, только разрушение.       — Это не саморазрушение! — крикнул Александр, пытаясь защитить своё новое, болезненное, но такое настоящее «я». — Может быть, вся моя жизнь до этого была ошибкой?! Эта «нормальная» жизнь, которую ты так защищаешь? Может быть, только сейчас, рядом с ним, я почувствовал себя… целым? Наконец-то?!        В его словах выплескивались годы накопленной неудовлетворенности, усталости от жизни, которая внутри была просто пустой. Он ставил под сомнение всё, что Олег считал правильным, всё, что было фундаментом его мира. Он объявлял свою прежнюю жизнь ошибкой, пытаясь оправдать своё нынешнее состояние. Вся эта гонка за успехом, за внешней атрибутикой, за чужим одобрением — это было не жизнью, а лишь её имитацией, старательно выверенной маской.       — Ошибкой?! Твоя жизнь была ошибкой? Ты слышишь, что ты говоришь?! — Голос Олега перешёл на крик, в нём смешались шок, ярость, неверие и какая-то мучительная боль. Он не мог поверить своим ушам. Вся их общая история, все усилия, все достижения Саши, которыми Олег где-то глубоко в душе гордился, пусть и не всегда показывал это открыто, — всё это сейчас объявлялось «ошибкой»? Это было не просто отрицание прошлого, это было его полное уничтожение. Олег почувствовал, как у него подкашиваются ноги от этой беспомощной попытки достучаться до разума близкого человека. Его пугала эта абсолютная, необъяснимая перемена, словно в его брата вселился кто-то другой. Он видел не пробуждение, а коллапс, не исцеление, а прогрессирующую болезнь, пожирающую личность его брата.       — Ты не понимаешь, — повторил Александр, его голос снова стал тише, но в нём звучала непреклонность, страшнее любых воплей. Это была тишина одержимости, спокойствие человека, забредшего слишком далеко в свой собственный мир, откуда, как он чувствовал, нет пути назад. — Ты никогда не поймешь. Это другое. Совершенно другое.       — Конечно, я не понимаю! Потому что это не поддаётся никакой логике! Ты ведёшь себя как одержимый! — Олег изо всех сил пытался зацепиться за рациональность, как за спасательный круг в шторме безумия его близкого. Александр, его старший брат, всегда казавшийся таким сильным и уверенным, пусть и со своими странностями, теперь звучал как человек, потерявший рассудок, как сектант, нашедший своего гуру. — Это просто увлечение, Саш! Сильное, возможно, очень сильное, но оно пройдет! Как проходят любые сильные эмоции! А ты из-за него готов перечеркнуть всё! Всю свою жизнь! Это безумие! Какое «другое», Саш?! Расскажи мне! Что именно он тебе дал такого, что стоит твоей работы, твоей семьи, тебя самого?!       А ведь он и не знает, что Краснов — необычный священник. Он явно не столь духовен. Но и будь он даже таковым, то знать умом и чувствовать — это разные вещи. Знание можно игнорировать, заглушить, отложить на потом, спрятать в самый дальний угол сознания, надеясь, что оно никогда не станет реальностью. Чувство же жило внутри, пульсировало, требовало внимания, питалось каждой встречей, каждым взглядом, каждым словом. Оно было сильнее логики, сильнее страха перед будущим.       Александр сжал телефон в руках сильнее, пытаясь справиться с яростью. Каждое слово Олега било в самое больное — в осознание того, насколько глупой выглядит его ситуация со стороны. Но отступить он не мог. Не хотел. Это было слишком ценно. Слишком важно для него, даже если безумно для всего остального мира. Это было единственное, что сейчас имело значение.       — Это не увлечение! — Он чувствовал, как это слово — «увлечение» — уменьшает то огромное, невыносимое чувство, что живёт в нём. Увлечение — это коллекционирование марок или игра в гольф. Это было нечто совершенно иное. Нечто, что перевернуло его мир с ног на голову. Нечто, что выжгло дотла. Это не было хобби, которое можно бросить, когда надоест, или той страстью, которая со временем угаснет, оставив после себя лишь приятные воспоминания. Это было… фундаментом. Новым фундаментом его разрушенного мира.       — А что тогда, Саш?! — Олег перебил его, не давая закончить. В его голосе звенело не только возмущение, но и откровенный страх. Страх за брата, который, казалось, сошёл с ума. — Что это, если не увлечение, которое ты раздул до вселенских масштабов?! Любовь, что ли?! — Олег не мог произнести это слово без отвращения. Для него это было худшее из всех возможных объяснений, самая страшная ересь. Он сразу же перешёл в наступление, не дожидаясь ответа, не желая даже слышать подтверждения. — И ради чего? Ради несбыточной фантазии?! Ради миража, который ты сам себе придумал, чтобы сбежать от реальности, которая тебе не нравится?!       — Это не твоё дело! — возмутился Александр, чувствуя, как его личное, самое сокровенное, растаптывается логикой Олега. Он хотел спрятать это чувство, уберечь его от чужих оценок, от осуждения, от здравого смысла, который в данном случае был синонимом разрушения. Он хотел укрыть своё чувство от этого вторжения. Но Олег не оставит в покое. Брат никогда не оставлял в покое, когда считал, что нужно «спасать» или «исправлять», даже если это «спасение» было для Александра смертным приговором.       — Моё дело, Саша! Ещё как моё! Ты мой брат, чёрт возьми! Единственный! Я не могу просто сидеть и смотреть, как ты катишься под откос! Из-за… из-за этого безумия!       — Я не качусь под откос! — Он чувствовал, как внутри него поднимается волна сопротивления. Старший не мог позволить Олегу свести все к «безумию» и «саморазрушению». — Я ищу свой путь! И пусть он выглядит для тебя странным, пусть он кажется безумием — для меня это единственная возможность существовать!       — Путь в никуда, судя по всему! — он не видел в словах Александра никакого поиска, никакого пути, только слепое, иррациональное помешательство. — Вернись к нормальной жизни! К той, которая у тебя была!        — Нормальная жизнь?! — Александр рассмеялся коротким, нервным смехом, в котором не было ни капли веселья, только отчаяние и горькая ирония. — Ты называешь нормальной жизнью существование в чёрно-белом мире? Жизнь, где надо существовать по расписанию, прогибаясь под кого-то, кто диктует тебе, как дышать, как думать, как чувствовать? Где ты играешь роль, которую тебе навязали, и каждый день умираешь? Если это нормальность, то я не хочу быть нормальным! Я лучше буду безумцем в своём собственном, живом мире, чем марионеткой в вашем!       — Хватит, Саша! — Шепс-младший терял терпение, его рациональный ум требовал чётких, понятных шагов. Ему нужны были факты, решения, а не эти метафизические рассуждения. — Поговори с этим человеком. Объясни ему, что его присутствие, его слова… смущают тебя! Что это вызывает у тебя нездоровые реакции! Попроси его оставить тебя в покое! Или просто забудь его! Выкинь из головы! Это не конец света!       Предложение «забыть его» прозвучало для Александра как приговор, как будто Олег не просто говорил, а физически тянул руку, чтобы вырвать из его груди что-то живое, пульсирующее, единственное, что давало смысл его существованию. Как будто он предлагал вырезать часть его души.       — Я не могу его забыть! — выкрикнул Саша, и в этот раз голос его сорвался окончательно, обнажая всю боль и бессилие, что душили его. Слёзы, которые он так отчаянно пытался сдержать, обожгли глаза, потекли по щекам, оставляя жгучие дорожки. — Я не могу, Олег! Он не просто человек, которого можно выкинуть из головы! Он везде! В каждой моей мысли! В каждом вздохе! Я вижу его лицо, слышу его голос, чувствую его присутствие, даже когда его нет рядом! И знаешь, я не хочу его забывать!       — Тогда ты просто решил разрушить себя? — в нём звучало такое отчаяние, такая горечь, словно он смотрел на то, как его брат сознательно прыгает в пропасть. Для него не было другого объяснения. Если не можешь или не хочешь забыть то, что тебя губит, значит, ты хочешь погибнуть. Это была последняя, самая страшная мысль, которая пришла ему в голову.       — Может быть! — вырвалось у Александра, резко, зло, с вызовом. Он бросил эти слова в лицо брату, как оскорбление, как признание в «безумии», в которое его так упорно пытался загнать Олег. Если они все считают его сумасшедшим за то, что он чувствует, пусть будет так. Пусть это будет его личное, никем не понятое сумасшествие. Множество слов жгли язык, но он не мог их произнести.       — Саша… — это был не ожидаемый крик, а стон, полный ужаса. Он не ожидал такого ответа, такого равнодушного, почти горделивого принятия собственной погибели. Холодный пот прошиб его спину, и на мгновение ему показалось, что он видит перед собой незнакомца, а не родного брата.       — Отстань от меня, Олег! — закричал Александр, чувствуя, что ещё секунда этого разговора, и он сломается окончательно. Он не мог больше выносить этот напор, это полное и тотальное непонимание. Он чувствовал себя загнанным зверем, которому некуда бежать.       — Я не отстану. Слышишь? Не отстану, пока ты не придёшь в себя, — Олег уже не кричал, его голос стал низким, вибрирующим от сдерживаемой ярости и боли. Отчаяние. Почти безумная решимость человека, который готов на всё, лишь бы вытащить близкого из пропасти, даже если тот сам рвётся туда.       — Я не хочу приходить в себя! — Он принял свой выбор, даже если этот выбор вёл в никуда, как считал Олег. — От того, что ты называешь «нормальной жизнью» меня просто тошнит! Мне нужно… мне нужен он!       — Да он тебе не нужен, Саша, очнись! Ты сам себе это внушил! Ты придумал себе спасение там, где его нет! Тебе нужна помощь! Ты себя со стороны слышишь?! — Олег почти задыхался. Как его брат может говорить такие вещи, как он так слепо может отдаваться этой иллюзии? — Ты выглядишь как помешанный! Да ты фанатик хренов! Сумасшедший!       — Хватит, Олег, — абсолютная, исчерпывающая усталость. Он больше не мог слушать. Олег не видел Артёма. Он видел лишь проекцию, болезнь Александра.       — Нет, не хватит! — его голос был полон какой-то последней и отчаянной надежды достучаться. — Пока ты не услышишь меня, пока ты не поймешь, что это безумие, я не отстану! — Плохо ему стало уже физически. Желудок свело спазмом, голова закружилась. Как помочь? Как вырвать его из этого морока?       — Прощай, Олег, — тихо сказал старший. Он не выдержал больше слушать этот поток обвинений, эту боль в голосе брата, которая, как он знал, была искренней, но которая при этом была основана на полном неприятии его самого. Он не мог больше спорить, не мог защищаться, не мог объяснять. Слова закончились. Осталось только чувство и осознание собственной правоты в этом помешательстве. Это была не ссора, это было расставание.       — Саша! Не вешай трубку! Саша! — кричал Олег, но Александр уже не слышал.       Он нажал кнопку отбоя. Экран телефона погас, погружая квартиру в тишину. Тишина, наступившая после криков, обвинений, мольбы и отчаяния, была оглушительной. Она давила на барабанные перепонки, заполняла комнату, казалось, проникала под кожу. Дыхание было прерывистым, тяжёлым. В груди ныло, как после сильного удара, оставляя за собой фантомную боль потери. Вот и всё. Он поссорился с братом. С Олегом. С самым близким человеком, с которым делил детство, секреты, победы и поражения. С тем, кто всегда был его опорой, его семьёй. Поссорился окончательно, кажется, сжёг все мосты. И всё из-за его священника.

