Пепел и Золото

Дом Сюэ приютился между исторических и культурных достопримечательностей на севере Пекина. Большинство домовладельцев уже давно сдавали дома в посуточную аренду бесчисленным толпам туристов. А учитывая, что весной во дворе дома начинала цвести яблоня-дичка (плодов, кстати, ни разу так и не давшая), от туристов, желающих вкусить все прелести азиатской эстетики, не было бы отбоя. Но Сюэ Чжэнъюн, купив этот дом более двадцати лет назад, наотрез отказывался уезжать. А госпожа Ван упорно продолжала высаживать во дворе лилии, пионы и нарциссы, которые каждую весну, сквозь снег, своими наглыми, упрямыми листьями утверждали права на оттепель. С сада тянуло холодком и сыростью, под навесом брякнула лейка — ветер шалил; сухие яблоневые листья шуршали под ногами, а на крыльце стояли зеленые резиновые сапоги. Один — строго по выправке, как дисциплинированный солдат армии садового инвентаря, а второй — небрежно, как заправский выпивоха, прислонился к откосу и прижался к граблям. Мо Жань открыл дверь, и сияющий светом дом встретил его своими приветливыми объятиями. В прихожей прямо на входе валялись тапки — пара и почему-то еще один без пары. На вешалке криво висел шарф дяди и ярко-зеленая куртка Сюэ Мэна вся в капельках влаги. Под зеркалом сиротливо пряталась одинокая перчатка, по всей видимости, пара для такого же одинокого тапка. На кухне гремели кастрюли, чуть ближе — тарелки и бокалы в гостиной. Мо Жань скинул кроссовки, посмотрел на тапки, раздумывая, стоит ли искать пару для одиночки, поправил ногой задравшийся уголок коврика, повесил куртку сверху на куртку брата, заглянул в зеркало, чуть поправил прическу, которая впрочем, порядку уже давно никакому не подчинялась. И правда, не мешало бы подстричься. С кухни доносился запах жаркого и яблочного пирога, от которого обычно Сюэ Мэна было за уши не оттащить. Но пироги госпожи Ван и правда были божественны ровно настолько, чтобы собрать вокруг себя преданную паству поклонников. — Кота своего бросил на улице? — Сюэ Мэн заглянул Мо Жаню за спину, будто кот может стоять на двух лапах за спиной Мо Жаня. — Во-первых, он не мой. Он вполне себе свой собственный. — Мо Жань загнул палец на руке, демонстрируя её брату, — Во-вторых, отвёз домой, покормил, спать уложил. За кого ты меня принимаешь? — возмутился он и потянулся к младшему, делая вид, что намеревается дёрнуть его за ухо. — За тупую псину, конечно же, — Мэн-Мэн отбил его руку и легонько пихнул в плечо. Мо Жань снова протянул руку, уже затем, чтобы как следует растрепать прическу Сюэ Мэна, потому что на укладку он наверняка потратил не меньше часа. — Еще движение и ты труп, Мо Вэйюй. — прошипел Сюэ Мэн. — Жань-эр, — пророкотал Сюэ Чжэнъюн, подходя. Он приблизился, хлопнул сына по плечу и ласково растрепал у того на голове волосы, — Мы тебя заждались. — Здравствуйте, дядя, — Мо Жань склонил голову в приветственном поклоне, пряча смех. Сюэ Мэн позеленел в цвет своей куртки, но с покорностью приговорённого принял грубоватое добродушие отца. — Мо Жань, здравствуй, — госпожа Ван вышла в коридор, снимая фартук. Подошла поближе, вздохнула, перевесила шарф Сюэ старшего ровнее, нашла потерянную пару тапку и поставила под вешалку — так перчатка осталась без своего одинокого собрата по несчастью. Муж и сын поспешно ретировались, шумно споря о чем-то. Мо Жань немного неловко улыбнулся, приветственно поклонился и протянул Чуцин свёрток со специями. Она постоянно просила его купить их в магазинчике возле его дома. — Я там кое-что добавил на свой вкус, — Мо Жань смущенно переступил с ноги на ногу и потёр кончик носа. Ван Чуцин тихо поблагодарила, приняла сверток, легонько похлопала его маленькой ручкой по плечу и улыбнулась: — Проходи скорее, а то там Чжэнъюн совсем заскучает. Дядя отнюдь не скучал, они с сыном о чем-то громко спорили, словно на кону стояла судьба династии Сюэ, а не очередная бытовая мелочь. — Я тебе сказал, что её надо обрезать весной, — гремел Сюэ Чжэнъюн, указывая на яблоню, видневшуюся в окне. — Иначе толку не будет. — Она и так каждый год цветёт, — упрямо возражал ему Сюэ Мэн. — Какой еще толк тебе от нее нужен?! — Цветёт, а плодов нет! — Зато красиво! — Одной красотой сыт не будешь. — взмахнул рукой