Двойственность

И этому нет конца и края. Призрачный голос, который самым нежным шелком касается его внутренностей, перемешивает их, скручиваясь глубоко внутри в узлы, ледяные пальцы, паучьими лапами царапающие ребра изнутри, оставляющие на них надписи на древнейшем языке, давно забытом уже многие тысячелетия. Эфемерный темный силуэт в углу комнаты. Каждую ночь одно и то же уже столько лет, что Илья в какой-то момент попросту устает бояться. Но то дьявольское нечто, что однажды было им призвано по глупости детской, питается страхом, поэтому находит новый способ кошмарить своего контрактера. Так на профессиональной сцене появляется Он. Человек, чей хрустальный силуэт кроет в себе всю силу Ада, куда низвергли прекраснейшего и опаснейшего еще в те времена, когда Господь говорил со своими детьми. Совсем еще юный, невинный, с очаровательными глазками, больше похожими на бусины из благороднейшего обсидиана, в которых почему-то — о, Илья прекрасно знал причину, только едва ли мог о ней заикнуться так, чтобы не оказаться на принудительном лечении, — только он один видел тьму, завихряющуюся дымными клубами. Изумительный Даня Донк, бьющий старые рекорды, ставящий немыслимые новые, завышающий планку на абсолютно немыслимый уровень и пугающий в своей чарующей двойственности. Много лет назад, так давно, что казалось, будто это забыто даже самим Богом, Илья совершил роковую ошибку, преследующую его до сих пор. В деревне было скучно. У бабушки в доме и того тоскливее. Все узоры на ковре были давно выучены, пирожки съедены, машинки перепаркованы десятки раз. Уныние одолевало его со страшной силой. И потому на предложение сбежать с друзьями в старый-старый заброшенный дом на опушке леса он соглашается с рекордной скоростью. Чмокает бабулю в щеку, врет невинно что-то про речку, пляж, обещает не отходить далеко. Одноэтажная избужка покосилась от старости. Старая дверь, почти слетевшая с заржавевших петель, протяжно скрипнула, пуская их в "обитель зла". Внутри пахло застарелым воздухом, пылью и чем-то пугающим, едва уловимым и тревожным, не знавшим смеха и радости, чем-то, от чего у Ильи, бывшего в то время лишь глупой десятилеткой, поползли мурашки, передвигаясь под кожей так явственно, что хотелось взвизгнуть, сбежать. Показаться трусом, пусть, лишь бы оказаться подальше. Но ноги словно вросли в деревянный пол, не давая сделать ни шага. — Итак, — шепетом начала девочка, держа в руках книгу, обернутую в грязную рваную ткань. — Сегодня мы будем призывать демонов. Пусть каждый уходит в соседнюю комнату, читает заклинание и загадывает желания. А потом все друг другу расскажем! Бабуля говорит, что нет лучше места, чем ведьмин дом, все у нас получится. — Так не бывает. Ни демонов, ни ведьм, — чисто из противоречия возник тогда Илья. Внутри что-то противно скреблось, а в животе скрутилась комом тревога, крадущая у него ровное дыхание. Ему так хотелось всех убедить в том, что это лишь глупые выдумки, так хотелось уйти... Так хотелось ни на секунду тут не задерживаться. — Вот ты первым читать и будешь, раз не веришь! — Девочка обиженно сверкнула зелеными глазами, которые в темноте старого дома почему-то казались куда ярче, чем обычно, и впихнула ему в руки раскрытую книгу, пахнущую отчего-то кровью. И так одним солнечным и теплым днем четверо друзей вместо прогулки у реки связались с силами, которые оказались им не подвластны. Илья, положивший начало этому порочному Колесу Фортуны, пожелал стать лучшим в деле, которое он выберет. Вика, накрутив рыжий локон на палец, пожелала стать настоящей ведьмой. Леша пожелал найти любовь на всю жизнь, раз и навсегда. Даша, неловко уперевшись взглядом в пол, поведала, что попросила спокойствия по жизни. Той ночью Илья долго не мог уснуть. Он крутился из стороны в сторону, пререворачивал подушку сотню раз, просил кошмары уйти. Ему все мерещилось жуткое шевеление в углу. Какое-то странное копошение, заметное