🏮Обещание под красными фонарями🏮

Мир в шестнадцать лет ощущался иначе, чем в детстве. Старый двор незыблемо стоял на своём месте, но его стены теперь наблюдали не их детские игры, шалости и драки, а подростковые метания. Воздух как будто стал гуще, и был насыщен не только запахом доуфу и чайных яиц, но и едким дымом амбиций, страхов и невысказанных, но таких красноречивых «должен». А для Мо Жаня и Чу Ваньнина детское соревнование сменилось почти что взрослой битвой, но не друг с другом, а с миром, который диктовал им, кем надо быть, к чему стремиться.

🏮Комната Мо Жаня🏮

Второй этаж, окно во двор. Но вид на баньян и соседей сейчас был закрыт плотными шторами. Комната напоминала настоящий армейский штаб. На стене, прямо над письменным столом, висел плакат, кричащий красными иероглифами: «БУДЬ ЛУЧШИМ, КАК ЛУН!» Под портретом улыбающегося гения-космонавта Лун Юси было приписано мелкими буквами: «Средний балл: 99.8. Пекинский Университет. Будущее Китая». Рядом — расписание, написанное рукой госпожи Мо: * 06:30: Подъём. Английский аудио-курс (завтрак за учебником) * 07:30 - 16:00: Школа №1 (Углублённая физико-математическая программа) * 16:30 - 18:30: Репетитор по математике (Профессор Ван) * 19:00 - 20:30: Репетитор по английскому (Мисс Чэнь, носитель языка) * 21:00 - 23:30: Домашнее задание + подготовка к олимпиаде по физике * 00:00: Отбой (если повезёт - приписано рукой Мо Жаня) На столе громоздилась гора учебников, конспекты, исписанные нервным почерком, пустые банки из-под энергетиков «Red Bull». Сам Мо Жань сидел, сгорбившись, над задачкой по термодинамике. Его некогда неугомонные, сверкающие глаза стали тусклыми, с тёмными кругами. Пальцы, сжимавшие ручку, дрожали от усталости и подавленной ярости. Густые волосы, которые он теперь коротко стриг «для дисциплины», всё так же торчали в разные стороны. Он был высоким и широким в плечах, но казался тоньше, как будто сжатым в тисках чужих ожиданий. «Работа идеального газа... КПД цикла...» — слова плыли перед глазами. В голове гудело. Из открытого окна доносился смех ребят, гоняющих мяч. Его мяч, тот самый рыжий, пылился под кроватью уже год. Дверь открылась. Вошла госпожа Мо, неся чашку чая. Её лицо, всегда напряжённое, смягчилось на мгновение. — Жаньжань, не перетруждайся. Пей чай. Гинкго билоба хорош для памяти. Папа привез. — Она поставила чашку, избегая смотреть в глаза сыну. Её взгляд упал на расписание, на плакат. — Завтра контрольная по английскому. Мисс Чэнь сказала, что твои временные формы хромают. Перечитай правила после физики. — Мама... — хрипло произнёс Мо Жань. — Я... Мне надо в библиотеку. К групповому проекту по литературе. Надо успеть до шести. Ложь вырвалась легко, давно отработанная. Этот «групповой проект» был его единственной отдушиной. Госпожа Мо нахмурилась. — Библиотека? А репетитор? Ван-лаоши ждёт тебя в четыре тридцать! — Но проект срочный! — настаивал Мо Жань. Во взгляде вспыхнуло отчаяние. — От этого зависит оценка за четверть! Я договорился с Ван-лаоши — он разрешил перенести на завтра в семь утра. Мать смотрела на него, раздумывая. Учёба, усилия — это она уважала. И «оценка за четверть» звучало вполне убедительно. — Ладно, — вздохнула она. — Но в шесть пятнадцать ты должен быть дома. Ужин, и потом — английский. Никаких задержек! Помни о цели! — Она указала на плакат с Лун Юси. — Пекин. Медицина. Будущее. Помни, что мы в тебя верим. Она вышла. Мо Жань закрыл глаза. «Пекин. Медицина. Будущее». Эти слова висели на нём тяжелее свинцового халата. Он не хотел быть врачом. Он не знал, кем хотел стать. Но это точно была не медицина. А сейчас он вообще хотел... дышать. Просто дышать.

