Последний танец лебедя

Стук в дверь был неистовым, он отдавался эхом в тускло освещенном коридоре. Намджун едва обратил внимание на звук: его разум был вялым от сна, сознание пробивалось сквозь слои темноты, как ныряльщик в поисках воздуха. Резкий голос Тэхёна - высокий, панический, лишенный привычного бархатистого спокойствия - прорезал дымку, как лезвие. - Хоби хён позвонил Чонгуку. Он сказал «помогите», после чего связь оборвалась. Дверь заперта. В животе у Намджуна поселилась тяжесть, холодная и тяжелая, прочно засевшая в его костях. Слова поначалу не имели смысла, плыли в голове, словно кусочки головоломки, не желающие складываться в единое целое. Хосок? Помочь? Его мозг пытался ухватиться за реальность, за срочность в голосе Тэхёна, за страх, который превратил его обычно спокойные черты в нечто напряженное и чуждое. За Тэхеном стоял Чонгук, глаза младшего были широко раскрыты, а рука сжимала телефон. Грудь макнэ быстро вздымалась и опускалась, каждый вдох был неглубоким и быстрым. На его лбу, несмотря на работу кондиционера в отеле, блестела тонкая капелька пота. -Ты звонил Седжину? Намджун услышал свой собственный голос, прозвучавший отстраненно и пусто, как будто он принадлежал кому-то другому. Вопрос показался ему неадекватным, пустяковым на фоне паники, охватившей двух младших членов группы. Тэхён кивнул, но его лицо было слишком напряженным и бледным, а пальцы сжались в кулаки по бокам. Но в его глазах было что-то еще. Безмолвное обвинение, яркое и пронзительное, прожигало дымку замешательства Намджуна. Я же говорил тебе, что что-то не так. Невысказанные слова повисли в воздухе между ними, тяжелые от упрека. У Намджуна не было времени признать это, чтобы переварить чувство вины, которое мгновенно расцвело в ответ. Позже он переосмыслит этот момент, этот взгляд снова и снова, но не сейчас. Не сейчас. Юнги приближался, материализуясь из своей комнаты с той бесшумной эффективностью, которая свойственна ему в кризисных ситуациях. Лицо его было сосредоточенным, но Намджун уловил легкую дрожь в руках, когда он набирал цифры на телефоне. Прежде чем Намджун успел дотянуться до своего телефона, его голос стал отрывистым, требующим немедленной помощи. - Вызовите скорую в комнату 214 От этих слов по позвоночнику Намджуна пробежал холодок. Экстренная медицинская помощь. Два простых слова, которые разрушили относительное спокойствие их гастрольного графика, их тщательно соблюдаемый распорядок дня. Два слова, которые не должны стоять в одном ряду с Чон Хосоком - их лидером танца, их солнечным светом, их столпом неиссякаемой энергии. Сокджин вышел из своей комнаты, протирая глаза, с растрепанными со сна волосами. -Что происходит? - пробормотал он густым и хриплым голосом. Растерянность на его лице быстро переросла в озабоченность, когда он заметил напряжение, царившее в коридоре, напряженные плечи, страх, запечатленный в их выражениях. Никто не отвечал. Никому и не нужно было отвечать. Тишина говорила сама за себя, наполненная ужасом, который никто из них не осмеливался озвучить. Две минуты. Всего две минуты до прибытия сотрудников отеля с Седжином, но время тянулось невыносимо, густое, как патока, каждая секунда тяжелее предыдущей. Тишина между стуками и торопливыми звонками была удушающей. Намджун чувствовал, как она обволакивает его ребра, сдавливает, давит, наполняя легкие чем-то тугим и горьким. Коридор, казалось, сжимался и расширялся с каждым вдохом, витиеватые узоры на обоях расплывались по краям зрения. Он считал удары сердца - тридцать семь между звонком Юнги и звуком торопливых шагов, приближающихся к лифту. Тридцать семь ударов сердца, в течение которых