***

      За прошедшие ещё пару дней Александр всё-таки выбрался из своего дома. Причём неоднократно. Не то чтобы он вдруг взял себя в руки или решил вернуться к подобию прежней жизни. Нет. Это был инстинктивный, почти животный порыв — оказаться там, где он мог бы увидеть его. Где воздух, возможно, сохранил отпечаток его присутствия. Где асфальт помнит его шаги. Но ни одной встречи с Артёмом.       Ноги сами несли его по улицам, которые могли быть связаны с Артёмом. Он проходил мимо кафе, где они когда-то сидели. Проходил мимо парка, где мельком видел его однажды. Каждый поворот, каждый перекрёсток несли в себе микроскопическую надежду — а вдруг сейчас? Вдруг за этим углом? Его взгляд скользил по лицам прохожих, выискивая знакомые черты, знакомый силуэт. Это стало ритуалом, болезненным и обязательным. Утром, едва проснувшись, первое, что приходило на ум — куда пойти сегодня? Где шансов больше? И каждый выход из дома был маленьким актом веры, что Вселенная сжалится и подарит эту встречу. Он шёл, не замечая ни погоды, ни своего собственного физического состояния. Всё внимание было сосредоточено на одной цели, на одном образе. Это было пыткой. Не та острая, мгновенная боль, которая пронзает при ударе или плохой новости. Это была медленная, выматывающая пытка ожиданием. И каждый раз надежда схлопывалась, оставляя после себя лишь привкус горечи и пепла. Днём, когда солнце было высоко, боль ожидания становилась тупой и давящей. К вечеру она обострялась, смешиваясь с чувством упущенной возможности, с осознанием того, что ещё один день прошёл без него. Это ожидание пронизывало всё его существо. Оно окрашивало мысли, влияло на настроение, отнимало силы. Он не мог ни на чём сосредоточиться, ничем заняться. Всё, что не было связано с Артёмом, казалось бессмысленным и далёким. Это было похоже на сизифов труд: каждый день катить в гору камень надежды, только чтобы увидеть, как он скатывается вниз к ногам, оставляя тебя опустошённым на старте нового дня.       Но зайти внутрь, в сам храм... этого он не мог. Сколько бы ни было велико желание увидеть Артёма, переступить порог храма он не мог. Будто не позволяла какая-то невидимая, но непреодолимая преграда, или он сам чувствовал себя настолько чужим, настолько недостойным войти в это священное место. Саша не мог объяснить. Церковь оставалась для него неприступной крепостью, стенами которой было его собственное чувство недостойности и страх перед правдой. Он мог часами стоять напротив, смотреть на купола, на входящих и выходящих людей, надеясь увидеть его фигуру в дверном проёме или у ворот, но сделать шаг вперёд — нет, это было невозможно.       Отсутствие Краснова в его реальной жизни только усиливало его присутствие в мыслях. Это был замкнутый круг. Чем реже он видел его, тем ярче, навязчивее становился его образ в сознании. Каждая мысль, каждое ощущение так или иначе вело к нему. Он закрывал глаза, и видел его лицо — спокойное, сосредоточенное, иногда освещённое фирменной улыбкой. Слышал его голос, несущий в себе что-то такое, чего ему так не хватало. Чувствовал его присутствие — незримое, но ощутимое, как тепло от близкого огня. Этот образ был идеализированным, отшлифованным его собственным желанием и нуждой. И чем больше он нуждался, тем сильнее становился этот мысленный образ, тем больше места он занимал. Он просыпался с ним, засыпал с ним. Это было не просто воспоминание о человеке, это было создание параллельной реальности в собственном сознании, где Краснов всегда был рядом, всегда доступен, всегда таким, каким Александр нуждался его видеть. Но возвращение в реальность, где его не было, было тем более болезненным. Навязчивость этого образа была пугающей. Он ловил себя на том, что разговаривает с ним мысленно, задаёт вопросы, представляет ответы.        За эти дни, пока он бродил по улицам, выискивая его, исчезло кое-что ещё. Исчезло чувство, что за ним следят. То навязчивое, неприятное ощущение чужих глаз на спине, те мимолётные тени на периферии зрения — всё это пропало. Будто всего и не было вовсе, будто он сам себе это выдумал в приступе паранойи или стресса. Но нет. Он точно помнил эти взгляды, этот холодок под лопатками, эти тени, слишком реальные, чтобы быть плодом воображения. Их исчезновение было таким же необъяснимым, как и их появление. Теперь он остался один на один со своей одержимостью, и мир вокруг словно опустел, лишившись даже зловещих теней.       Зато боль от отсутствия Краснова была физической. Тупая, ноющая боль в груди, словно там чего-то не хватало. Ощущение удушья, когда представлял, что может больше никогда его не увидеть. Это не были симптомы «увлечения». Это были симптомы зависимости. Жизненно важной, но смертельно опасной зависимости. Взрослый мужчина слоняется по улицам, выискивая взглядом священника, с которым у него, по сути, нет никаких отношений, кроме нескольких встреч и разговоров. И этот крест давил. Давил отсутствием. Каждый раз, возвращаясь домой после бесплодных поисков, он чувствовал себя опустошённым. Квартира, кстати, за которую совсем скоро нужно будет платить, казалась тюрьмой. Тогда назревал другой вопрос. А где брать деньги? Вероятно, через неделю его выселят, ибо даже просить отсрочки на выплату не хотелось. Не хотелось ничего. Только бы поговорить со священнослужителем, увидеть его где-то на улице. Он чувствовал себя ребёнком, который потерял мать в толпе людей. Только он был взрослым, а «мать» была человеком, едва знавшим его. Эта несоответственность делала его страдания ещё более абсурдными и невыносимыми. Он понимал это умом, но сердце и тело жили по своим законам, требуя присутствия святого как жизненно важного элемента. И на фоне этого все остальные проблемы — деньги, жильё, работа, будущее — меркли, становились второстепенными, почти нереальными. Зачем думать о деньгах, если жизнь без Артёма не имеет смысла? Зачем бояться выселения, если единственное место, где он хочет быть, — это рядом с ним? Практические заботы, которые раньше были бы первоочередными, превратились в далёкий, едва слышный шум его внутреннего шторма. Мысль о том, что его могут выкинуть на улицу, не вызывала паники. Она вызывала лишь усталое безразличие. Что может быть хуже этого постоянного ноющего отсутствия? Ничего.

