на сухих губах сухие руки

      Сынмин не хочет думать о том, что его любовь — больна. Что она дышит неправильным и ядовитым, в первую очередь — для него. Сынмин не хочет отвергать то, что пропитало его сердце. Разве, такая уж она больная? Такая уж отвратительная и жалкая?              Нет. Он знает себе цену и знает, сколько способно выдержать его сердце. И боли, и любви. Он балансирует далеко не над пропастью. Что уж, даже если не может озвучить, не умрёт же, в самом деле. Останется стоять твердо на ногах.              Счастье можно копить в себе, чтобы осознать и пропитать им каждую клеточку тела. Оставить при себе хорошее и согревающее. Не просто поделиться и разделить с кем-то, а именно — затаить.              Сынмин так и делает.              А что с грустью? С ней так же. Её Сынмин тоже проживает сам. Копит и копит. Копит и — копит.              Скопил, надо признать, достаточно.              Его походка медленная и тяжёлая. Его руки всегда расслабленно лежат в карманах толстовки. Плечи и грудь стойко держат осанку и достоинство. Сынмин себя ценит. Сынмин себя не считает несчастным и побитым той болью, что успел скопить.              — Сынмин-а, — сначала голос, а потом талии касается маленькое и осторожное. Боязливое и трепетное касание лишь кончиками пальцев. Его окликнул тот, к кому выходящее за грань счастье приходится скрывать.              И грусть, и боль скрывать. И тепло, и любовь.       Теперь рядом с ним по коридору идёт — Чан.              — Ну чего, как ты? Ты был поздно в сети, выспаться удалось? — больше талии не касается боязливое и осторожное. Сынмин не против. Он не просит большего. Потому что Чан себе не позволит.              У Чана — другая любовь.              — Еле глаза продрал, но в целом — бодренько, — Сынмин жмёт плечами, ловя случайное прикосновение к чужим. Мимолётное. Сынмин продолжает идти, словно не хотел бы сжать руку, что норовит провести по костяшкам его сухих пальцев.              — Я рад, — у Чана ямочки. И сухие губы, совсем не бережёт трескающихся.              У Чана — новое сообщение.       И этому он тоже — рад.              — Твой?              — Как догадался? — Чан всегда смотрит в глаза. И сейчас он их не поднял.              — Ты когда радуешься, становишься по-настоящему глупым, — Сынмин взъерошивает беспорядочные кудряшки и заходит в кабинет первым, веря, что был безразлично-саркастичным. Веря, что смог остаться — другом.              И надеясь, честно, искренне, что потускневшие глаза были из-за него, а не мудака на том конце телефона.              

*

      Возможно, Сынмин чувствует изменения в Чане слишком рано. Потому что даже Чан ещё не понял, что происходит что-то не то.              — Он не придёт?              — Заболел, — выглядит тускло. Чан бормочет под нос, что нужно зайти за лекарствами, приготовить куриный бульон. Шелестит что-то о том, что обязан навестить и поухаживать. Топчется на крохотной сцене, освещённой красными лампами. Чиркает в заметки.              И Сынмин не хотел бы знать что. Но знает, потому что с ним советуются. Это почти не больно. Когда спрашивают: как думаешь, не слишком нагло, если я притащусь на ночь глядя?              — О себе позаботься сначала, — Сынмин щёлкает по лбу. — Ты весь вспотел, — пихает в свободную руку салфетки.              Чан морщится бровями и обкусанными губами; бурчит, что знает. Что справится.              Сынмин пропускает через себя всё, что только что испытал. Он запоминает, что сказал Чан и почувствовал сам, чтобы со свежей головой придумать, что делать с этим. Снова. А сейчас он — зол и пинает спутанные провода от микрофонов и динамиков. Сейчас он кусает губы и дерёт заусенцы и пластыри на ещё не заживших пальцах.              У него прямая спина и тяжёлые шаги в зрительский зал. У него место в первом ряду, с правого края. Чан выбирал. Он знает, как лучше. Сынмин злится от того, что любит.              Нет, не жалкий. Не ничтожный.       Он справляется со своими чувствами.              Те краснеют вместе с ним гордостью за друзей. Они у него талантливые засранцы. Чанбин раскачивает небольшую толпу, что визжит и делает волну руками. Сынмин вместе с ними. Джисон искрит шутейками, подмигивая Минхо, которому как раз таки досталось место в центре. Сынмин слышал, как Джисон ныл о том, что без его поддерживающих улыбок не справится.              И Чан. Сынмин смотрит на него дольше. Тот со слегка опущенными плечами и с показушными ямочками подыгрывает ребятам на синтезаторе. Он горд за этих придурков. Они проделывают огромную работу, стараясь ради будущего, где у них будет рядом любимое дело и близкие.              — Вы крутые, — Сынмин хлопает по плечу возбужденного выступлением Джисона. Тот вцепился мёртвой хваткой в Минхо, у которого ноги, кажется, вместе с этим балбесом вот-вот подкосятся. — Мне понравилась шутка про член.              — Не было такой шутки, — Джисон на миг теряется, лупя своими боба-глазами.              — Ничего, ты мне обязательно её пошутишь, — он лишь на мгновение бросает взгляд на Минхо. А Джисону многого не надо, чтобы понять, к чему клонит его с придурью друг.              — Ты будешь первым, кому я напишу, понял? И это угроза, — эти попугайчики-неразлучники его доведут. Но если у Джисона будет счастливое сердце, то Сынмин порадуется. Ему этого хочется. Даже силы появились на то, чтобы дожить до конца этого дня, класс.              — Спасибо, что пришёл, мой сладкий, — Чанбин подмигивает ему. И убегает, пока рука Сынмина не нашла его задницу. Убегает в объятия к своему ненаглядному. Феликс подхватил его под бедра. Забавные и милые.              Зал постепенно растекается по барной стойке, столикам по бокам и домам. Красный свет сменился классическим. Ну и душно тут, ужас.              — Ты сейчас домой?              — Ага, отоспаться надо, — Чан медлительней обычного собирает оборудование. Остался специально последним. Всё вроде в норме. В глаза ему посмотрели, Сынмину не нужно волноваться. — А ты тут ещё сколько торчать будешь? Домой когда.              — Ну, вот мне тут повозиться минут десять, а потом бегом в аптеку, — ведёт слегка затёкшим плечом. Морщит нос уставше. — Сам знаешь.              Да, Сынмин знает зачем. И он этому не рад. Этот — Джунхёк, ему никогда не нравился. Сначала он думал, что это всё его ревность и собственничество, которые не исчезли бесследно до сих пор, — он честно старается с этим что-то делать — однако со временем стало происходить всё больше странностей. И главная, которая Сынмина выводила из себя.              Чана не любили достаточно.       И ему от этого было не очевидно — плохо.              Чан тактильней всех его знакомых. Его руки скорее можно найти на чьих-то плечах или талии, — привилегия Сынмина — чем в карманах карго. Раньше так и было. Затем появился парень, Джунхёк. И большая часть касаний перешла в невинные и маленькие. Сынмин хотел думать, что теперь у Чана появился тот, с кем он может себя не сдерживать. Это было бы замечательно.              Потому что Чан заслуживает.              Однако спустя три месяца и две недели — примерно, не то чтобы Сынмин считал, — тактильность стала снова проявляться. Более трусливо, чем раньше. Чан оглядывался перед тем, как взять друзей за руку. Хотя для них это всегда было обычным делом. Вон, у них с Чанбином понятие личного пространства не существовало. Как прилипнут флиртующе друг к другу, свесив ноги на сцене, так и не отодрать, пока не придумают что-то к своим песням.              А тут не то.              — Сынмин-а, — они сидят вместе на совместных лекциях. Разные потоки, все дела. Только тут они обычно бок о бок.              — М?              Чан облизывает свои вечно сухие губы. Наверное, сейчас воспользуется гигиеничкой, — в итоге оставил как есть, что странно, потому что Чан не любит эту сухость. Про его руки ничего не говорит. Видимо, это не важно.              — Я что-то упускаю, наверное, да? — его взгляд честный и прямой. Чан лежит на вытянутой руке, а второй почти касается чужого запястья. — Мне кажется, ломаюсь. Что-то не то, я выбрал не того, — шепчет больно и побито, — не чувствую себя счастливым.              Он говорит так, словно никто не должен услышать. Никто, кроме Сынмина, который привык быть свидетелем таких размышлений. Чан обдумывает каждый шаг, свои и чужие. Он рефлексирует до потерянного взгляда много. Всё — сам. Но это сам — всегда рядом с ним.              — Да, — в первую очередь — он друг. И его беспокоит то, что в родных глазах погасла былая лёгкость. — Ты стал несчастней.              — Из-за него, или. Сынмин-а, я просто недостаточно стараюсь? Наверное, нужно больше. Чтобы любили. Напишу ему, чтобы устроить вечер кино, хорошая идея? — всё же пальцы находят запястье, медленно крутя тоненькую веревочку браслета.              — Тебе не нужно стараться, чтобы любили, ок? — не выдерживает и берёт за руку, переплетая пальцы, сам. Исключительно, чтобы поддержать. И Чан так сильно цепляется, словно голодал. Словно это то, чего ему так не хватало. — А идея хорошая. И лучше бы этот чёрт делал хоть что-то в ответ.              — Ха, да. С чёртом замечательное сравнение.              Чан не отпускал руку до конца занятия. Гладил сухие заусенцы и прижимал, начинающие отклеиваться пластыри. Сынмин бы хотел также касаться его сухих губ. Но это вышло бы за грань.              А грань Сынмин не мог пересекать. Даже в мыслях старался контролировать себя, потому что если перестанет, то жизнь станет значительно сложней. Ведь стоит только осознать как сильно он хочет показать и окружить Чана любовью, то- Нельзя. Он себя ценит. И если его друг с другим, то ему нельзя мечтать о том, как хочет обнять и разделить боль.              