его разум перебирал возможные варианты, каждый из которых был страшнее предыдущего, а воспоминания мелькали без умолку: Хосок споткнулся на тренировке на прошлой неделе и посмеялся над этим; Хосок поморщился, массируя шею во время полета; улыбка Хосока не доходила до глаз, когда он утверждал, что «просто устал». Затем дверь распахнулась, и ключ-карточка менеджера отеля открыла вход в тихую комнату. И мир перевернулся. Джей-Хоуп, Хосок, их танцевальный лидер, их якорь, их самая яркая звезда, распростерся на полу. Его тело лежало под неестественным углом, одна рука была вытянута в сторону телефона, который лежал в нескольких дюймах от кончиков пальцев, а на экране все еще мерцали остатки его призыва о помощи. На тумбочке валялись опрокинутые бутылки, их содержимое - вода? лекарства? - впитывались в плюшевый кремовый ковер темными, обвиняющими пятнами. В остальном комната была слишком опрятной, что резко контрастировало с фигурой на полу - неожиданно неправильная нота в упорядоченной композиции. Но именно из-за Хосока у Намджуна перехватило дыхание, а сердце болезненно заколотилось о ребра. Это был не их Хоби. Эта бледная, неподвижная фигура мало напоминала того яркого исполнителя, который с безграничной энергией командовал на сцене. Его кожа была пепельного цвета, а губы имели тревожный синеватый оттенок. Его грудь едва шевелилась от неглубокого дыхания. Выражение его лица, обычно такое оживленное, такое выразительное, было вялым и пустым. Намджун не мог вздохнуть. Что-то тяжелое и холодное разрасталось в его груди, давило на легкие, забирая из них воздух. В ушах стоял звон, заглушавший внезапный шум, когда в комнату ввалились остальные. Чимин, которого, видимо, насторожила суматоха, появился у него за плечом, и при виде открывшегося им зрелища с его губ сорвался тоненький раненый звук. -Хён, - прошептал он, и на одном слоге прозвучал ужас. -О боже, Хоби-хён.. Седжин двинулся первым, профессионализм взял верх над шоком, который на мгновение парализовал остальных. -Принесите воды! Приподнимите его ноги - кровь должна прилиться к голове и сердцу. Откройте окна. Ослабьте его рубашку. Кто-нибудь, принесите спирт, дезинфицирующее средство, что-нибудь, чтобы стимулировать его. Его голос был резким и властным, пробиваясь сквозь туман паники, опустившийся на комнату. Группа начала действовать, хаотично изображая страх и отчаяние. Чонгук бросился вперед, его руки заметно дрожали, когда он поднимал ноги Хосока на стул, его движения были осторожными, несмотря на очевидное страдание. Лицо младшего было залито слезами, о которых он, казалось, и не подозревал, а дыхание сбивалось на рваные вздохи, когда он пристраивался рядом со своим хёном. Сокджин стоял на коленях рядом с ними, и его пальцы дрожали, когда он струил холодную воду на лицо Хосока, бормоча нежные слова, которые не соответствовали ужасу в его глазах. -Проснись, Хосоки. Давай. Открой глаза для хёна. Чимин занял позицию по другую сторону от Хосока , прижав пальцы к его запястью, считая пульс и шевеля губами в беззвучной молитве. Тэхен стоял на страже возле двери, его высокий рост был напряжён, а глаза не отрывались от неподвижного Хосока. Юнги уже снова разговаривал по телефону с представителями экстренных служб, его голос был контролируемым, но в нем слышалась нотка срочности, выдававшая его страх. Несмотря на спокойствие, его свободная рука сжималась и разжималась на боку, костяшки пальцев побелели от напряжения. - Нам нужен сахар? Намджун спросил, но голос его звучал отстраненно, словно исходил от кого-то другого. Вопрос казался до абсурда обыденным на фоне разворачивающегося перед ним кризиса, но его разум отчаянно