🏮Квартира Чу Ваньнина🏮

Первый этаж, тёмный угол двора. Окна открыты настежь, впуская вечернюю прохладу и гул улицы. Здесь пахло иначе. Не пылью учебников, а рисом, бамбуковыми листьями, тушёным мясом и зелёным луком. Шёл Праздник Дуаньу , и семья Чу готовила цзунцзы . Господин Чу сидел за кухонным столом. На его покрасневшем от пара лице читалась усталость. Он работал сантехником. Его руки, грубые, в царапинах и пятнах от герметика, неуклюже пытались завязывать нитки вокруг листьев. Рядом госпожа Чу быстро и ловко начиняла их рисом и свининой. — Ваньнин, ну где же ты? — позвал отец, роняя очередной цзунцзы в миску с водой. — Помоги! Руки у тебя более ловкие, художник! Должен уметь завязывать лучше меня. Чу Ваньнин стоял у раковины и мыл кисти. На маленьком мольберте у окна, заставленном горшками с базиликом, была незаконченная акварель — старый баньян в лунном свете, корни, похожие на сплетённые руки. Его пальцы, длинные, изящные, с остатками акварели под ногтями, были созданы не для обвязки цзунцзы нитками, а для линий на бумаге. Он вздохнул и вытер руки. — Папа, я же сказал, у меня завтра дедлайн по эскизам для школьной выставки. Дедушка... — Дедушка! — фыркнул господин Чу, раздражённо отшвыривая неудачный цзунцзы. — Этот твой дедушка опять навешал лапши на уши? «Талант», «будущее»! Ха! Будущее — это стабильная работа, сынок. Честный труд, а не пустое малевание картинок! — Он ткнул пальцем в сторону кухни. — Вот мама — печёт цзунцзы. Или я — трубы чиню. Это реально. А твои картины? Кто их купит? Будешь голодать, как уличный художник на Наньцзинлу! Чу Ваньнин упрямо сжал губы. Его янтарные глаза, обычно отстранённые, вспыхнули обидой и горечью. Он подошёл к столу, молча взял бамбуковый лист, ложку риса и кусочек свинины с яйцом. Его движения были быстрыми, точными, элегантными. Он сложил лист в идеальную пирамидку, затянул нитку крепким, красивым узлом и опустил в кастрюлю с кипящей водой. Всё за десять секунд. — Вот так надо, папа, — сказал он тихо, и отец замолчал, впечатлённый его ловкостью. — И художник может быть востребован. Профессор Хуайцзуй говорит... — Профессор Хуайцзуй живёт в большом доме и рисует для музеев! — перебил отец, но уже менее уверенно. — А ты... ты наш сын. Из этого двора. Мечтать — это одно, но жить — совсем другое. Лучше бы выучился на повара. Хоть кормить себя будешь. Или стань инженером, как Линь Мин из второго подъезда. Вот что стабильно! — Я не хочу быть поваром, папа. Или инженером, — прошептал Чу Ваньнин, глядя на свои краски. — Я хочу... — Хочу! — взорвался отец. — Во взрослой жизни есть не хочу, а надо! Ты думаешь, я хотел сантехником работать?! Надо! Семью кормить надо! Вот и ты думай о будущем серьёзно! Лучше уж быть дворником, чем вечно голодным художником! — Он с силой поставил на стол чашку с чаем. Госпожа Чу вздохнула и погладила руку сына. — Ваньнин, папа волнуется. Он хочет для тебя лучшего. Стабильности, уверенности в завтрашнем дне. А рисовать... можно и в свободное время. Как хобби. «Хобби». Слово резануло, как нож. Его мир, его воздух — всего лишь «хобби»? Чу Ваньнин отвернулся, снова подошел к мольберту. Он взял кисть, но рука не слушалась. Краски казались грязью,а будущее — тупиком. Он посмотрел в окно, на балкон второго этажа напротив. Там горел свет в комнате Мо Жаня. Ему вдруг отчаянно захотелось туда. К тому, кто тоже заперт в клетке, пусть и золотой.