*

      С каждым днём всё хуже.              Чан тактильный, но его парень — это чувствуется — не даёт этой тактильности, поэтому на занятиях трогает руки Сынмина, и он в ответ крутит металлические кольца и жмётся плечом. Сынмин позволяет, потому что знает о его голоде. Позволяет, утоляя и свой. Это эгоистично? Сынмину плевать, даже если да. Он помогает другу и себе. И что, что помощь разная.              Чану, чтобы перестать чувствовать одиночество, которое высасывает из него силы и сон.       Себе, чтобы быть хоть так ближе к люб- другу.              Он видит сомнения Чана, как тот робеет и стесняется того, что делает. Однако когда тот сонный и уставший, то перестает себя контролировать и обвивает талию — раньше это было таким обычным, а сейчас выкрадывается из череды дней, — жмётся ещё ближе, и вот в такие моменты Сынмину так хорошо, что плохо.              Сынмин так ужасно зависим. Так одержим. Признаёт. И слёзы начинают постепенно проступать, задерживаясь у самых уголков.              — Чан-хён.              Зачем-то окликает; останавливаются в нише лестницы. Хочет спросить, до боли в груди, почему тот не уходит от Джунхёка. Почему остаётся рядом с тем, кто не даёт ему любви, которую заслуживает. Который отравляет холодом.              — Что, Сынмин-а, чего? — лучистые глаза и закушенные губы. Сынмин смотрит и отмечает про себя, что на них по прежнему нет блеска. Почему же перестал использовать, капиллярно кровя розовую пухлость. У Чана же их так много.              И он хочет попробовать всё.       Вкусы блесков, поцелуи, Чана.              — Занят вечером?              Чан тускнеет.              — Иду к Джунхёку, — и где же былая радость. Так и хочется сказать: не иди, ты же не счастлив.              — А он ждёт? — он не будет строить из себя безразличие. Он правда беспокоится, и пускай Чан это видит.              — Не думаю, — и зачем же тогда. И зачем так себя мучать.              — Хён, — качает головой и подходит, чтобы обнять. Импульсивно и с надеждой. Так больно видеть чужое раненое сердце. — Ты глупый. И заслуживаешь большего, понял, — Сынмин отодвигается первым и уходит. Он не должен лезть и решать. Потому что решать за себя, Чан не позволит.              Будет злиться не на Чана, потому что тот не виноват. Но злиться будет. На того мудака, что не может уйти от его друга, раз разлюбил, — а любил ли? Сынмин пинает ступеньку, о которую споткнулся. Кусает до жжения губы и от бессилия дерёт пластыри, сохраняя тот, на котором Чан нарисовал корявый улыбающийся смайлик. Он совсем не умеет справляться с чувствами.              К концу дня он без сил.              Плед зелёный, в квадратик. Окно закрыто, тёплый воздух не находит входа в дом. На столе вполне себе — порядок.              А у Сынмина на сердце его нет.              Одежда висит на стуле безвольно и мято. Зашторены не пропускающие воздух окна. Мягкая игрушка улыбается привычно плюшево.              А у Сынмина нет сил ни на улыбку, ни на звонок.              Ему бы поговорить и раскроить себя, своё сердце, что заткано на миллион стежков. А хочет ли он, нужно ли ему. Что ему надо. Господи, почему так сложно жить, когда слова не могут найти себя в голосе. Почему так сложно смотреть и видеть себя в отражении, такого жалкого и не понимающего как ему такому существовать.              Сынмину не хочется быть таким. Потому что он же — не такой. Не жалкий, не молчаливый. Он способен на слова. Способен на то, чтобы держать за руку и при этом открыто и без стеснения — говорить. О своих чувствах, о том, что думает сердце.              Но он всё продолжает сидеть в комнате. С пледом зелёным, в квадратик. С закрытым окном и ртом. Он продолжает сидеть и переваривать себя, чтобы не осталось ничего. А это ничего почему-то никак не наступает.              Дни всё продолжают идти, Чан тоже — продолжает к нему приходить. Просто рядом. Без слов. Они идут по коридорам вместе, иногда — оба в наушниках. Не всегда говорят, но словно эта тишина нужна намного больше. Чан устал от отношений, где его не любят. Сынмин устал от них тоже, потому что скрывать так много — невыносимо. Видеть так много — тоже.              Сынмин начинает думать о том, что его любовь больна. Что она дышит неправильным и ядовитым, в первую очередь — для него. Пора бы отвергнуть то, что пропитало его сердце. Ведь оно стало жалким и отвратительным.              Он знал себе цену и знал, сколько способно выдержать его сердце. И боли, и любви. Только вот теперь балансирует над пропастью. Нужно ли ему это? Способен ли выдержать ещё хоть грамм этих чувств?              Возможно, Сынмин себя переоценил. Тяжело. Он устал.              