хватался за практические действия, за что-то конкретное, что можно сделать перед лицом этой беспомощности. - После того как он очнется, - огрызнулся Седжин, но не беззлобно, а с резкостью сосредоточенной заботы. -А пока просто сосредоточься. Но он не просыпался. Секунды тянулись за минутами, каждая из которых была маленькой вечностью. В комнате не было воздуха, несмотря на распахнутые настежь окна. Отдаленные звуки города, доносящиеся снизу: автомобильные гудки, обрывки разговоров, неумолимый пульс городской жизни - казалось, они принадлежат совсем другому миру, отделенному от этого пузыря страха непреодолимой пропастью. Намджун тяжело сглотнул. Воздух казался слишком плотным. Его кожа покрылась колючками, сердце билось неровным стаккато под ребрами. Комната двигалась вокруг него, голоса перекликались, но он больше не был в ней. Он был не здесь. В другом месте. Голос Тэхена, низкий, ровный, но срочный, трехдневной давности. - Хён, с ним не все в порядке. Что-то не так. Он что-то скрывает. Он не ест, почти не спит. Вчера я застал его просто... смотрящим в пустоту. Он даже не заметил меня. Намджун отмахнулся от него. Отмахнулся от беспокойства банальными фразами об усталости от тура, о стрессе, о неизбежности их графика. Потому что это был Хосок. С Хосоком всегда все было в порядке. Хосок был их опорой, основой, тем, кто поднимал других, когда они падали, кто приносил свет во тьму. Хосоку нельзя было разрушаться. Он был им слишком нужен. И вот он лежит здесь, как чужой. Разительное опровержение всех заверений Намджуна, всех предупреждающих знаков, которые он сознательно игнорировал. Стон. Маленький, едва слышный, но он пронесся по комнате как гром. Веки Хосока затрепетали, медленно и тяжело, а брови слегка нахмурились: сознание возвращалось к нему болезненными шагами. Дыхание сбилось, затем стало глубже, грудь вздымалась все сильнее с каждым вдохом. - Хоби-хён! Голос Чонгука надломился при произнесении этого имени: облегчение и томительный страх превратились в неустойчивую смесь. Он наклонился ближе, одной рукой продолжая поддерживать ногу Хосока, а другой неуверенно держась за нее, словно боясь прикоснуться к нему, чтобы убедиться, что он настоящий. Чимин вздохнул, и глаза его закрылись в знак благодарности. Плечи Сокджина опустились с видимым облегчением, но руки оставались твердыми, и он продолжал смачивать водой виски Хосока. Голос Юнги прервался на полуслове, после чего он быстро сообщил, кто находится на другом конце линии. Намджун тоже должен был почувствовать облегчение. Но он этого не сделал. Вместо этого что-то темное, что-то яростное, острое и волнующее свернулось внутри него. Оно поднималось из его нутра, распространяясь по груди и горлу, сжимая его так, что он едва мог глотать. Зрение обострилось, края предметов стали почти болезненно четкими. Цвета казались слишком яркими, звуки - слишком резкими. Ярость. Не на Хосека. На самого себя. На месяцы, а может, и годы изнурения, на тихие страдания, которые он отказывался замечать. На то, что Хосок позвал на помощь только тогда, когда было уже слишком поздно. Потому что ему казалось, что он должен страдать в одиночку. Осознание этого факта было подобно физическому удару. Кулаки Намджуна сжались, ногти впились в ладони, оставляя полумесяцы боли, едва различимые на фоне бушующей внутри него бури. Его лицо заливал жар, уши горели, челюсти были стиснуты так сильно, что в висках появилась тупая боль. Он сделал шаг вперед, гнев захлестнул его, как электрический ток, слова застыли в горле - резкие, обвиняющие вопросы, требующие ответов. Сердце колотилось о ребра, каждый удар отражал его ярость, страх и чувство