🏮Городская Библиотека №3🏮

В старом здании колониальной эпохи, пахнущим пылью веков, плесенью и бумагой, в дальнем углу читального зала, за горами фолиантов по квантовой механике прятались двое. Мо Жань склонился над учебником, с лицом искажённым гримасой отчаяния. Он яростно чёркал в тетради карандашом и рвал страницы. — Чёрт возьми! Не понимаю! Эта формула... она не сходится! Почему энтропия должна расти?! Почему всё должно разрушаться?! — Он швырнул карандаш. И тот полетел, отрикошетил от полок и закатился под стол пожилой читательницы, которая с недовольством оглянулась на них. — Тише, — шикнул Чу Ваньнин, не отрываясь от своего блокнота. Он быстро делал набросок — ту самую читательницу, похожую на рассерженную сову. Его пальцы двигались уверенно, без напряжения. — Энтропия — мера хаоса. Всё стремится к хаосу. Как твоя тетрадь. И твоя жизнь. — Спасибо, философ, — язвительно буркнул Мо Жань, поднимаясь за карандашом. — Очень помогло. Теперь я знаю, что я — хаос. И будущее моё — хаос. Супер. Чу Ваньнин закрыл блокнот. Он посмотрел на Мо Жаня — на его запавшие глаза, нервно подрагивающую челюсть, на «идеальную» задачу, превращённую в кашу. — Дай сюда, — сказал он тихо. Мо Жань неохотно сунул ему тетрадь. Чу Ваньнин бегло просмотрел месиво цифр и гневных пометок. Его брови чуть приподнялись. — Ты пытаешься применить изотермический процесс к адиабатическому. Потому что спешишь. И не читаешь условие до конца. — Он взял карандаш Мо Жаня (тот удивился — Чу Ваньнин обычно пользовался своими безупречными ручками). — Смотри. Здесь система изолирована. Значит, Q=0. Значит, работа идет за счёт... — Он начал выводить формулы. Не спеша. Чётко. Каждая буква, каждый знак равенства ложились на бумагу с каллиграфической точностью. Совсем как его рисунки. Мо Жань смотрел, как хаос в его тетради превращается в упорядоченную красоту под руками Чу Ваньнина. Его дыхание выравнивалось. Гул в голове стихал. Он ловил каждое слово и каждое движение карандаша. — ...и вот, дельта S больше нуля. Хаос растёт. Это неизбежно. — Чу Ваньнин поставил точку. Решение сияло на странице, как маленький шедевр. — Но это не значит, что всё разрушается. Это значит... что энергия рассеивается. Чтобы создать что-то новое где-то ещё. Может быть, более сложное. — Он отодвинул тетрадь. — Как твои мозги сейчас. Рассеянная энергия, и надо её собрать. Мо Жань молчал. Он снова посмотрел на решение, потом на Чу Ваньнина. На его спокойные, умелые руки. На блокнот с рисунком старушки-совы. Ему вдруг дико захотелось не решать физику, а... этого. Спокойствия, элегантной точности, возможности создавать нечто, что не измеряется баллами. — Спасибо, — выдохнул он искренне. — Ты... как всегда, гений. Холодный, бесчувственный, но гений. Чу Ваньнин фыркнул. Почти незаметно. — Моя оплата, — сказал он сухо, убирая свои вещи в сумку. Мо Жань нахмурился. — Оплата? Я же... я притащился сюда, рискуя своей шкурой! Мама думает, я на «групповом проекте»! А я... — Оплата — вонтон , — перебил Чу Ваньнин. Он достал из сумки... небольшой контейнер. В нём лежал кусок теста, миска с фаршем (свинина, креветки, имбирь, зелёный лук — запах пробивался даже через пластик), маленькая дощечка и крохотная скалка. — Ты ведь помогал маме с цзунцзы? Значит, руки помнят. Поэтому прямо сейчас будет урок кулинарии. Мо Жань опешил. — Что?! Здесь?! В библиотеке?! Ты с ума сошёл? Нас же выгонят! — Тише, — снова шикнул Чу Ваньнин. Он разложил «инструменты» на свободном уголке стола, прикрыв их раскрытым томом «Теоретической физики» Ландау. — Быстро и тихо. У тебя пять минут, чтобы освоить азы. Потом я ухожу. Папа ждёт для очередного «серьёзного разговора» о будущем. Последние слова были произнесены с такой горечью, что Мо Жань замолчал. Он увидел тень в янтарных глазах друга. Такую же, как у него самого. Давление. Непонимание. Страх будущего. Он кивнул. — Ладно, показывай. Чу Ваньнин отщипнул кусочек теста, раскатал его на дощечке скалкой в идеально круглую, тонкую, почти прозрачную лепёшку. Движения были медитативными, плавными, полными