***

      Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в мрачные оранжево-багровые тона, словно отражая внутренний мир. Вообще, этому миру было тесно в груди, он давил, душил, не давая вдохнуть полной грудью. Поход в душ ознамовал, что очередной день позади. Ещё один день, прожитый в этом сером мареве, в этой вязкой трясине, из которой не было сил выбраться. Говоря от сердца, жизнь — говно. Отчего-то теперь хочется доломать себя сильнее, хочется погрузиться в мир отчаяния и безнадёги с каким-то извращённым упоением. Хочется не сопротивляться падению, а нырнуть в него головой вперёд, разбиться о дно, лишь бы прекратилась эта тягучая агония. Хочется молиться о сложности пребывания в этом мире, не о спасении, нет, а о том, чтобы тяжесть стала невыносимой, чтобы она раздавила, чтобы освободила. Хочется вкусить лишь ещё больших страданий.       Мозг раскалывается на части, отказывается мыслить здраво. Он мечется между прошлым, настоящим и гипотетическим будущим, нигде не находя покоя. Как долго такое состояние может продолжаться? Вечность? Или до тех пор, пока тело не откажет, не выдержит этой внутренней войны? Бог милостив, не правда ли? Ложь. Сомнения по этому терзают в последнее время всё больше и больше. Как он может быть милосерден, если всегда оставляет на перепутье из двух путей, ни один из которых в равной степени неверен? Сейчас там же стоит и Саша. Либо отвергнуть себя — свою природу, свои чувства, свою боль, — и попытаться вернуться к тому, кого раньше называл собой, но кто давно умер. Либо пуститься в пучины неизвестности, отдаться этому новому чувству, этой ненормальной привязанности, не зная, куда она приведёт, и зная лишь, что это путь в никуда с точки зрения общепринятых норм и его собственной прежней морали. Оба пути равнозначно разрушительны. И выбор между ними — издевательство, а не милость.       Если бы жизнь его пошла по другой тропе, то, кто знает, вдруг сейчас в кровати лежала бы ожидающая его с работы жена, жаждущая и скучающая. Та самая, о которой мечтают в юности, та, что одурманит голову своей любовью и страстью одновременно, та, с которой ты уверен в будущем. Прошлого не поменять. И, думая о таком раскладе, что-то продолжает щемить в груди, будто это не его сценарий, будто так никогда и не должно было случиться. Будто тот Александр, который мог бы иметь такую жизнь, никогда не существовал или был ошибкой.       Предрешена ли судьба? Если предположить, что да, что каждый шаг уже написан невидимой рукой, то для чего его мысли были омрачены лишь им? Неужто негодяйке судьбе было угодно, чтобы эти двое встретились? Чтобы их пути пересеклись именно так, внося хаос и разрушение в его и без того неустойчивый мир? Эта мысль вызывала жгучую обиду. Почему именно он? Почему именно Артём? Поганный священник не оставлял ни на минуту. Его образ стоял перед глазами, его голос звучал в ушах, его присутствие ощущалось слишком явно. Мысли лишь о нём. Мысли, приносящие страдания, а страдания в свою очередь — боль, но порой такую приятную и пьянящую в своём разрушении.       Покаяние не поможет. Он не верил в него. Не верил, что слова могут стереть то, что въелось в душу. Его не простят, он не простит себя. Рука медленно обхватывает пульсирующий член. Эрекция от одного мимолётного воспоминания. Разгорячённая вода, стекающая по телу, приносит лишь большее удовольствие. Пар клубится по всей ванной комнате, создавая плотную, влажную завесу, но даже в нём не спрятаться от себя, от своих мыслей, от этого наваждения. С губ слетают грязные стоны, темп ускоряется. Похабщина в своём наилучшем проявлении — совершать это, думая о священнике. В этом было что-то кощунственное, что-то ломающее все запреты, и именно эта