Джисон говорит, что он дебил. Что пора либо признаться, либо идти другой дорогой.              — Сынмин-и, мне тоже больно видеть тебя несчастным, — Джисон обнимает его за плечи. Они у него дома, тут тепло и хорошо. Тут друг и возможность побыть грустным. — Обещай, что поговоришь со мной, если станет невыносимо?              — Обещаю.              Однако Сынмин продолжает молчать и замечать больше. Продолжает хотеть сделать — больше.              Чан стирал помаду. Видно по словно зацелованно-небрежно губам. Сынмин бы хотел, чтобы это действительно были поцелуи. Его. Но это так же невозможно, как и то, что Чану станет нравится он сам.              В самом начале тех отношений, Сынмин хотел верить, что парень поможет увидеть ту красоту, что есть в его друге. Но кажется стало хуже.              — Тебе пойдёт, — на перерыве, когда они молча сидели на подоконнике бедро к бедру, Сынмин протянул блеск с оттенком. Не вырвиглазно бордовым.              — Думаешь? — наконец счастливые лучики у глаз. Родные ямочки и озорство. — Красивым буду?              — Я не буду говорить тебе, что ты всегда красивый, не напрашивайся, — пихает слабо в плечо. Сынмин любит, когда ему смотрят в глаза.              — Ага, — всё понял, засранец.              Вечером Сынмину пришло сообщение. Там фотка губ, на которых отливает бордовым блеск. Пухлые и маняще хитрые. Наконец подлеченные восстанавливающим маслом.              Это за гранью? Сынмин устал думать, он сохраняет и пишет: такие только целовать.              Он не узнает, что вместо, — ну и шутник — должно было прийти: пожалуйста, целуй.              Слёзы не льются, устало собираясь у краешков глаз. Сынмин не выпускает их наружу, думая, что тогда уж точно всё пойдет наперекос. Хотя и так уже.              Чан, ты устал, да?       Думает Сынмин. Думает, когда видит выжатую улыбку, что не оживляет милого лица. Он зацикливается, не замечая себя.              Кажется, пора остановиться. Кажется, нужно поговорить. Для начала — с Джисоном.              — Давай, проходи, кушать будешь? У меня целый холодильник! И суп, и риса наварено, а ещё мясо потушено. О, ещё есть пиво, если конечно, есть настроение, но наверное, не особо… Ты проходи, ну, не смотри, как будто я ебнулся, — разбросанные кеды в коридоре, на диване всё перебуторено пледами и подушками. Рабочий стол так вообще — хаос. Однако на кухне идеальный порядок. Из-за того, что это студия, бросается в глаза. Так ещё и еды полно-              — Тут Минхо-хён хозяйничает?              — Как догадался? — боба-глаза. Ну точно.              Сынмин лишь хмыкает и садится за стол. Поджимает ноги под стул, спина перестаёт быть прямой. На глаза наваливается усталость, и звякующие чашки и ложки по-своему усыпляют. Сынмин сказал, что будет только чай.              — Я беспокоюсь за него.              Джисон сидит напротив за этим маленьким круглым столом. Отпивает чай без привычно шумного сюрпанья. Сынмин нервничает, не то чтобы не привык говорить о переживаниях, однако неловко. Хочется ёжиться, как от холода. И шептать, чтобы не услышали.              В голове проносятся грустные глаза, постоянные попытки быть услышанным любимым человеком. Чана не любили. Не тот, кого он выбрал. И Сынмина это разбивало.              — Очень беспокоюсь…              Он так сильно хотел любить его. И чтобы взаимно, Сынмин же себя ценит, правда? Он бы не выбрал одиночество. Которое сковало бы сердце, подкравшись так тихо, что не заметишь. Сынмин не заметил.              — Джисон, я люблю его, — Сынмин не видит лица друга. Не слышит своего голоса. Он полностью погружен в то, во что закапывал себя с ясной головой. — Люблю.              Сынмин повторяет это снова и снова, опускаясь плечами и дрожа губами, мешающими говорить внятно. Он тихий и безумный. Он зацикливает одно единственное — люблю. Оно выходит то громким, то сломанным, то счастливым, то отчаянным.              — Джисон, — его друг беспокоится. Потому что он плачет. Сынмин не заметил, как слёзы, копившиеся столько времени, полились. Так горячо обжигая. Так жалко взывая о помощи.              Крича о том, что они устали быть внутри него.       Так долго молчал.              — Люблю его, понимаешь. Я абсолютно по глупому — люблю.              Друг подходит к нему. Прижимает к себе, молча. Не говорит и слова, потому что Сынмину они не нужны. Джисон знает, крепко отпечатывая родные слезы на толстовке.              — Так долго люблю, Джисон-а. Так много.              Шепчет и жмётся, не понимая своей боли. Разве было так плохо. Точно ли. Он так устал прятаться? Господи, Сынмин до смерти — устал.              — Люблю.              