на сухих губах сухие руки

      Когда они вернулись к ребятам в тот вечер, Сынмин позволил себе не отпускать руку Чана. Позволил своим сухим пальцам цепляться за горячую ладонь, выводить круги на запястье и подтягивать ближе к себе, чтобы не было и пары сантиметров такой холодной разлуки.       Он так долго ждал.       Так много молился вере в собственный грёбаный самоконтроль, чтобы тот не подвел его там, где не надо. Где всё можно понять не так. И ведь было сложно не льнуть и не прижимать к себе беспокойные кудри. Сложно не тянуться к щекам, шее, плечам. Груди. Бёдрам и щиколоткам, которые дразняще маячили перед ним, когда он лежал на сцене в баре на их репетициях.       Сынмин скопил в себе достаточно любви, счастья и желания. Он скопил так много, что теперь боится за то, как Чан воспримет его такого.       — Не против? — спрашивал Сынмин часто за тот вечер такой простой и важный для него вопрос. Такие простые слова говорились только на ухо и исключительно держась за руку. Его гладили за маленькие, никак не заживающие, ранки. Его грели и словно крошечного оборачивали в тепло.       Чувства до этого казавшиеся тихими — кричали.       Сынмин видел, что нужен.       Пусть они пьяны и возбуждены признанием. Пусть они под властью эмоций. Всё это — пусть. Главное, что оно теперь — есть.       — Не против, Сынмин-и. Я не против, — голос был таким мягким и таким для него, что Сынмин прятал свои глаза в плече. Раньше он видел в себе силу противостоять всему, что может дать ему Чан. Но он был банально не готов к взаимности. Такой желанной. Господи, облажался в самом главном своём наваждении.       Ребята не трогали их начавшийся строиться мир. Они провели этот вечер будто отдельно, хотя честно были включены в настольные игры, разговоры и веселье. Они не уходили и не рушили праздника, но их озвученная любовь, правда признать, загораживала глаза. Сытостью касаний и лёгким головокружением.       Из того вечера Сынмин запомнил две вещи: их разговор, после того как они вышли за пивом, и-       Тяжело. Сынмин не шевелился на полу, где было ему постелено на ту ночь, он боялся потерять ощущения губ. Господи, Чан ужасен. Он абсолютный, ахг. Сынмин так сильно влюблен, что тот поцелуй в плечо, глаза в глаза и ласковое — пора спать — сделали с ним что-то. Он попал под чары.       Чан был сонным и тяжёлым, они все уже порядком устали. Ребята зевали и вяло перебирали конечностями. Сынмин тогда ненадолго прикрыл глаза, чтобы снизить чувствительность хотя бы на один из органов. И тут — это.       Нежно.       И он хочет быть таким же нежным с Чаном. Хочет показать, как он может любить. Потому что ему разрешили. Теперь он человек, который может любить открыто, не скрывая.       Сынмин себя ценит.       Его любовь — дышит. Вместе с ним, глубоко и счастливо. Он чувствует себя немного глупым и зависимым. И раз он себя ценит, то будет честным.       — Я глупый и зависимый, — пришлось из-за собственной слабости говорить это в шею Чану. Потому что губам так сильно не хватало его, невыносимо. Он научился быть скрытным в этом, потому что не хотелось, чтобы лектор их заметил, хотя куда уж ему с почти полной посадкой обращать внимание на каких-то далёких от первых парт студентов.       — Я тоже глупый и зависимый, — боже, Чан берёт и щекочет своими мягкими губами совсем рядом с ухом. Еле касается, засранец.       — Повторяешь за мной?       — Простишь за поцелуй? — лукавство и озорнючие морщинки у глаз. Чан улыбается — ему. Искренне светясь и радуясь. Ну точно глупый. Как Сынмин и говорил. Хорошо, что он тоже такой.       — От поцелуя не откажусь, — их руки по-детски не отпускают друг друга. Сынмин любит их тактильность. — И прощать тебя не за что, повторяй за мной хоть каждое слово, дурень.       — Дурень.       — Два поцелуя.       — Поднимаю до трёх.       Сынмин его любит до того сильно, что не может перестать смотреть, как Чан так мило сдерживает громкий смех в его плече. Господи.       Жить стало намного легче, потому что теперь можно быть честным в каждом своём действии. Силы, раньше тратящиеся на сдерживание чувств для того, чтобы Чан не увидел, как он любит, теперь уходят на то, чтобы Чан не убежал от него. Сынмин плавится.       Смотрит на своего парня — боже, это правда? — и хочет касаться.       Ему обещали три поцелуя. Т р и. Раньше и об одном мечтать было страшно. Запрещено. Сынмин так сильно прятал свои желания, что их исполнение казалось скорее сном, чем реальностью. Однако вот они вместе, Чан рядом с ним не только как друг и близкий человек, но и тот, кого он может любить.       