ломка была возбуждающей. Глаза закрыты, что лучше помогает сосредоточиться на тактильных ощущениях, отключая хотя бы зрение от убогой реальности ванной комнаты и перенося всё внимание на внутренний мир, на этот мысленный образ Артёма, который стоял за всем этим. Какого лешего этот парень залез ему в голову, нет, под кожу, проник в каждую его клетку и завладел ею, может быть, сам того не подозревая? Откуда такая невыносимая тяга к человеку, которого толком и не знаешь? Несколько встреч, пара разговоров, и вот ты уже на грани безумия, одержимый его образом. Почему эти вопросы возбуждают сознание лишь сильнее? Может быть, потому что это кажется непристойным? Может быть, именно эта непристойность и является столь горячей? Растёкшаяся на пальцах сперма свидетельствует об окончании содеянного. Грязно, да так, что аж эйфорию словить готов — от чувства падения, от чувства греха, от чувства власти над собственным телом, которое подчинилось этому порочному желанию, даже если разум сопротивлялся.       Но эйфория не пришла. Пришёл вновь этот прожигающий спину взгляд. Он вернулся. Не как воспоминание, не как плод воображения, а как физическое ощущение. Горячее, тяжёлое, совершенно реальное. Оно не было навязчивым, как раньше, когда он ощущал себя загнанным зверем, когда чувствовал враждебное, оценивающее наблюдение. Нет, сейчас это было другое. Это было… своё. Принадлежащее ему, пусть и идущее откуда-то извне. Оно не давило, оно притягивало. Как магнит притягивает железо. Как гравитация притягивает тело к земле.       Александр нервно осматривается по сторонам. Из-за остатков пара ничего чётко не видно. Силуэты ванной мебели расплываются, превращаясь в смутные тени. Зеркало запотело, отражая лишь размытое пятно. Но взгляд он чувствует абсолютно ясно. Он не видит источника, но знает, где он. Не глазами, а всем существом. Это ощущение фокусируется на точке между лопатками, разливаясь теплом по спине, а затем опускается ниже, до самых бёдер, как ласкающая, но невидимая плоть. А потом вверх, прямо в грудь, туда, где поселилась эта постоянная и ноющая боль.       Воспоминания об Артёме нахлынули чересчур ярко. Его лицо, его голос, его лёгкие прикосновения, оставляющие след, словно клеймо, на его коже, в его памяти. И его взгляд. Взгляд, который проникал куда-то очень глубоко, минуя все барьеры, все маски, которые Александр носил годами, обнажая что-то хрупкое и уязвимое внутри. Взгляд. Это его взгляд. Точно. У него не было ни малейшего сомнения. Этот прожигающий, притягивающий взгляд мог принадлежать только одному человеку. Артём Краснов. Его священник.       Это было одновременно пугающе и притягательно. Пугающе, потому что это было невозможно. Потому что это выходило за рамки любой рациональности. Потому что это означало, что он либо окончательно сошёл с ума, либо происходит что-то, чего он не мог объяснить, не мог понять. Это ощущение чужого, но родного взгляда, проникающего сквозь стены, сквозь расстояние, сквозь реальность — вот это уже безумие чистой воды. Страх цеплялся за остатки здравого смысла, шепча о галлюцинациях, о психическом расстройстве, о том, что он окончательно потерял связь с реальностью. Страх потерять себя окончательно, потерять даже ту жалкую видимость нормальности, которая у него оставалась, был силён. Но притягательность была сильнее страха. Это ощущение было связью. Живой, пульсирующей связью с человеком, который стал для него центром вселенной. Их связь реальна, пусть и существует на каком-то непостижимом уровне. Этот взгляд был обещанием. Обещанием присутствия там, где он чувствовал себя совершенно одиноким. Это было как маяк в штормовом море, как единственный тёплый уголёк в ледяной пустоте. Обещание, что он не один в своём аду, что есть кто-то, кто видит его, кто чувствует его, даже на расстоянии. Это было нелогично, это было безумно, но это было настоящим. Настоящим в отличие от всего остального в его жизни, что казалось фальшивым.       