только тогда, когда ты видишь лишь краем глаза. Слышимое лишь тогда, когда глаза закрыты. Сердце гулко стучало где-то в горле, мешая сглотнуть накопившуюся слюну. Находясь на грани между сном и реальностью, мальчик услышал голос, который ему предстояло слышать еще долгие годы, но о чем ему еще не было известно. Бархатный шепот обещал ему горы золота, славу, место на пьедестале. Бархатный шепот обещал, что заберет за все это только его душу и ничего больше. Проваливаясь в царство Морфея, мальчик почувствовал леденящее душу прикосновение к своей коже, словно рука мертвеца переплела с ним пальцы. Утром Илья в слезах умолял бабушку пойти в церковь. Три года спустя неожиданно для всех умирает Даша, навсегда найдя для себя покой. Через год Лешу находят с перерезанными венами. В записке он просит никого в смерти его не винить, только похоронить рядом с подругой детства, которой так и не успел рассказать о своей к ней любви. Илья не появляется на похоронах. Не появляется больше и в деревне. Илья пьет сильнодействующие таблетки от галлюцинаций, которые ему прописали после долгого обследования и которые ему совсем не помогают. И каждую ночь он сталкивается взглядом с черными провалами вместо глаз. Ошибки прошлого преследуют его, не желают отпускать. Повзрослевший Осипов позволяет себе свыкнуться с чем-то, что оказалось к нему привязано волей случая. Он привыкает. Добивается успеха на поприще киберспорта, вкалывает за десятерых, находит свое место под солнцем, которое так долго его ждало. Его взращивают всей профессиональной сценой, за его успехами следят, им радуются всей душой. Илью хлопают по спине, обнимают, он чувствуют на себе десятки рук, научившись среди них не замечать те самые, от которых внутри все леденеет. И все в его жизни прекрасно, но сердце замирает, когда первый раз он лицом к лицу сталкивается с только что рожденной сверхновой звездой. Холодные музыкальные пальцы кажутся до боли знакомыми, когда Донк мягко вкладывает свою ладонь в чужую, скрепляя их знакомство рукопожатием. Стремится корпусом вперед, сокращает расстояние, словно они давние знакомые, склоняет голову к плечу, напоминая милого зверька. И голос... Звонкий, словно тысячи хрустальных колокольчиков, он оказывается почему-то так похож на его еженощный кошмар. Сердце снова пропускает удар. После их встречи эфемерный силуэт внезапно пропадает, оставляя после себя непривычное одиночество. Лишь остается гулким эхом на задворках сознания: "Илюш, ты живешь, пока побеждаешь, знаешь ведь?" И Илья бежит. Бежит вперед, бежит, пока ему позволяют, он стремится все выше и выше, пытается ухватить за хвост удачу, известную своей неуловимостью, силится успеть все и сразу, потому что чувствует, что времени остается так катастрофически мало... Но есть вещи, которые не останутся позади, никогда не забудутся, растворившись на страницах прошлого. Опьяненный животным ужасом Илья не знает, что ему делать с желаниями, которые глубоко засели внутри него. Он понятия не имеет, как скинуть напряжение, просыпающееся в нем, когда взгляд оказывается на Дане. Сердце стучит и замирает одновременно, мысли путаются, где-то глубоко внутри тлеет непонятная ему истома. Молодого человека одолевает древнейшее чувство в этом мире — страх. Он действительно боится не успеть сделать все и сразу, боится, что тогда, много лет назад, неправильно загадал желание, не учел всех деталей, что его формулировка его же и погубит, как погубила друзей, которым теперь только и остается, что гнить в холодной земле. Он стремится куда-то, он прыгает в отношения с головой, делает все, чтобы быть идеальным, он дарит девушке потрясающие букеты, нежно целует ее, прижимает ночами к себе крепче, когда краем глаза улавливает то самое жуткое, что вроде оставило его, лизнув напоследок заднюю сторону шеи, — честно сказать, Илья до сих пор чувствует шершавый язык, исследующий его выступающий позвонок, — но продолжает находиться