Сюэ старший, — Жань-эр, рассуди нас. — воскликнул он, когда заметил, что Мо Жань зашёл в комнату. Мо Жань, слышавший этот спор, кажется не меньше сотни раз, усмехнулся и плюхнулся в кресло: — Простите, дядя, предпочту остаться на нейтральной стороне. Сюэ Мэн фыркнул и разочарованно махнул рукой, а дядя с досадой вздохнул. Мо Жань же, считал, что дичка принципиально против плодоношения, а значит лучше бы и правда оставить её в покое. Пусть цветёт — красиво же. Но тогда пришлось бы признать правоту Сюэ Мэна, чего делать было категорически нельзя. — Псина, — Сюэ Мэн уронил своё тело на диван, напротив Мо Жаня, — о чём ты так задумался? Мо Вэйюй закатил глаза: — О том, что мне никогда не будет от тебя спасения. Сперва одна комната на двоих, теперь ещё и рабочий кабинет. — Может, мне еще и переехать к тебе? — протянул Сюэ Мэн. Мо Жань скривился: — Мы несовместимы, братец. Сюэ Мэн громко рассмеялся. Бокалы на столе зазвенели — по уровню децибелов младший Сюэ уверенно догонял старшего. Молодой господин Сюэ чудом умудрился впитать в себя благородство матери и совершенно пролетарские замашки отца. Называть ужины в семье Сюэ чинными язык не поворачивался. Особенно, когда за одним столом были старший и младший, особенно, когда один из них выпивал хотя бы пару бокалов вина — непереносимость алкоголя у Сюэ Мэна была, по всей видимости, наследственная. Что старшего, что младшего два бокала средней крепости напитка облагораживали до состояния горланящей чайки. И все же, у каждой семейной встречи был свой порядок, мягко, но беспрекословно выверенный мадам Ван. И эти белые, до скрипа, скатерти; фарфор с нежными цветками незабудок по каёмкам (даже скромность Чуцин была выверена до миллиметров); идеально подобранные столовые приборы; пиалы — каждому блюду своя, особенная. Утка — до безумия вкусная, с разваливающимся на волокнистые кусочки мясом, с карамельной корочкой с одной стороны и розовым, мягким, пропитанным специями краем — с другой. Любимая фасоль Сюэ Мэна — щедро сдобренная чесноком и жгучим соусом, который он упрямо выскребал палочками, собирая всё до последней капли, вероятнее всего, раздражая этим мать. Чуцин, впрочем, своего раздражения никогда не проявляла. Максимум, что она себе позволяла — тихое покашливание в маленький кулачок. Мо Жань ни разу не видел её злой, растерянной, раздраженной. Она вовсе не была холодной или безликой, но в ней не было ни единого изъяна. Скромность, безупречное воспитание, хорошее образование, терпение, верность мужу и семье — вот ее незыблемые добродетели. Почти что диккенсовская женщина. Почти как эти тарелки с нежными цветками незабудок по каёмкам. Стоит заметить, что Сюэ Чжэнъюн рассказчиком был невыносимым. Он долго кружил вокруг темы, путался в именах и датах, повторял одно и то же, а бывает, за один монолог мог пересказать события соверешенно по-разному, полностью меняя суть истории, часто отвлекался. А когда они начинали разговаривать с Сюэ Мэном, разговор превращался и вовсе в непереносимую абракадабру, потому что младший постоянно задавал вопросы, которые надо было бы задать двумя фразами выше, сам что-то вспоминал, еще сильнее отвлекал отца, из-за чего проследить хоть какую-то логику в их разговоре становилось практически невозможно. Поэтому Мо Жань, как и госпожа Ван, просто время от времени кивали и улыбались, если к ним обращались. Мо Жань так вообще предпочитал, чтобы его рот был занят едой, так не придется отвечать на вопросы или заводить собственную тему для разговора. — …и вот я пытаюсь объяснить Ли Хуа, что в отчёте цифры должны совпадать, — услышал Мо Жань голос дяди. — А она всё время перебивала, и в итоге… кстати, а как звали того аудитора? — Чжэнъюн обратился к жене. Ван Чуцин медленно прожевала, вытерла салфеткой уголки губ и только тогда коротко ответила: — Ян Фэн. — Точно! — воскликнул Сюэ Чжэнъюн. — Так вот…о чем это я... — Ли Хуа перепутала отчеты. — подсказал Сюэ Мэн. — А что ты про этого Ян Фэна хотел сказать? — Да был один такой, два года назад, заваливается ко мне в кабинет и говорит, мол... Кстати, Ли Хуа в этом плане гораздо профессиональнее. Ну что и говорить, девчушка еще, скромная, молодая, но видать такие мужланы как я, её не шибко пугают. — Сюэ Чжэнъюн