По-своему.       Тихому и голодному.       Первый из трёх поцелуев произошёл сразу после лекции. Чан затащил его в кабинку туалета.       — Так не романтично, — Сынмин пробурчал это для глупой галочки, потому что представлял совсем не так. Но, если честно, ему капельку плевать. Даже если тут неприятно пахнет, даже если в соседней кабинке может кто-то оказаться.       Но он целует — Чана. Совсем не по романтичному сминая пухлые с грушевым вкусом губы. Сладкие. Чан весь такой сладкий в его руках, жмётся к нему и ведёт ногтями по шее.       — Следующий будет не в туалете, обещаю, — Чан сдался ему в щёку. Прошептал, чтобы услышал только он, им не нужны свидетели.       — Правильно, поцелуемся, как и положено, на свидании, — выходят, чтобы привести себя в порядок. Возможно, кто-то их всё же запалил, однако быстро скрылся к выходу.       — Такой романтик, — в зеркале прекрасно видно смущенную улыбку.       — Я такой, да, — и его улыбку тоже видно. И уши его красные видно, и взгляд, который он никак не может отвести от Чана. Очевидный, что самому страшно.       Их отношения не вызвали ни у кого вопросов, потому что для чужих ничего особо не поменялось. Они были тихими в своих чувствах. Для других всё было привычным: Чан и Сынмин сидят вместе, держась за руку, параллельно записывая конспект; обедают вместе с друзьями на больших переменах; обсуждают что-то в коридорах или же просто идут в наушниках. Обычно.       Никто и словом не обмолвился. Пара знакомых правда интересовались Джунхёком, однако быстро приняли новую правду, в которой его не будет в жизни Чана. Кто-то сказал: так и знал, хочешь, помогу найти хорошего паренька. Кто-то — вы были хорошей парой. Кто-то даже попробовал подкатить.       Чан кивал, буднично улыбался и уходил.       Он не любит, когда к нему лезут с личным. Когда трогают его тщательно выстроенное пространство, в котором нет места для чужих советов и мнений. Будет вежливым ровно настолько, чтобы оставаться нейтральным в глазах других. У Чана нет желания портить отношения, однако и строить новые — не намерен.       Сынмин знает Чана, умеет читать его эмоции.       И думал, что практически каждая изучена и отпечатана, но-. Но он ещё не был с Чаном в отношениях. И не знает, как тот краснеет, когда его целуют в более скрытых местах. Не знает, как тот отреагирует на неожиданный подарок. Или что уж, интимную фотку.       Маленькими шажками это всё перестанет оставаться загадкой, однако торопиться не стоит. Для начала надо показать Чану, что ему не нужно стараться ради любви. Его будут любить просто за то, что он есть.       — Чан-хён, — свидание почти подходит к концу. Река Хан в это время года холодит ветром, поэтому обязательно нужно брать пледы и утепляться в несколько слоёв одежды, если было желание устроить пикник. И у них было такое желание. — Люблю тебя.       Сынмин целует лоб и замирает так на мгновение.       — Мне приятно, что ты интересуешься тем, что мне нравится и нет. Что меня смущает и что я нахожу непозволительным. Но я очень хочу верить, что ты делаешь это не для того, чтобы подстроиться. В этих отношениях есть не только я, понимаешь, — снова касается губами лба и замирает. Сынмину важно говорить с Чаном. И он будет. Потому что тот не убежит и не накричит, поймёт и обсудит. — В них мы. Это отношения про нас, а не про меня одного, хорошо?       — Хорошо, — Чан берёт его бережно за руку и даёт целовать свои волосы. Прижимается так близко, чтобы его согрели. — Люблю тебя, Сынмин-и. Спасибо, что говоришь со мной.       — Всегда буду.       И любить, и говорить.       Думать о вечном и нерушимом не в их правилах, однако на сегодняшний день — оно таким и является.       — Поцелуешь меня на прощание, м? — Чан продолжал гладить его запястье. Их руки спрятаны в кармане толстовки Сынмина. Пришло время их вытаскивать и обнимать ими щёки.       — Конечно. Клише у подъезда мне нравится намного больше туалета, — абсолютно глупый и громкий чмок без возможности продолжить. Чана застали врасплох. Он совсем не успел понять, что произошло.       — За третий поцелуй буду отвечать я, понял? — ямочки у него чудесные.       — Посмотрим.       Сынмин красный носом и щеками, потому что ночной воздух колет кожу. А ещё Чан. К такому хочется привыкнуть самую малость быстрее, чтобы активно смущать и дразнить. Отличный план. Только вот, наверное, почти невыполнимый.       Сынмин по прежнему влюблён.       И теперь по-настоящему — рядом.