вины. Но прежде чем он успел заговорить, рука прижалась к его груди. Не сильно, не властно. Но твердая. -Хён. Не сейчас. Тэхён. Его голос был тихим, предназначенным только для ушей Намджуна, но он имел вес. Это была не просьба. Это был приказ. Намджун остановился. Потому что Тэхен знал. А Намджун проигнорировал его. Отмахнулся от него. Точно так же, как он игнорировал все безмолвные мольбы Хосока, которые тот, должно быть, произносил до этого момента. Дыхание вырвалось неровным, дрожащим выдохом, который, казалось, унес с собой часть мгновенной ярости. Он сглотнул, подавляя комок в горле и горький привкус упрека. Рука Тэхёна на мгновение задержалась на его груди, согревая холод, поселившийся в его сердце. Их глаза встретились, и в этом коротком взгляде прозвучал целый разговор - признание, прощение, обещание разобраться с этим позже. Затем Тэхён отстранился и снова повернулся к Хосоку, который теперь моргал все чаще, его взгляд расфокусировался, блуждая по окружающим его лицам. Воцарилась тишина. Выражение лица Хосока сменилось растерянностью, в глазах мелькнул страх. Он попытался сесть, но его мягко удержала рука Сокджина на плече. -Лежи пока, - пробормотал Сокджин, его голос был мягким, но твердым. -Доктор уже в пути. Мелькнуло что-то вроде сопротивления? Смирение? - промелькнуло в глазах Хосока, и он послушно опустился на пол. Его глаза встретились с глазами Намджуна, и в этот момент Намджун увидел его - знание, секрет, бремя, которое Хосок нес в одиночку. В глубине его взгляда, в легком дрожании губ, в том, как его рука вцепилась в ковер под ним. Осознание этого поразило Намджуна с силой физического удара: Хосок готовился к этому. Он знал, что этот момент наступит, предвидел его, боялся его - не за себя, а за них. Их реакции, того, что это нарушит тщательно сбалансированную экосистему их группы. Гнев в груди Намджуна трансформировался, превратившись в нечто более сложное - смесь ярости и сердечной боли, предательства и беспокойства. Жар на его лице усилился, кровь зашумела в ушах. Хватит. Его голос, когда он заговорил, был низким. Холодным. Более резкий, чем он предполагал, каждое слово было окрашено эмоциями, грозящими захлестнуть его. - Хватит над ним висеть. Он очнулся. Все замерли. В комнате воцарилась тишина, внезапное прекращение движений и звуков стало почти шокирующим. Пять пар глаз обратились к Намджуну с выражением от удивления до настороженности. Намджун шагнул вперед, мягко, но решительно обошел Тэхена, не сводя глаз с усталого, дезориентированного лица Хосока. Злость внутри него переросла в нечто более жесткое и целенаправленное - холодную решимость получить ответы, понять, что происходило под поверхностью, за закрытыми дверями и практичными улыбками. - И ты, Чон Хосок, - его голос стал тверже, рассекая воздух, как лезвие, каждый слог был точным и продуманным. Формальное использование полного имени Хосока подчеркивало серьезность момента, переход от дружбы к чему-то более авторитетному. -Тебе лучше начать говорить. Больничная палата представляла собой стерильное полотно из белых и бледно-голубых цветов, антисептический запах обжигал ноздри Намджуна с каждым вдохом. Снаружи дождь стучал по окну, мягкий ритм противоречил напряжению, наполнявшему пространство между ними семью. Тихий писк мониторов был тревожным саундтреком, постоянным напоминанием о том, почему они здесь, что привело их к этому моменту. Хосок сидел на больничной койке и казался каким-то маленьким, уменьшенным на фоне белых простыней. Резкое флуоресцентное освещение подчеркивало впадины под скулами, бледность кожи, тени под глазами, которые говорили не только о плохом сне. От тыльной