Сынмин руками мнёт ткань и не верит. Разбитый и открытый сейчас. Непонимающий. Он же сам выбрал — любить. Да, не взаимно. Да, до жалких попыток урвать то малое, что позволял себе Чан, будучи несчастным в отношениях. Ему так казалось. Как же Сынмин хотел ему счастья. Боже-              Какой же он придурок.       Так сильно любит и не может отпустить. Это признак слабости, да?              — Любить это замечательно, — Джисон широко и ласково гладит его волосы. — Любить, значит, жить.              — Умный, да? — позорно громко шмыгает носом, улыбается.              — Да, я такой, — этот придурень крутит задом, за что получает шлепок, — Эй-              — Ты мои сопли по себе размазываешь.              — Пф, ну и пускай, — продолжает гладить по волосам. — Я хочу тебе счастья, понимаешь. И хотел бы, чтобы оно было независимо от того, будешь ты с Чаном или нет.              Сынмин думает и хлюпает носом. Вытирает лицо о предоставленную великодушно толстовку.              — Добьюсь своего счастья, уж как-нибудь, — это не ложь. И не самообман. Сынмин не хочет гнить. Если любит, то не будет утяжелять эту любовь желанием. Он будет рядом тогда, когда у него самого будут силы.              Сынмин же себя ценит. И быть из меньшего, согласным не будет.              

*

             Неделя прошла, Сынмин считает, что пришёл в себя и способен на то, чтобы снова быть рядом без боли от невозможности стать кем-то близким. Выходные провёл то плача, то безвольной куклой пяля в стену. Он пытался переосмыслить и, может, смириться.              Кем он хочет быть.       Так и не выяснил.       Но быть он хочет рядом.              Чан не выходил на связь три дня. И беспокойство вытягивало из него огромное количество бесшумной тревоги. Пластыри на его пальцах перестали держаться дольше одной пары. Ноги уставали трястись под партой, потому что Сынмин себя съедал.              Ведь Чан никогда не был ему безразличен. Это его близкий человек. И он — пропал. Что с ним, как. Насколько всё плохо, жив ли. Сынмин писал ему, спрашивал Чанбина. Делал всё, чтобы понять.              Через эти три дня он получает сообщение: мне очень жаль, сынмин-и. я жив, со мной теперь всё хорошо. разрешаю побить меня ногами, когда встретишь.              А Сынмин только и мог ответить: дурень, жду на парах. бить буду, так и знай.              Рад, что ты жив — добавил сразу же. Потому что Сынмин переволновал, кажется, все свои нервы. И Чан за это поплатится. Как минимум десертом и трёхчасовым рассказом, что же произошло. Он обязан всё ему долож-              — Я расстался с ним.              Стоп. Что.              — Удивлён? — Чан легонько пихает его в плечо. Его взгляд больше не грустный, однако видно — плакал. Много плакал. Но ямочки игриво пляшут на щеках.              — Это тоже, — у Сынмина тяжелый шаг и прямая спина. Почему же Чан рассказал это именно тогда, когда им нужно спешить на лекцию? (Потому что они так заговорились, встретившись по дороге к университету, что не заметили пройденного времени. Да, кстати, Сынмин стукнул его ребром ладони по голове, ибо нефиг так пугать. Потом обнял, вжимая в себе тепло и родной запах, господи, как же он испугался, это было ужасно).              И поэтому теперь совсем не успеть поговорить нормально. — Ещё я рад, — бросает быстро, забивая тут же важным вопросом, — как ты?              — Думал, буду убиваться, — идёт расслабленно, даже медленно, совсем не торопится, — ну больше, чем в итоге вышло, понимаешь? — дурацкий хихик, который Сынмин любит, — но стало так легко, что я очень горд, что сделал это. И что пришёл к тебе рассказать.              — Я первый? — привычка смотреть в глаза застаёт его врасплох. Потому что изумление и дернувшийся смущенно нос, заметили.              — Второй, — фух, — писал Чанбину пару тройку кричащих сообщений. До и после всего этого.              — Это хорошо, — у него улыбка сама собой появляется, понимаете? Потому что его друг наконец-то сможет снова стать счастливым. Он освободился от боли.              Они заходят в кабинет, и им очень повезло, что преподаватель немного опоздал.              Что ж. Занятие.              Сынмин не мог нормально думать. Потому что во-первых, их руки находились в приятной близости, но никак не соприкасались, что знатно нервировало. Хотелось, знаете, сжать и наконец, — не отпускать. А во-вторых, Чан светился. С заплаканными глазами и невыглаженной футболкой. С полной расфокусировкой на лекции и постоянно забывающими записывать важное пальцами — светился.              — Ты будешь свободен в субботу следующей недели?              — Дни рождения солнечных близняшек?              