уверенного мастерства. — Смотри, как получилось. Тонко. Ровно. И, главное, без спешки. — Он положил лепёшку на ладонь. Ложкой взял немного фарша. — Фарш. Не больше чайной ложки. Иначе порвёшь тесто. — Он аккуратно выложил шарик фарша точно в центр лепёшки. — Теперь... пальцы. Как лепестки. Собираем края. Мягко. По кругу. Складка за складкой. Не тяни! Сдавливай равномерно. Чувствуй тесто. Мо Жань наблюдал за процессом, совершенно заворожённый. Руки Чу Ваньнина, создававшие сложнейшие формулы и рисунки, теперь творили кулинарное чудо. Лепёшка обхватывала фарш, края собирались в изящный, похожий на цветок бутон с аккуратными складочками. Вонтон вышел крошечным, просто идеальным. — Вот, — Чу Ваньнин положил готовый пельмешек на крышку контейнера. Он выглядел как произведение искусства. — Теперь ты. Мо Жань, впечатлённый, с энтузиазмом схватил скалку. Он отщипнул тесто, шлёпнул его на доску, начал раскатывать. Получился неровный, толстый овал. — Тоньше! — прошептал Чу Ваньнин. — Не дави как танк! Мо Жань снова постарался, и получилось чуть лучше. Он наложил фарш — с горкой. — Много! Убери половину! — Чу Ваньнин был строг, как его репетиторы. Мо Жань послушно убрал лишнее. Потом попытался собрать края, и тесто порвалось, а фарш вылез. — Чёрт! — выругался он тихо. — Спешка, — констатировал Чу Ваньнин. — Ты всегда спешишь. Жаждешь быстрого результата. И рвёшь, портишь. И в математике, и здесь. — Он отщипнул новый кусочек теста, раскатал. — Снова. Медленно. Чувствуй материал. Контролируй движения. Фарш клади аккуратно. Как мысль в формуле. Без лишних движений. Сосредоточься. Мо Жань вдохнул, выдохнул. Посмотрел на руки Чу Ваньнина, потом на свои. Попробовал повторить. Медленнее. Внимательнее. Лепёшка получилась не идеальной, но хотя бы круглой. Фарш лёг ровно по центру. Пальцы, обычно дёрганые и сильные, теперь двигались осторожно. Он собрал края. Складка за складкой. Не порвалось! Получился кривоватый, но целый вонтон! — Да! — воскликнул он шёпотом, сияя. — Видал, Кот? Получилось! Чу Ваньнин посмотрел на его творение, потом на Мо Жаня. В его янтарных глазах мелькнуло что-то тёплое. Почти улыбка. — Видал. Не шедевр. Но... хотя бы целый. — Он аккуратно собрал свои инструменты, спрятал контейнер с их двумя пельмешками (один — шедевр, второй — «не шедевр») в сумку. — Урок окончен. Я иду на фронт. К «серьёзному разговору». Он встал. Мо Жань смотрел на него, на его идеально собранные вещи, на спокойное лицо, за которым он угадывал бурю. И вскочил. — Чу! — Он сунул руку в карман, вытащил смятый листок. Это была его задача по термодинамике, красиво решённая Чу Ваньнином. — Держи. Твой... твой шедевр. Спасибо. Чу Ваньнин взял листок, посмотрел на формулы, потом на кривой вонтон в контейнере. — И ты держи, — сказал он неожиданно. Он достал контейнер, вынул кривой пельмешек Мо Жаня и протянул ему. Сам положил идеальный вонтон к себе в сумку. — Твой... опыт — забирай себе. На память. Чтобы помнил: спешка губит и пельмени, и мечты. И нервы. Он повернулся и пошёл между рядами книжных стеллажей. Его прямая спина растворялась в полумраке библиотеки. Мо Жань стоял, держа в ладони тёплый, кривой вонтон. Он пах имбирём, свининой и... свободой. Минутной, украденной свободой творчества. Его маленький бунт против энтропии расписания занятий и мотивирующих плакатов. Мо Жань посмотрел на часы. Десять минут седьмого. Надо бежать домой. К английскому. К будущему. Он сунул вонтон в карман, схватил сумку и побежал к выходу. Мимо строгого библиотекаря. Мимо плаката «Знание — Сила!». За окном библиотеки сверкал огнями Шанхай. И огни Пекина казались такими далёкими. А запах имбиря из кармана — таким настоящим. Он бежал, и в голове стучало не «Q=0» и не временные формы глагола, а слова Чу Ваньнина: «Спешка губит и пельмени, и мечты». Дома, перед тем как сесть за английский, он подошел к плакату «Будь лучшим, как Лун!». Взял за уголок. И резко, с тихим рыком, оторвал его. Маленький бунт. Пока тайный. Как урок лепки пельменей в святая святых знаний. Энтропия росла. И это было... хорошо.