стороны его руки к мешку с прозрачной жидкостью, висевшему рядом с кроватью, тянулась капельница. Остальные расположились по комнате, как часовые: Сокджин и Юнги у окна, их отражения призрачны в помутневшем от дождя стекле; Чимин и Тэхён на небольшом диванчике у стены, плечи их соприкасаются, словно черпая силы в этом контакте; Чонгук примостился на краешке стула у изголовья кровати, пальцы беспокойно теребят подол рубашки. Намджун стоял ближе всех к двери, скрестив руки на груди, - поза одновременно и оборонительная, и властная. Первоначальный всплеск гнева утих во время хаотичного перемещения в больницу, торопливых консультаций с медицинским персоналом, бесконечных анкет и вопросов. Но он все еще кипел под поверхностью, как огонь в банке, ожидая топлива. Доктор Ли вошел с тихим стуком, с планшетом в руках, с выражением лица нейтральным, как и подобает медицинским работникам, сообщающим трудные новости. Он был молод для специалиста, возможно, около сорока лет, в очках в проволочной оправе и с преждевременно поседевшими висками. Группа выпрямилась почти в унисон - инстинктивная реакция на предстоящее откровение. - Хосок-щи разрешил мне обсудить его состояние со всеми вами, - начал доктор Ли, обводя взглядом комнату и останавливаясь на Хосоке, который слегка кивнул в знак подтверждения. -Я понимаю, что это сложно, но я верю в прямоту. Последовавшая за этим пауза растянулась, как резиновая лента, натянутая и готовая вот-вот сорваться. Намджун затаил дыхание, в животе поселилась тяжесть - предчувствие того, что должно произойти. Слова доктора Ли прозвучали как удар клинком в живот. -Боковой амиотрофический склероз, ALS, - редкое заболевание, поражающее нервные клетки в головном и спинном мозге. Его голос был клиническим, но не лишенным сострадания. -В большинстве случаев это заболевание не является генетическим, но у Хосока-щи есть дальний родственник, у которого был диагностирован ALS. Хотя этот ген не должен был повлиять на него, учитывая расстояние между родственниками, похоже, что он повлиял». Тишина в комнате была удушающей, вакуум тянул легкие Намджуна, заставляя каждый вдох делать осознанное усилие. Слова повисли в воздухе, суровые и непоколебимые, не допускающие неверного толкования или смягчения. -Он разрушает нервные клетки, контролирующие добровольные движения мышц, - продолжал доктор Ли, переводя взгляд с одного ошеломленного лица на другое. -Со временем это приводит к прогрессирующей слабости, атрофии мышц и, в конце концов... параличу. Чимин издал нечто среднее между вздохом и всхлипом, но тут же замолчал. Рука Тэхена обхватила его за плечи, притягивая к себе, но его лицо было безучастным, а глаза невидяще смотрели вдаль. Сокджин закрыл глаза, голова его слегка склонилась, губы шевелились в молитве. Юнги, сидевший рядом с ним, застыл в неподвижности, словно статуя, высеченная из напряжения и неверия, костяшки его пальцев побелели, когда он обхватил подоконник. Чонгук выглядел так, словно его ударили: глаза расширены и остекленели от непролитых слез, кожа под загаром пепельная. Его взгляд судорожно метался между доктором Ли и Хосоком, словно ища отрицания, признаков того, что это ошибка, неверный диагноз, что угодно, только не правда. -В большинстве случаев когнитивные функции остаются нетронутыми, - добавил доктор Ли, возможно, почувствовав необходимость проявить милосердие на фоне разрухи. -Ум остается острым, даже когда тело отказывает. Намджун едва уловил эти слова, его внимание сосредоточилось на Хосоке, который сидел неестественно неподвижно, прижавшись к подушкам. Его лицо было спокойным, почти безмятежным, не выдавая ни малейшего потрясения, которое, несомненно, бушевало внутри. Только руки выдавали его: пальцы беспокойно сжимали и разжимали тонкое больничное одеяло. Он знал. Он знал это раньше всех. Осознание этого стало еще одним ударом, выбившим воздух из легких Намджуна. Хосок нес это знание в одиночку, скрывал его за улыбками и заверениями, продолжал танцевать, выступать и существовать как солнце группы, в то время как внутри него разрасталась тьма. -Как долго?