*

      Высюрпав упаковку картонного сока и слизав остатки вишнёвого вкуса с губ — Сынмин проследил за каждым микро действием, мысленно молясь попробовать самому и вкус, и губы, — Чан повернулся к нему. Он всё ещё посасывал из трубочки свой шоколадный коктейль. Из картонной коробочки, естественно.       Чан терпеливо дождался, пока он допьет, отвлекая себя играми с его шнурками на толстовке. В итоге там остались непонятные узелки. Сынмин их не развяжет, оставляя эту заботу Чану, что любит занимать себя таким. Ему честно признались недавно, что полная неприкосновенность этих узелочков — возбуждает.       Это был пиздец, и Сынмин не знает, как его пережил.       Пришлось краснеть всем телом.       Безвыходная ситуация.       Так вот. Плоско смяв их коробочки, Сынмин на пару секунд отошёл к мусорному ведру, стоявшему аккуратно рядом с лестницей. Уже почти полностью забитое. Не смотря на то, что это не самый проходимый коридор.       — Меня беспокоят твои сухие руки, — начал Чан сразу, как он подошёл. Бегло, но быстро выдохнув, замедлился. — Хоть у меня на них кинк, я кое-что хочу тебе предложить.       — Кинк?       — Обсудим в постели, а сейчас, не перебивай, — Сынмина тыкают в щёку, чтобы сосредоточился. — Во-первых, тебя самого это беспокоит?       — Немного. Заебали пластыри, — жмёт плечами, внутри взрываясь умиленным писком от того, как Чан сосредоточенно хмурит брови. Бормочет что-то типа: так-так, хорошо, понял.       — Тогда во-вторых. Я принёс тебе крем, будешь мазать. С собой буду носить ещё один, на случай, если ты забудешь. И ну, ещё кое-что, — очень серьезный. По ощущениям, он сейчас его съест за то, что не заботился о своём теле. И Сынмин так рад, что сейчас есть тот, кому не безразлично, и он постарается стать тем, кому тоже. — Ты любишь крутить мои кольца. И пластыри ковырять, поэтому я подумал, кое-что.       Чан достает из кармана что-то маленькое и протягивает на ладони. А там колечки-антистрессы. Крутящееся солнышко. Нажимательный цветочек. И пара разной формы: из шариков; цепочек; бусин.       — Чтобы не тревожить ранки, лучше отвлекайся на мои руки, вот, — и ждёт. Напряжен плечами и пальцы мелко подёргиваются.       — Спасибо.       Сынмин обнимает, наплевав на то, как мимо них проходят люди. Коридор не пустой, но как же ему всё равно, потому что Чан-. Да, потому что — Чан.       Поэтому после этого разговора, Сынмин послушно мажет руки кремом. На ночь и с утра, а если пересыхают днём, то Чан вызывается помочь, что-то бормоча о том, что делал бы это всю жизнь. Так о каких он там кинках говорил? Надо бы узнать.       Кольца стали спасением. И, возможно, зависимостью. Они абсолютно не сочитались между собой, однако Чан носил их все, говоря то, что он безумно счастлив быть полезным.       — Эта полезность не в ущерб мне, понимаешь? Я очень хочу, чтобы тебе было хорошо, позволь мне делать такую малость? Это то, что делает меня счастливым.       — Всё понимаю. И если счастлив ты, то я тоже.       Сынмин не против. Он точно и совершенно — не против. Такая забота греет его и позволяет чувствовать себя целым. Что он не одинок в этой любви.       И он может попросить кое-что ещё.       Потому что Чан себе разрешит.       У Чана — любовь.       И эта любовь — он.       — Возьми меня за талию, — Сынмин не шепчет. Он говорит это честно и прямо.       — Вот так? — Чан смутился так же быстро, как и перешёл в наступление и озорство. Такими темпами от сердца Сынмина ничего не останется.       