🏮Тайна нефритового браслета🏮

Вечером в квартире семейства Чу после «сёрьезного разговора» повисла тяжёлая тишина. Господин Чу ушёл «проветриться» (пропустить пару стаканчиков байцзю с соседями в дешёвой забегаловке). Госпожа Чу мыла посуду. Вода текла по её рукам — когда-то ухоженным, а теперь покрасневшим от моющих средств, с коротко остриженными ногтями. На её тонком запястье, под мыльной пеной, тускло поблескивал старинный нефритовый браслет — единственный намёк на прошлое, далёкое от запаха засоряющихся труб и клейкого риса. Чу Ваньнин молча убирал остатки ужина со стола. Его взгляд упал на браслет матери. Он всегда его завораживал. Холодный, гладкий, с едва заметной резьбой в виде стилизованного цветка сливы. Непохожий на вообще всё в их скромном доме. — Мама, — тихо начал он, не поднимая глаз. — Профессор Хуайцзуй... он сегодня опять говорил о моих эскизах. О поступлении в Шанхайскую Академию Искусств. Он сказал, что у меня талант. Настоящий талант. — Он сделал паузу, собираясь с духом для главного вопроса. — Почему папа так... против? И почему дедушка... и ты... — Он не закончил. Вопрос висел в воздухе, тяжёлый, как невысказанное «как дочь профессора Хуайцзуя, наследница нефрита и интеллектуальных знаний, оказалась женой сантехника в этом дворе?» Чу Мэйжун застыла. Вода продолжала литься из крана, заполняя тягостную паузу. Она медленно выключила воду, взяла полотенце. Не вытирая рук, повернулась к сыну. Её лицо, обычно мягкое и усталое, стало каменным. Но в глазах, таких же янтарных, как у Ваньнина, бушевал шторм давно похороненных чувств. — Профессор Хуайцзуй... твой дед... — её голос звучал низко и холодно. — Он действительно хотел для меня другого будущего. Не такого. — Она коснулась браслета, как талисмана. — Он же один из последних представителей старой шанхайской интеллигенции. Его предки служили при дворе Цин, коллекционировали свитки и фарфор. После Революции... они потеряли почти всё, кроме имени, связей и знаний. Отец стал искусствоведом и профессором. Его дом... — её губы дрогнули в подобии улыбки. — ...это не дом, Ваньнин. Это музей. Тихий, холодный, пахнущий ладаном и старой бумагой. Там всё должно быть... безупречно. Как его коллекция. Как его репутация. Она замолчала, глядя в окно, на тёмный двор, но видя, видимо, что-то совсем иное. — Я была молодой, глупой и слишком романтичной. — Она произнесла это с горькой иронией. — Училась на художницу в той самой Академии, куда теперь хочет тебя пристроить дед. И там... я встретила твоего отца. Чу Гана. Ваньнин слушал и не мог представить отца молодым. Тем более — объектом романтических чувств дочери профессора. — Он был... — Мэйжун искала слова, — ...как ураган. Как этот твой Мо Жань, только ещё бесшабашнее. Рабочий с судостроительного завода. Без связей, без образования, но с огнём в глазах и уверенностью, что весь мир у его ног. Он пел на студенческих вечеринках, писал дерзкие стихи на стенах, смеялся так громко, что профессора хмурились. Он был... живой. Настоящий. Совсем не похожий на холодный порядок в нашем доме. И я... я влюбилась. Безумно, и так опрометчиво. — Она сжала полотенце в руках. — Отец был против и говорил жестокие слова. «Он тебя погубит!», «Он — грязь под ногами!», «Ты опозоришь семью!». Он грозился лишить наследства, выгнать из дома... Но я была упряма. Прямо как ты сейчас. И я сбежала и вышла замуж, наивно думая, что любовь победит всё. — Её голос сорвался. — Любовь... не побеждает квартплату, болезнь ребёнка или презрение мира. Твой отец... он старался. Работал день и ночь. Но завод закрылся. Работы не было. Связей — ноль. Его огонь... он стал гаснуть под тяжестью «надо». А я... — она посмотрела на свои шершавые руки, — ... я тоже забыла, как держать кисть. Вместо картин стала заполнять счета и составлять списки покупок. И вот... мы здесь. — Она взмахнула рукой, указывая на их скромную кухню. — Дедушка... — начал