-спросил Тэхен, едва слышно шепча, - вопрос, о котором все думали, но боялись его озвучить. Выражение лица доктора Ли смягчилось от сожаления. -Я не могу сказать с уверенностью. Прогрессирование АЛС у разных людей происходит по-разному. Некоторые пациенты живут много лет после постановки диагноза. Другие... Он прервался, и незаконченное предложение оказалось более разрушительным, чем любые конкретные сроки. -Но есть же лечение, - вмешался Чонкук с отчаянием в голосе. -Исследования. Клинические испытания. Что-нибудь. -Есть лечение, которое может помочь справиться с симптомами и замедлить прогрессирование, - признал доктор Ли. -Мы, конечно, обсудим все варианты. Но отсутствие убежденности в его тоне говорило о многом. Никакого лечения. Никакого обращения вспять. Только медленное, неумолимое ухудшение. Намджун почувствовал, как внутри него что-то треснуло, трещина пролегла сквозь фундамент всего, что, как ему казалось, он знал. Этого не могло быть. Не с Хосоком. Не с Хосоком, не с их группой. Не сейчас, в разгар мирового турне, когда впереди еще двадцать шесть концертов, когда планы, мечты и обещания тянутся в будущее, которое вдруг стало казаться слишком хрупким, слишком неопределенным. -Я дам вам немного времени, - тихо сказал доктор Ли, чувствуя потребность в уединении после его откровения. -Есть еще что обсудить, но это может подождать, пока у вас не будет возможности все обдумать. Я вернусь через час. Он вышел так же тихо, как и вошел, - мягкий щелчок закрывшейся за ним двери оказался невероятно громким в наступившей тишине. В течение нескольких ударов сердца никто не двигался, никто не говорил. Единственными звуками были стук дождя в окно, ровный писк мониторов, приглушенный шум больницы за пределами их палаты - жизнь продолжалась с жестоким безразличием к разрушениям в этих стенах. И тут наступил переломный момент. Намджун повернулся к Хосеку, не в силах больше сдерживать бурю эмоций. Его голос, когда он зазвучал, был низким, но вибрирующим от напряжения, как далекий гром, предвещающий приближающуюся бурю. -Ты не будешь выступать. Ни на одном из 26 шоу. Сиди и читай рэп, если хочешь. Или совсем откажись. Выбирайте сами. Но ты не будешь выступать... -Нет. Одно слово. Но оно пронзило Намджуна, как сталь, чистое, острое и бескомпромиссное. Кровь закипела, жар залил лицо, пульсируя в висках. Его руки сжались в кулаки, ногти больно впились в ладони. -Нет? Нет? Ты думаешь, это игра, Хосок? Твое тело уже сдается, а ты хочешь еще больше его подтолкнуть? Ты хочешь уничтожить себя... - Я знал это с 2022 года. У Намджуна перехватило дыхание, слова ударили его по горлу. В комнате все замерли, выражение лиц менялось от шока до неверия и ужаса. -Я узнал об этом в день Феста. Голос Хосока был спокоен. Слишком спокойным. Глаз бури, обманчивый в своей неподвижности, скрывающий окружающий его хаос. Его руки прекратили свои беспокойные движения и теперь лежали ровно на одеяле, обдуманные в своей неподвижности. -Первые симптомы начались почти за год до этого. Мелочи - случайные подергивания мышц, скованность в пальцах после тренировок, усталость больше обычного. Я не обращал на это внимания. Туристическая усталость, думал я. На его лице мелькнула маленькая