рядом и кошмарить его, порождая все новые и новые страхи в глубине уставшей от преследования души. Неуловимое само идет ему у руки, но то, к чему он успевает привыкнуть, ускользает от него, оставаясь лишь дымкой воспоминаний для парня. Нынешняя девушка превращается в бывшую, оборачивается вновь нынешней, снова бывшей... Меняются люди, окружающие его, все вокруг кажется каким-то хороводом эмоций и чувств, только что-то изменяется, как уже возвращается на круги своя. Этот вихрь кружит Илью в вальсе невообразимых ощущений, картинки переключаются с немыслимой, почти неправдоподобной скоростью, в глазах все рябит и плывет. И только один образ остается таким четким, таким постоянным, что нет больше никаких сомнений, что и по его душу явились. Срок вышел. Нежная улыбка Дани стоит перед глазами и днем, когда он смеется с друзьями, когда выбирает в торговом центре новую толстовку, и отпечатывается на веках ночью, когда он пытается сбежать от переживаний, когда погружается в сон. Нет больше в мире Осипова другой константы. Они начинают общаться. Илья отвечает на давно висящие непрочитанными сообщения, с тревогой ожидая, когда же ему ответят. Кажется, что между ними не существует даже часовых поясов, Даня оказывается онлайн всегда, стоит только открыть окошко чата с ним. Юноша удивительно легко вписывается в его жизнь, заполняя пустоту в израненном сердце, беспокоившую Осипова долгие годы. Он оказывается идеальным собеседником, разделяющим и тревоги, и счастливые моменты. В какой-то миг Илья задумывается, что ему, пожалуй, не было бы жаль лишиться жизни от рук этого человека, — человека ли? — потому что они становятся слишком близки для обычных знакомых. Напряженные разговоры, во время которых парень отчаянно пытался скрыть свои дрожащие пальцы и уворачивался от чужих прикосновений, превращаются в самые долгожданные моменты любого турнира, и теперь уже сам Илья тянется к игроку, укравшему у него из-под носа звание топ-1 игрока мира, сам стремится повысить контакт их тел. Иногда Осипов забывается, ловит чужие ладони в свои, растирает ледяные пальцы, стремится их согреть, пусть и осознает бессмысленность затеи. Заглядывает преданно в черные глаза, ищет в них что-то, продираясь сквозь заросли вереницы эмоций, застревая в капканах по пути к чужой душе. Кажется, наконец находит, потому что однажды он позволяет увести себя с афтерпати, не видит ничего, кроме чужих пальцев, сжавшихся на его бледном запястье, не ощущает ничего, кроме остро пульсирующего желания прижаться к этим пухлым губам, раскрывшимся от частого дыхания. Ночь они проводят вместе. Даня звонко стонет, изгибаясь до хруста в пояснице под умелыми руками Осипова, срывает свой голос, метит парня глубокими царапинами на всю спину, оставляет россыпью яркие следы укусов по шее и плечам. В отместку Илья крепко сжимает зубы на тонкой коже, скрывающей под собой ключицы, ощущает металлический вкус, но нет в нем ни капли сожаления от причиненной боли. Есть лишь острое желание припасть к ранке, зализать ее. Он нежно скользит пальцами по коже головы своего — теперь же да, ведь так? — парня. Тот, разморенной неторопливой лаской и замедлившимся в нем движении, никак не ожидает, что копну волос сгребут в твердую хватку. Вскрикивает, распахивает глаза, тут же сталкиваясь с бешеным взглядом Осипова. Не просит, требует смотреть, запрещает разрывать зрительный контакт, пока скользит языком по тонкой кровавой дорожке. Кажется, Даня под ним перестает дышать, сжимается так сильно, что его горячная теснота заставляет зажмуриться до калейдоскопических узоров. Теперь это мир Ильи, теперь он знает только эту его версию. Проходит время, по-странному смазываясь в его картине реальности, не отпечатываясь какими-то событиями, в сознании ярко горят лишь мысли о Дане. Монеси механически играет, путается в тактиках, забывает есть и в очень редких случаях даже моргать. Впадает в трансы, плавно