Ваньнин, но мать резко перебила. — Дедушка «простил». Формально. После твоего рождения. Он увидел во мне... свой родительский провал. А в тебе — новый шанс. Чистый лист. Он хочет сделать из тебя то, чем не стала я — безупречным продолжателем рода Хуайцзуй, хранителем его «культурного наследия». Искусство — это его поле игры и его правила. Он не верит в твой уличный стиль, в твои граффити-драконы. Он верит в академическую живопись, в признание галерей, в статус. — Её голос стал жёстким. — А твой отец... он видит в этом лишь новые шишки на лбу. Он боится, что ты повторишь его путь. Что мечты о славе приведут тебя на дно. Что ты будешь голодать, как голодали мы. Его злость... это просто страх, Ваньнин. Страх и боль от того, что он не смог дать нам того мира, который был у меня в детстве. Он знает, что я... сожалею. Иногда. — Последние слова она прошептала, отвернувшись к раковине. Тишина снова окутала кухню, теперь насыщенная горечью и невыплаканными слезами. Чу Ваньнин смотрел на мать, на её согнутые плечи, на нефритовый браслет — символ потерянного рая. Он понял всё. Его талант, его мечты были не просто его мечтами. Они стали полем битвы между дедом с его холодным расчётом, амбициями, мечтами о восстановлении статуса семьи через «правильное» искусство, где Ваньнин являлся инструментом, шахматной фигурой; отцом с его горьким опытом, страхом нищеты и неприятием мира «высокого искусства», которое сломало им жизнь, поэтому Ваньнин должен быть призёмленным и практичным; и матерью, чьи разбитые надежды и тихое сожаление подпитывали страх за сына. Она разрывалась между надеждой, что он реализует её несбывшуюся мечту, и опасением, что он повторит её падение. А что же он сам? Он был просто Чу Ваньнином. Парнем со двора, который хотел рисовать корни баньяна и летающих драконов на стенах, а не льстить галеристам или прочищать трубы. Его искусство было его воздухом, его бунтом. Но этот бунт пытались задавить со всех сторон. — Мама, — сказал он очень тихо. — Я не хочу быть... инструментом. Ни деда. Ни... реализовать чьи-то мечты. Я не ты. Мэйжун резко обернулась. В её глазах блеснули слёзы. Но не было злости, лишь понимание. — Я знаю, сынок, — прошептала она. — Я знаю. Поэтому... будь осторожен с дедом. Он хитёр. И безжалостен, когда дело касается его планов. А с отцом... — она вздохнула, — ... постарайся понять. Его грубость... это броня. От боли. От стыда, что он не смог дать мне большего. Он любит нас. По-своему, жестоко, но... любит. Она подошла, взяла его лицо в свои шершавые, но тёплые руки. Нефритовый браслет коснулся его щеки, холодный и древний. — Рисуй, Ваньнин. Рисуй так, как чувствуешь. Но... имей план Б. Как твой Мо Жань с его медициной. Чтобы не сломаться. Чтобы не стать... как я. С нефритом на запястье и с пустотой внутри. Она поцеловала его в лоб, быстро, смущённо, и снова отвернулась к раковине, как будто стыдясь своей откровенности. Чу Ваньнин стоял, всё ещё ощущая холод камня на щеке и жар материнского признания. Его бунт обрёл новый смысл. Теперь он будет бороться не только за своё искусство. Он станет бороться, чтобы не превратиться в пешку в шахматной партии деда, не стать горькой тенью матери, не стать озлобленным, как отец. Он завоюет право быть просто собой. Среди корней старого баньяна и неоновых огней Шанхая. А за окном, на балконе второго этажа, горел свет. Мо Жань бился с английскими временами, не зная, что его друг только что получил первый урок самой сложной науки — науки выживания между молотом «долга» и наковальней «мечты». Давление на них было разным, но корни — одни: страх разочаровать, страх не соответствовать, страх потерять себя в лабиринте чужих ожиданий. И только дружба, эта странная, шумно-тихая связь между Хаски и Белым Котом, была их тайным убежищем. Как вонтон, слепленный в библиотеке, — неидеальный, но сделанный своими руками и поэтому бесценный.