Под партой не видно того, как пальцы в милых колечках — только для него одного — мнут его и медленно тянут ближе.       — Можешь смелее. И ниже, — хочется дразниться. Однако тепло, идущее от тела напротив, господи.       — Боюсь, что если сделаю так, как ты просишь, то мой член не останется равнодушным, Сынмин-и. У нас ещё две пары, пощади, — ноет, но ведёт пальцами ниже. Послушный.       — Я обязательно передам твоему члену спасибо, хён. Лично. Если он продержится хотя бы десять минут, — Сынмин хитрит улыбкой и довольствуется сломанными жалобно бровями. Это совершенно невозможно. Приходится взять за руку и медленно-медленно выводить на косточках круги. — Сегодня тяжёлый день, мне необходимы твои касания.       — Тогда я весь твой, — Чан тает на глазах от нежности. Он знает, что ему расскажут всё, что на сердце и от того, выглядит по-настоящему спокойным.       Уверенность и комфорт то, чего ему так не хватало.       Потому что Сынмин не из тех, кто молчит, когда ему позволено говорить. И он расскажет и о плохом дне; и о том, как расстроился из-за закончившихся в буфете его любимых булочек; и о страхе задавить любовью — тоже расскажет.       Чан говорит, что это — давит — наоборот, наполняет его. Что ему хочется видеть и чувствовать его любовь. И кто такой Сынмин, чтобы в этом ему отказывать?

*

      Третий поцелуй. Прошло две недели с последнего, и Сынмин по глупому сорвался. Он берёт на себя всю вину и ответственность, даже несмотря на то, что это именно Чан позвал его к себе в общежитие. Именно Чан встретил его с накрашенными бордовым губами.       Тот самый цвет, что раньше был стёрт. Который был небрежно и жестоко убран. Но вот теперь он снова на этих мягких губах, готовый быть сцелованный в ту же секунду.       Сынмин гордится Чаном, который делает попытки для принятия себя. И он ему обязательно об этом скажет. Гордится собой, что смог продержаться целое хихикательно-возбужденное чаепитие. Стоило оказаться на диване, как Сынмин — сорвался.       — Тебе очень идёт. И если ты сейчас не разрешишь мне себя поцеловать, то я молча уйду дрочить в ванну. Хорошо? — Сынмин злится на то, что у него больше нет пластырей на пальцах. Не на что отвлечься. Боже. Что с ним. Он безумец?       — Спасибо, Сынмин-и, — Чан забрался к нему на колени, расставив свои накачанные бёдра по бокам. Они совсем не скрыты, благодаря шортам. Это личный ад или рай? — Я не поступлю так жестоко. Поцелуй меня.       И Сынмин целует. Целует, зарываясь мягкими пальцами в любимые кудряшки, не путается в них, не дёргает. Лишь нежно тянет и сжимает, чтобы Чан был ещё ближе. Помада со вкусом черешни. Сладко. Сынмина клинит.       В комнате становится жарко. Пот каплями стекает по лбам и вискам, так как жар нарастает: из груди поднимаясь к щекам.       Сынмин сминает такие любимые губы. Их хочется с каждой секундой всё больше. Чан над ним — прекрасен.       — Красивый. Хочу быть у тебя между ног, разрешишь? — Сынмин вытирает прозрачную ниточку слюны у рта и снова касается губ. Помада размазалась. Он ведёт её сильнее, вниз. Оттягивает и смотрит.       — Да. Хорошо, — прежде чем поменять положение, Чан снял с него толстовку и минут пять расцеловывал его шею, почти добираясь до груди. — Тебе идёт.       — Красивым стал?       Чан изгибает бровь и не может сдержать издевательской улыбки.       — Я не буду тебе говорить, что ты всегда красивый, не напрашивайся, — и оставляет слабый щелбан.       — Повторяешь за мной, — сердце, кажется, планирует разогнаться до ста двадцати.       — Поцелуем уже не отделаюсь, да? — руки Чана на его шее. Любовно обводят оставленные следы.       — Как насчет рассказа о кинке на мои руки? — ухмылка у него абсолютно наглая. И глаза. И весь он сам такой наглый, когда пересаживает Чана с себя.       Опускается на колени.       — М? Так расскажешь, Чан-хён?       Резинка шорт дразняще отводится в сторону цепкими пальцами. Сынмин смотрит только в глаза, держит спину и себя. Честно, старается так сильно, что живот начинает сводить от напряжения. Перед ним, господи, краснеющий Чан. Помогающий ему снять с себя весь низ Чан.       С зацелованно-небрежно губами — Чан. Начинающий себе нравится его прекрасный и самый замечательный- Чан-хён.       — Я не знаю, когда это началось, но. Но в один момент я осознал, что то, как трогают твои шероховатые и залепленные пластырями руки, не только успокаивает, — Чан дышал тяжело. Говорить старался прямо и не шепотом.       Однако ласково-дразнящий поцелуй в розоватую головку, влажную, выбивает из него воздух.       — Тише, ну, продолжай, — Сынмин заботливо дует, как на ранку. Зная, что делает этим хуже. Чан тянется к его волосам, чтобы найти спасения. Второй рукой сжимает диван.       — Но и возбуждает, понимаешь? Это что-то настолько, ахг, странное. Меня откровенно подбрасывает от мыслей о твоих пальцах на, Сынмин-а, что ты-       А Сынмин расплывается в сытой улыбке, высовывая язык. Розовый кончик мягко касается члена. Он же обещал благодарность. Ох, он с удовольствием вылижет это спасибо не только на чувствительной головке, но и, если ему разрешат, на коротко сжимающемся сфинктере.       Возможно, не сегодня. Но он обязательно затронет эту тему и место. Чан красив везде. Нельзя оставить даже крохотного места без внимания.       — Теперь, мои руки не сухие. Всё ещё возбуждает, Чан-хён? — ногтём невесомо ведёт по всей длине. Потом бережно заглаживает подушечками пальцев.       — Очень.       Сынмин сходит с ума. Он никогда не делал ничего подобного, но с Чаном он чувствует уверенность, потому что тот направляет его голосом. Стонами. Чан всё же перешёл на шёпот и мольбы. И Сынмин слышит каждую.       Слышит и делает.       Касается руками сначала напряженных возбуждением бёдер, после забираясь под безрукавку. Сжимает и гладит. Даёт так много, сколько скопил. Он не может насытиться таким казалось простым — ещё.       Он говорит сам себе — больше, дальше, смелей, глубже.       Потому что Чан доверился ему, позволил оказаться так близко. Поэтому он лижет и сосёт мучительно медленно даже для себя, лишь бы растянуть удовольствие и вид, что впервые открылся ему. Завораживает. Хотелось навсегда остаться здесь. На коленях. С членом во рту и с рукой в волосах.       Это не выходит за грань. Сынмин может о таком мечтать.       Говорить может. Любить.       Чан позаботился о нём вспотевшими руками и поцелуями. Сынмин жался ему стыдливо в плечо, так как не думал, что будет столь уязвленно стонать и дышать в самое ухо.       Доверился тоже.       Он считает, что они молодцы. Что они на правильном пути. Честном.       Чана теперь любили достаточно.       И ему от этого было очевидно — хорошо.       И мягкие руки всегда находили такие же мягкие губы: в касаниях и любви. С заботой о себе и друг друге.