горькая улыбка. -К Фестивалю игнорировать это стало сложнее. Моя левая нога продолжала отказывать во время репетиций. Я просыпался с такими мышечными судорогами, что едва мог ходить. Каждое слово было еще одним ударом, еще одним откровением о страданиях, скрытых от посторонних глаз. Намджуну стало плохо, нахлынули воспоминания: Хосок исчезал на перерывах во время репетиций, заявляя, что ходит в туалет; Хосок массировал его икры под столом во время собраний; Хосок перешел на более свободный стиль одежды, возможно, чтобы скрыть изменения в своем теле. -Я посетил трех специалистов, прежде чем мне поставили диагноз. Все надеялся, что это что-то другое. Что-то поправимое. Хосок обвел взглядом всех присутствующих и вернулся к Намджуну. -Я уже знаю, что мое тело сдалось. И я знаю, что не переживу этого. Тишина. Абсолютная тишина. -Так что, черт возьми, я буду выступать, - закончил Хосок, его голос набирал силу, несмотря на тишину. -И никто, даже ты, не сможет меня остановить. Это заявление повисло в воздухе, как перчатка, брошенная между ними. Челюсть Намджуна сжалась, мышцы запульсировали под кожей. Его руки дрожали от ярости, от чего-то более глубокого, от чего-то сырого и ноющего, что грозило разорвать его изнутри. -Ты едва стоишь на ногах, - возразил он, каждое слово было точным и резким. -Ты упал в обморок в своем номере. Ты мог умереть в одиночестве, если бы Чонгук не ответил на звонок. -И я снова упаду, возможно. Но на моих условиях. Спокойствие Хосока раздражало, как спокойствие пруда, в котором отражается буря Намджуна. -Это мое тело. Моя жизнь. Мой выбор. -Твой выбор? Голос Намджуна повысился, несмотря на то, что он старался его контролировать. -А как же мы? А как же группа? А как же фанаты, которые заботятся о тебе, которые равняются на тебя? Разве они заслуживают того, чтобы смотреть, как ты уничтожаешь себя шоу за шоу? -Они заслуживают того, чтобы видеть меня таким, какой я есть, а не каким-то инвалидом, спрятанным за кулисами. Впервые в жизни самообладание Хосока дало трещину, и вспышка боли в его глазах была быстро подавлена. -Это происходит, Намджун. Это реальность. Я не могу притворяться, что это не так, и я не позволю тебе притворяться. -Мы можем приспособиться, - вмешался Сокджин, его голос был мягким, но твердым. -Изменим хореографию. Дать тебе перерывы. Найдем способ, как сделать так, чтобы все получалось, но при этом ты не падал духом. Глаза Хосока смягчились, когда он перевел взгляд на старшего. -И что дальше? В следующем месяце снова подстраиваться, когда я не буду успевать за измененной хореографией? И в следующем месяце? И чем это закончится? -Все закончится тем, что ты не будешь убивать себя ради выступления!-огрызнулся Намджун, слова вырвались у него с большей силой, чем предполагалось. -Все закончится тем, что ты примешь помощь, а не будешь мучить себя! -Я не прошу мучительной смерти, - возразил Хосок, его голос был ровным, несмотря на кипящий в нем гнев. -Я прошу о выборе. За возможность самому решать, как провести оставшееся время. -Загнать себя в могилу? На последнем слове голос Намджуна надломился, выдавая страх, скрытый под гневом. - Проживая каждый момент, Намджун, - ответил Хосок, его глаза блестели от непролитых слез. - Делать то, что я люблю, с теми, кого я люблю, так долго, как только смогу. Ты бы предпочел, чтобы я сидел где-нибудь в комнате и смотрел, как мое тело разрушается день за днем? Ты бы это выбрал? Вопрос прозвучал как физический удар. Намджун не нашелся, что ответить: праведная уверенность в своей позиции внезапно пошатнулась. -У меня было почти три года, чтобы смириться с этим, - продолжил Хосок, уже мягче. -Три года тестов