раскачиваясь из стороны в сторону, напевает какую-то мелодию. На афтерпати всегда крепко цепляется за Крышковца, не отпускает далеко и не отходит сам, не контролирует на публике, скорее сам является контролируемым. Нико замечает первым странную атмосферу вокруг сформировавшейся так внезапно парочки, — никто ничего не говорит, ни о чем не объявляет, но по поведению этих двоих все уже сделали свои выводы, по нежным прикосновениям, по любовным взглядам, по синякам от укусов, не сходящим неделями, — сначала он пытается образумить своего друга, кричит, ругается, даже клянется написать родителям парня, если он не одумается, не сумеет увидеть, что совсем скоро утопнет, утянутый щупальцами на дно. Но Илье все равно, он по-хищному непривычно склоняет голову к плечу, — знакомый жест, слишком знакомый, чтобы Никола сумел себя остановить от поиска глазами Донка, тот стоит в совершенно такой же позе, и мужчина не может сдержать внутреннюю дрожь, — растягивает губы в улыбке. Они стоят вместе не дольше десяти минут, за которые у Ковача складывается стойкое ощущение, что всем естеством Осипов тянется к человеку, из-за которого и оказался в таком плачевном состоянии. Разговор получается скомканным, лишенным привычного комфорта. Отпускает старого друга, с удивлением наблюдая за мгновенными метаморфозами, происходящими в нем: потускневшие голубые глаза наполняются небесной синевой, задеревеневшие мышцы расслабляются, отпуская напряжение, жившее в нем. Нико кажется, что он почти видит сизую дымку, преданным псом укладывающуюся у их ног. А потом он видит что-то, что не предназначется стороннему наблюдателю. Даня пробирается тонкими пальцами к шее своего возлюбленного, гладит осторожно по чувствительному месту под челюстью, а потом едва-едва заметно трижды постукивает, после чего Илья незамедлительно перехватывает узкую ладонь, прижимается к ней горячими губами. Думает, что никогда не будет готов отпустить. Однажды ночью возвращается его личный палач — едва видимое, едва слышимое копошение в темном углу. Осипов готов поклясться, что никогда не испытывал такого страха. Столкнувшись в первый раз с призванными им же силами, он просто думает, что сумеет отмолить все грехи в церкви. В десятый раз с интересом рассматривает клубы тьмы, прижимая крепче к себе мягкую игрушку. На юбилейный сотый раз он лишь выкручивает светильник на максимум, забывая напрочь, что чем ярче свет, тем чернее тени, что он будет отбрасывать. Илья думает, что сейчас прекрасный шанс избавиться от кошмара, что мучает его уже долгое десятилетие. В его объятиях спал Даня. Длинные ресницы трепетали, словно их владелец мог проснуться в любой момент. Парень скользнул взглядом ниже, исследуя наизусть выученный облик. Бледное лицо, которое иногда искажалось от теней, падающих на него. Пухлые губы, которые ласкали и терзали его одновременно. Торчащие ребра, по которым он часто пробегался щекоткой, желая поднять настроение любимому. Тонкие запястья и тонкие же лодыжки, которые, казалось, могли переломиться от одного дуновения ветра. Длинные стройные ноги, которые оказывались у него ночами на плечах. Взгляд прикипел к шее. Лишь несколько минут, что избавят его раз и навсегда от контракта, заключенного когда-то с неизвестной сущностью... Стоит только сжать посильнее, не дать сомнениям затопить его... Илья боялся, да, он боялся смерти до ужаса, потому что она означала неизвестность, потерять семью и друзей, но сейчас... Сейчас все было совершенно иначе, он боялся лишиться не самого себя, а Дани, который тихо сопел, уткнувшись носом ему в грудь. Эта мысль так неожиданно рождается в его голове, что сбивает с толку. Вскакивает с кровати, распахивает окно, потому что воздуха катастрофически не хватает. Парень понимает, что только для рождения этой сверхновой пришлось умереть всем сомнениям, всем живущим в его голове жутким идеям, которые шептали о необходимости спастись даже ценой чужой жизни. Илья