Видимо, хотят устроить сюрприз. Друзьям понравится.              — Угу, — Чан приятно наблюдает за ним. Словно любуется.              Сынмин хочет тоже. Но не может себе позволить. Банально боится стать заменой. Стать кем-то из запаса, чтобы замять одиночество. Чану нужно время и пространство, так он думает и сделает, давая возможность и себе осознать — что ему действительно нужно.              Весь Чан.       Или.       Чувства рядом с ним.              — Он тебе уже рассказал, да? Да-да? — Джисон налетел на него в коридоре. Почти запрыгнул на спину, но неловко столкнулся с плечом и почти грохнулся. Минхо, видимо шедший до этого хвостиком, успел подхватить, поставить ровно, и отряхнув невидимую пыль, показать палец вверх. И пошёл дальше. — Вот его я люблю, понятно. Ну так вот-              — Я не понимаю меня от вас тошнит, или я хочу фоткать вас, чтобы потом щебетать что-то приторное на твоей днюхе? Подумаю на досуге, — гиенится внутри, проглатывая усмешку. Так они ему настроение поднимают, ужас.              — Балбес.              — От балбеса слышу.              — А можно шутки пооригинальнее.              — Это не шутка, — Сынмин получает толчок в плечо. Вообще-то — ауч. Но как же ему смешно. У него на сердце сейчас так легко, потому что Чан-              Потому что — Чан.              — Так, всё. Харэ тему переводить. Ты же уже знаешь, да? Как ты? — Джисону приходится поспевать за другом, потому что его шаг меньше. Он придерживает лямку полупустого рюкзака, на котором болтаются всякие брякущие брелочки.              — Я за него очень рад, а ещё хочу поцеловать, но это фоновое, сам знаешь, — чего же столько людей в коридоре, нет чтобы во дворе сидеть на солнышке. Им нужно прям маневрировать между шумными студентами.              — Знаю, — улыбка у этого балбеса нежная. Сынмин всегда смущается, когда друг счастлив от того, что счастлив он. — Что будешь делать со своей любовью?              — Пока что подожду. Не хочу окунать Чан-хёна в ещё одни чувства. Ему нужно время.              — М-м, ладно. Только ты это, давай без приколов? Не забывай, что твои эти чувства не будут послушно молчать в тряпочку, пока ждёшь это абстрактное время. Понимаю, ты делаешь правильно, но по отношению к себе ты тоже должен так поступать, — Джисон кладёт руку на его плечо, — чё хочу сказать. Не оттягивай, оправдывая чужим комфортом, о котором ты судишь только исходя из своего опыта и мыслей, ок?              — Мне уже можно хлопнуть по спине и невпопад засмеяться, чтобы ты не понял, как я тебя люблю?              — Разрешаю только после неловких объятий, — лыбится чертяка. Лыбится довольный.              — Обниму на день рождения.              — Нет, давай сейчас. А то потом ты скажешь, что это и был мой подарок.              — Я так не сделаю. Твой подарок уже лежит у меня в шкафу, — ускоряет шаг, потому что любопытная белка уже округлила свои блестящие глаза.              — Сынмин-и-              — У меня пара, я побежал.              Сынмин действительно побежал, слыша вдалеке жалобное: врёшь!              И Джисон прав. Сынмин не может знать о том, сколько времени потребуется Чану, чтобы оклематься после довольно тяжёлых отношений. Не может, потому что не знает, как Чан переносит такое. Они друзья, но даже так не могут знать всего. Поэтому Сынмин подождёт, плавясь внутри от того, что его любимый и привычный Чан-хён стал возвращаться в норму.              Здоровый цвет лица, улыбка до ушей. И да, тактильность. Сынмин сойдёт с ума. Потому что былые шалости стали снова находить его талию, колени и пусть те маленькие и неокрепшие, но они — есть. И да, он повторится, что сходит с ума.              Чан резко реагирует на уведомления в телефоне и на любое похожее на Джунхёка имя, поворачивает голову. Сынмин видит, как тот отдёргивает себя и глубоко вдыхая, возвращается в норму. Наблюдать за этим оказалось сложнее, чем Сынмин мог представить. Но его хён справляется.              Ему так кажется и чувствуется. С любовью к тому мудаку он определённо борется и да, скорее всего на финишной прямой. Сынмин гордится и радуется тому, что это расставание произошло быстрее, чем он пошёл бы бить ебл- Не совсем его методы, но как же он был зол. Как же ему хотелось нарушить принципы и влезть в эти отношения грубой силой. Но Чан-хён не ребёнок и не слепой, он закончил с человеком, который подавлял и заставлял страдать.              Теперь осталось собрать себя, ещё немного. Осталось выбросить ненужное, оставляя в сердце лишь болезненный опыт, чтобы не наткнуться снова на очередного мудака. Сынмин про себя мечтает о том, чтобы наткнулись именно на него.              