и лечения, и каждый день я сталкивался со своей смертью. Я смирился с тем, что меня ждет. Но я не смогу примириться с тем, что буду сидеть в стороне и смотреть, как жизнь проходит мимо меня, когда я мог бы жить вместо этого. В комнате снова воцарилась тишина, тяжесть его слов давила на всех. Снаружи дождь усилился, капли хлестали по окну, отражая неспокойную обстановку в комнате. -Ты должен был нам сказать, - грубый от эмоций голос Юнги прервал молчание впервые с момента объявления диагноза. -Три года, Хосок. Три долбаных года ты нес это в одиночку. -Разве это что-то изменило бы?-спросил Хосок, не без злобы. -Стало бы кому-то из вас легче от этого знания? Или вы бы три года ходили вокруг меня, как в скорлупе, и относились бы ко мне так, будто меня уже нет? Ни у кого не нашлось ответа на этот вопрос. Правда висела в воздухе между ними - они бы изменились, все бы изменилось, само знание изменило бы их отношения, их взаимодействие, саму их основу как группы. -Мы заслуживали того, чтобы знать, - наконец сказал Намджун, и первоначальный накал его гнева остыл, превратившись в нечто более жесткое и решительное. -Мы заслуживали возможности помочь тебе, поддержать тебя. -И теперь вы знаете, - просто ответил Хосок. -Так что поддержи меня в этом. Позвольте мне самому решать, как противостоять грядущему. -Мучить себя, пока не рухнешь? Отказываясь принимать свои ограничения? Голос Намджуна стал тише, но не менее напряженным. -Это не мужество, Хосок. Это отрицание. -И заставлять меня сидеть в стороне, наблюдать с крыльев, пока мое тело отказывает? Это не защита, Намджун. Это контроль. Слова ударили в самое сердце, пробив броню уверенности Намджуна. Так вот что он делал? Пытался контролировать неконтролируемую ситуацию? Пытался справиться с упадком Хосока на своих условиях, а не на условиях Хосока? -Я не позволю тебе покончить с собой, выступая, - сказал он наконец, его голос был низким и твердым, несмотря на закравшиеся в него сомнения. -Я не буду стоять и смотреть, как ты работаешь, пока не сломаешься. -Тогда помоги мне найти баланс, - возразил Хосок. -Работай со мной, а не против меня. Позволь мне это, Намджун. Отдай мне сцену на столько, на сколько я смогу ее удержать. Мольба в его голосе чуть не погубила Намджуна: под спокойной внешностью наконец-то проявилась ранимость. Но образ Хосока, распростертого без сознания на полу отеля, впечатался в его сознание, и он не мог забыть этот ужас. Его челюсть сжалась. Его руки дрожали от ярости и чего-то более глубокого, сырого и болезненного. Его голос стал тише, смертоносный в своей мягкости. -Ты эгоист. Губы Хосока скривились в подобии улыбки, но в ней было больше грусти, чем веселья. -И ты тоже. И тут Намджун понял, что в этой войне ему не победить. Не потому, что Хосок был неправ, а потому, что они оба были правы, каждый по-своему. Оба боролись за то, что считали лучшим, оба были готовы причинить боль другому, чтобы защитить его. Осознание этого не ослабило боль в груди и чувство беспомощности перед лицом этого непримиримого врага, который крал у них Хосека по частям. Но оно что-то сдвинуло в его душе, тонко перестроило его понимание. Снаружи продолжал идти дождь, неумолимый и равнодушный к маленькой человеческой драме, разворачивающейся под его ровным ритмом. Внутри семь человек столкнулись с будущим, внезапно ставшим неопределенным, и узы между ними одновременно укрепились и напряглись под тяжестью правды, наконец-то произнесенной вслух. И в наступившей тишине сформировалась новая реальность, в которой не было победителей, правильных ответов, а только жестокая необходимость вместе искать путь вперед сквозь окутавшую их тьму.