чувствует, что дыхание его почти замерло от привычного животного ужаса, от которого мог бы даже отвыкнуть за эти беспечные дни, наполненные лишь мыслями о том, кто сейчас спал за его спиной. На их общей постели. Смотрит куда-то вдаль, словно желая увидеть там хоть одну подсказку, пототому что сам окончательно запутывается в своих суждениях. Рассматривает всевозможные огни города, за каждым из которых кроется чья-то жизнь с такими же жизненными развилками, от которых зависит действительно все. Все они казались сейчас не больше, чем несущественный мелочью, есть только он. И выбор, который предопределит его судьбу. Внутри пылает огонь противоречия, пожар поглощает разумные доводы. И в ту же секунду, когда он окончательно решает, что будет делать... Парень даже не вздрагивает, когда ощущает ледяные — они всегда холодные, словно воды океана, в которых затонул Титаник, — пальцы на своей коже. Горячность борется за остатки тепла, но не справляется, падает под натиском попыток Дани согреться. Он всегда пытается, но никогда не получается. Казалось, что даже если ошпарить его кипятком, тот мгновенно остынет. Юноша прижимается щекой к его спине, обхватывает, буквально опоясывает руками. Слушает мерный стук. Чуть ускоренный, но такой привычный. Тук-тук-тук. Тук-тук-тук. Бархатный голос разрезает ночную тишину, устав от ритма сердца, что давно принадлежит ему по праву. — Почему не спишь? Зачем ты встал? Почему ты меня оставил? Кровь стынет в жилах. Илье кажется, что все три вопроса звучат одновременно, звоном отдаваясь в глубинах сознания. Приходится зажмуриться, потому что даже стены комнаты плывут, поддаваясь силе, созданной в такие древние времена, что о них не сохранилось ни одного упоминания. Гулкая вибрация запускает ток по его телу, колени подгибаются, но в одну секунду все пропадает, словно это было лишь наваждением, его личной галлюцинацией. Распахивает глаза, сталкиваясь с отражением обеспокоенности на лице, которое изучено им до мельчайших деталей. Ночные окна всегда были лучше любых зеркал. Он ничего не мог поделать со своей любовью. Пусть. Пусть его душу заберут, утащат в самые глубины Ада, но свои самые счастливые моменты он все равно связывает с появлением в своей жизни этого юноши. Парень с трудом выкручивается из удивительно крепкой хватки, разворачивается, чтобы оказаться визави со своим самым ужасным когда-то страхом. В темноте кажется, что глаза Дани не просто темного цвета, а целиком состоят из материи, в которой пропала бы даже всепоглощающая черная дыра. Не проходит и минуты, когда он ладонями обхватывает бледное лицо, гладит пальцами брови, скулы, губы. Повторяет изгибы, которые так полюбил, следует им. Улыбка сама расцветает на лице. — Я люблю тебя, знаешь? Неозвученый ответ повисает в воздухе. Даня не успевает даже рта раскрыть. Илья прижимает Даню к себе так крепко, что вышибает из его легких весь воздух. Обхватывает одной рукой голову, вынуждая положить ее себе на плечо, вторую укладывает на тонкую талию. Баюкает в своих объятиях любовь. Илья делает свой окончательный выбор. Он понимает, что любовь есть любовь, чувство светлое и возвышенное, которое, быть может, даже не было доступно тому, с кем он хочет разделить остатки своей жизни. Даня думает, что он заключил контракт с самым странным человеком. Когда-то давным-давно, вызванный из глубин Бездны, он и подумать не мог, что однажды преступит через все свои убеждения, чтобы быть с человеком, который завещал ему свою душу. А еще он думает, что сделает все возможное, чтобы парень был счастлив, сломает любые барьеры, разделит с ним свою сущность, разделит вечность... Или выберет короткий людской век сам. Он прижимается крепче, ощущает все мысли своего возлюбленного, вихрем проносящиеся в его голове, но больше нет ни единой угрозы. Смирение. Любовь. — И я тебя... Больше, чем ты можешь представить, — расслабляется в объятиях, позволяет укачивать. Надежда.