*

      Джисон и Феликс пищали на ультразвуке, когда пришли после небольшого праздничного шоппинга домой к Минхо. К парню и брату. Семья у них теперь стала больше. Все еле-еле помещались в однушке, однако эта теснота не смущала, а только напоминала о том, как близки они были.              Шесть парней кучкуются на кухне. Минхо и Феликс вошкаются у плиты, тыкая иногда особо любопытного Джисона в живот. Он явно намерен не упускать ни единой секунды заслуженного внимания, которое, Сынмин уверен на сто процентов, получает с лихвой и в обычное время. Минхо вряд ли из тех, кто даст продохнуть от объятий и всякого разного, о чем Сынмин не хочет думать.              Не то, чтобы смущает, просто это их дело. И жизнь тоже их.              Чанбина уже дважды отправляли — конечно Феликс прилагался, идя вместе с ним — за недостающими продуктами, потому что его слишком легко подкупить двойной порцией еды. Ну и любовь этого здоровяка к своим друзьям определенно тоже играет роль.              Сынмин устроился на табуретке около батареи, наблюдая чуть пьяным от бутылки соджи взглядом. Он тихо смеётся с суматохи вокруг, грея спину и плечи об искусственное тепло. Слишком рано снял толстовку, оставшись в одной тонкой футболке с почакко. Джисон подарил.              Шумные ребята. Весёлые и ребячливые.              И Сынмин делает всё возможное, чтобы акцентировать своё внимание именно на них, а не на Чане, что сидит сзади, на подоконнике. Вот кому всегда жарко. В свободной безрукавке, шортах и с широченной улыбкой. Его ноги опасно свисают рядом. Господи, Сынмин сидит между ними и отклонив только голову назад, мог бы увидеть Чана с такого манящего ракурса.              Боже. Тот наконец начал беречь свои губы. Блестят — Сынмин позорно сглатывает, потому что всё же отклонился назад, — и провоцируют. Держать себя в руках сложно до начинающей краснеть шеи.              — Мёрзнешь? — горячие пальцы касаются самых первых позвонков, растирая его смущение по коже. И шёпот у Чана тоже горячий.              — Немного, — поворачивает голову, чтобы показать — он сильный. Способен на разговоры, взгляды и на Чана тоже способен.              Губы так близко. Так чётко ощущается его одержимость ими. Его признание крутится лёгкой щекоткой на языке. Ведь можно всего лишь на ухо сказать — люблю. Всего-то озвучить то, что на сердце. С Чаном это не так сложно, потому что тот никогда не скажет резкого на чувства близких.              Даже если — нет.       И если — не готов.       Сынмин хочет услышать.              — Чан-хён, — рукой тянется к шее, подтягивая ближе к себе, чтобы никто не услышал. Все так заняты готовкой и разговорами, что не замечают их. Сынмин проверял.              — М? — гадёныш закусывает губу, и Сынмин внутри ноет и плачет от того, как долго он живёт с мыслью о поцелуе. О любви к тому, кто смотрит на него прямым и не давящим взглядом.              — Вот я скажу, что люблю тебя, — выдыхает за ухо ему признание, касаясь холодным носом горячей кожи, — а ты не убежишь, хорошо?              — И куда же я убегу, м? Сынмин-и, — улыбка обнимает его сердце теплом. — Мне же тоже нужно тебе признаться. Выслушаешь?              Чан гладит его шею и медленно-медленно проводит ногтями по затылку, разгоняя мурашки по телу. Этот совратитель знает, что делает. И делал он это хорошо, правда собственное смущение скрывать не научился, горя ушами.              — Конечно, — конечно он выслушает. Только тогда, когда они уйдут с кухни, потому что вот теперь-то кажется, — их заметили. Нагло зависли.              Джисон себя не сдерживает, улыбаясь так широко, что глаза заслезились. Минхо показывает палец вверх, первым возвращаясь к готовке. Феликс с Чанбином держат друг друга, чтобы не налететь с объятиями.              — Мы пойдём за пивом сходим, — Сынмин за руку уводит Чана от этих болванов любимых.              По кухне разносятся умиленный смех, подбадривающие похлопывания и особенно громкое: УРА.       Это был Джисон.              Они с Чаном, пошатываясь и смущаясь, вышли на улицу. Чан в шортах и шлепках. Сынмин в кроксах и накинутой сверху кофтой, кхм, Чана. Тот взял его под локоть и отрегулировал их шаг до медленного и спокойного. Сынмин слышал, как у того думал мозг. Как собирался с духом.              — Вот я тоже скажу, что люблю тебя, — путается пальцами в своих же кудряшках, когда неловко чешет затылок. Чан глупо дергает рукой, не замечая, как на него смотрят. — И ты не убежишь, да?              — Сам же сказал, надо выслушать, — помогает с выпутыванием из тёмных завитушек. Так же нежно любимых, как и всё, что касается Чана. Такой он сопливый, когда дело доходит до чувств.              — Угу, да. Точно, — Чан глубоко задышал, отвлекаясь на начинающие желтеть деревья. На летающих мотыльков под светом уличных фонарей. Сынмин знает это, потому что не отводит взгляда. — Джунхёк приносил мне много боли, и я не мог этого признать. Ведь в начале всё было милым и, наверное, нежным. Я хотел быть счастливым. И любимым быть тоже, хотел.              Сынмин чувствует, как Чан прижимается к нему боком. Скорее всего неосознанно. Потому что откровеность неожиданно резкая и до ползущего под кожей желания узнать больше — честная.              — Хотел, чтобы моя любовь, ну знаешь, была принята? Услышана. Во-от. И Джунхёк казался хорошим вариантом. Я думал, что мы сходимся в том, как любить и сколько, но, — шаркает и чуть замедляется. Сынмин поддерживает установленный темп.              — Но не сошлись, и мне было неприятно от этого. А еще от того, что рядом был тот, в ком я видел эту любовь. Ту, которую я должен был действительно принять и услышать, — Сынмин находит своё сердце, стучащим всё ближе к глотке. Он был очевидным? — Я испугался, забылся и потерял шанс, когда должен был признаться тебе. Ушёл с головой и с испугу в того, кого обязан был отпустить намного раньше.              — Любил меня и до Джунхёка? — грусть подкрадывается мыслями о том, что Чан поторопился и ошибся. Что разглядев его чувства, не пошёл к нему. Не доверился. Это злит и расстраивает. Сынмин всё равно продолжает смотреть в глаза, чтобы Чан видел, что ему небезразлично.              — Любил.              — И любишь сейчас?              — Люблю, — блестят его глаза в свете тёплых фонарей. Сливаются их тени с длинными от деревьев и рекламных вывесок.              — Прости, захотел это услышать ещё раз, — берёт за руку и сует в свой карман. Греется о горячую кожу. Греется об улыбку, что всецело для него. — Мне жаль, что тебе пришлось пройти через такой опыт. Сделаю всё, чтобы с нами такого не произошло.              — Нами? — нахватался от Джисона, явно. Тоже глаза округляет по мультяшному с губами сложенными в удивленно-милое: о.              — Да. Мы любим друг друга. И если ты готов, то предлагаю стать моим парнем. Если тебе нужно время, то скажи мне об этом. Можешь даже сказать мне нет, правда тогда я буду очень страдать, но ты об этом не узнаешь.              — Манипулятор ты, дурной. Согласен. Готов. Отдамся-              — Это кто ещё из нас дурной, а? — щёлкает по лбу, чем вызывает громкий смех. Чан такой мягкий и наконец по-настоящему в его руках. Без недомолвок и страхов.              Закупив всё в магазине, Чан тушуется и неожиданно говорит: Прости меня за то, что ошибся. За то, что кажусь перебежчиком. Прости, Сынмин-и, я буду очень стараться.       Сынмин принимает и благодарит. Целует в лоб, которому обычно доставались только щелчки.       — Тебе не нужно стараться, чтобы любили, ок? — кончики ушей краснеют предательски ярко. — Просто будь со мной. Желательно честным и взаимным. И всё.              — Я буду, — быстро чмокнув в щеку, взял тяжёлые мешки с пивом и пошёл вперед. Легко и почти вприпрыжку. Обернувшись, позвал зависшего Сынмина. — Идём, мой самый милый парень, а то эти дурики наверняка уже снесли пол кухни без нашего присмотра.              — Ага, идём.              Сынмин не думает о том, что его любовь — больна. Потому что она дышит не неправильным и не ядовитым для него. Для них. Сынмин не отвергает то, что пропитало его сердце. Ведь это свет и счастье.       Он выбрал то, кем хочет быть.       И этот кто-то — всегда рядом.       И чувства к Чану важны так же, как и те, что он может испытать вместе с ним.              Он знает себе цену и знает, сколько способно выдержать его сердце. И боли, и любви. Он не над пропастью. Его держат крепко за руки, что наконец не сухие, потому что Сынмин теперь себя бережёт, намазывая на ночь жирный крем, который подарил тот, кто так же стал беречь себя.              Губы у Чана мягкие. И Сынмин наконец попробовал каждый вкус его коллекции блесков.