Сейчас он был в ловушке. Между страхом и желанием. Страх тянул назад, к кажущейся безопасности привычного отчаяния, к хоть какой-то иллюзии контроля над собственным рассудком. Желание же тянуло к источнику взгляда, к Краснову, обещая ответы, утешение, или просто возможность ещё раз увидеть его. Оно шептало: «Иди. Это твоя единственная надежда. Даже если это безумие, оно лучше твоей пустой реальности». Он находился между реальностью и какой-то мистикой. Реальность говорила, что тот далеко, что он в храме, занимается своими делами, и никак не может смотреть на него сквозь стены. Реальность была холодной, логичной и невыносимо пустой. Мистика же настаивала на обратном, обжигая его спину ощущением реального присутствия. Мистика была тёплой, необъяснимой и наполненной им. Между собой и Артёмом. Между прежним Александром, который пытался цепляться за остатки рассудка и привычного мира, и новым Александром, который был готов броситься в эту бездну чувств и необъяснимого, лишь бы быть ближе к нему.       Часть его хотела погрузиться в эту бездну. Принять её. Принять служителя. Принять это безумие, эту связь, этот прожигающий взгляд. Это желание было не просто сильным — оно было сильнее его самого. Сильнее инстинкта самосохранения, сильнее голоса разума. Оно было как наркотик, обещающий избавление от боли. Бездна манила не пустотой, а интенсивностью. Обещала не спасение, а полноту ощущений, даже если эти ощущения будут болезненными. Она обещала жить по-настоящему, пусть это «жить» и будет означать падение, разрушение, гибель прежнего «я». Это было как падение. Падение в пропасть, из которой не хочется выбираться, потому что на дне, возможно, ждёт то, что он искал всю жизнь.       Он моментально решает переступить через себя, пойти в эту церковь, увидеть его взгляд ещё раз. Решение не было результатом долгих размышлений. Не было взвешивания «за» и «против». Не было борьбы мотивов. Оно вспыхнуло мгновенно, как искра, зажжённая этим взглядом. Пойти туда. Увидеть его. Убедиться. Уверовать себя окончательно, что этот взор, который он чувствует, принадлежит ему. Что это не игра разума, не галлюцинация. Что это он. Что эта связь реальна. Что он не одинок в своём безумии.       Саша знает, что священник сейчас там. Знает это, чувствует. Это знание не было основано на расписании служб или каких-то фактах, которые он мог бы логически объяснить. Он просто знал. Он чувствовал его присутствие в этом направлении, чувствовал, как будто тонкая, невидимая нить протянулась от его спины прямо к храму, к человеку, который находился внутри. Эта нить была осязаемой, она пульсировала, как жила, и тянула его к себе с неумолимой силой.       Наспех, выйдя из ванной и накинув на себя футболку и пиджак, он выбегает из квартиры. Движения были резкими, как у марионетки, которую дёргают за ниточки. Мозг не обрабатывал информацию, только посылал команду: «Иди. Сейчас же. К нему.» Он не стал искать пальто, не застегнул пиджак до конца. Холодная зимняя ночь за окном — последнее, о чём он сейчас думал. Уличный мороз должен был отрезвить, вернуть в реальность, но он его почти не чувствовал. Тело, казалось, потеряло чувствительность к внешним раздражителям, сосредоточившись исключительно на внутреннем огне. Огонь одержимости, огонь надежды, который вёл его вперёд, к храму, к Артёму. Этот внутренний жар выжигал всё остальное — страх, сомнения, боль. Он бежал, не чувствуя ни холода, ни усталости, ведомый лишь одной целью — увидеть его.