раскатисто, как шар для боулинга, рассмеялся. — Глазющи огромные, в руках папка эта красная– — Погоди, ты говорил синяя. — замахал руками Сюэ Мэн. — Да какая разница. — отмахнулся Сюэ Чжэнъюн. — А как она отчет перепутала? — Хо-хо, а вот это уже интересная история, слушайте. — и Сюэ Чжэнъюн подлил себе вина. Предложил Мо Жаню, но тот сдержанно отказался. Ван Чуцин, не глядя на племянника, придвинула пирог ближе, Мо Жань тихо поблагодарил, чуть склонив голову — жест, который с годами стал почти автоматическим. Он поймал себя на мысли, что каждый такой ужин в его памяти останется, как хорошее кино. С грамотно составленной партитурой из звона фарфора, перестукивания палочек, басовитых релик дяди и ритмичного покашливания Ван Чуцин. Когда ужин закончился, а братья помогли Мадам Ван убрать со стола, Мэн-Мэн прихватил остатки вина и направился на веранду, позвав Мо Жаня с собой. Мо Жань скептически посмотрел на бутылку в руках брата, но ничего говорить не стал, отправился следом. Погода успокоилась, вечер выдался на удивление тёплым и ясным для конца октября. Туман, щекотавший городские артерии с самого утра, рассеялся, облака поднялись высоко-высоко, оставляя лишь лёгкий отпечаток сырости на лице. Какое-то время они молча сидели, Мо Жань курил и выдыхал струйки сероватого дыма в темноту ночи. — Я весь день думаю об этом деле. — Я тоже, Мэн-Мэн. Мне всё это очень сильно не нравится. — вздохнул Мо Жань. — Думаешь, Цзян Си тут замешан? — Не знаю. — Мо Жань выдохнул дым и стряхнул пепел с сигареты. — Надо собрать данные о том, какие проекты вёл университет в последние годы. Если эти жертвы никак напрямую не связаны с Цзян Си, — Мо Жань затянулся и замолчал на какое-то время, нахмурился, почесал бровь, — то точно связаны с человеком из этого университета. Талисманы эти, — Мо Жань неопределенно поводил рукой в воздухе, вырисовывая горящим угольком сигареты сизеватые линии. — Почему именно Цзян Си, почему эти иероглифы, почему такие странные смерти. — Он снова замолчал, пока не докурил сигарету, потом вдавил окурок в пепельницу, выдохнул последнюю струйку дыма, откинулся на спинку плетёного кресла, и оно как-то по уютному скрипнуло под ним. — Кто-то либо действует очень опрометчиво, либо пытается навести полицию на Цзян Си. — Склоняюсь ко второму. Мо Жань в ответ лишь покивал головой, но подтверждать или опровергать вслух тезис брата не стал. За годы в полиции он привык не делать поспешных выводов, хоть интуитивно с братом и был согласен. — Как у вас с Ши Мэем? — вдруг спросил Цзымин. Мо Жань поморщился, недовольно цокнул языком, снова достал из кармана пачку, вытащил зубами сигарету. Щёлкнул зажигалкой, спрятал огонек в ладонях. Закурил, затянулся, выдохнул. И только потом тихо ответил, не глядя на брата: — Какие могут быть дела у двух друзей детства, один из которых оказался конченым мудаком. Сюэ Мэн спорить не стал, но внимательно посмотрел на старшего. О многом из того, что он знал о нём, у него было своё собственное мнение, которое по большей части (не всегда) он предусмотрительно держал при себе. Старший брат отчего-то напоминал ему медленно тлеющий, но беспощадный пожар на торфянике — стоит одной сосновой ветке попасть в этот жар, и пламя вспыхнет, мгновенно вырываясь наружу, уничтожая всё на своём пути. Мо Жань умел выглядеть собранным, насмешливым, даже безразличным, но Сюэ Мэн слишком хорошо знал этот его взгляд, эту короткую паузу перед тем, как он закуривал очередную сигарету, все его смешки, ужимки и грубые шутки, то как он будто выпадал из реальности, словно вспоминая что-то. Печально улыбался только ему ведомым мыслям, словно там у себя в памяти искал кого-то или что-то, чего больше не мог коснуться. — Как дела у дяди в Сышен? — наконец подал голос Мо Жань. — О, папа сказал, что Учитель Чу вернулся в Пекин. — Сюэ Мэн, оседлав любимую тему, сразу же встрепенулся. — Он пытается его снова заманить в качестве школьного учителя. Мо Жань запретил себе интересоваться жизнью Чу Ваньнина, поэтому удивился: — Что значит вернулся в Пекин? — Балда, — закатил глаза Сюэ Мэн, — он же после Пекинского медицинского надолго уехал из страны. Неужели ты ни разу с тех пор не общался с ним? — Он не был моим учителем, с чего мне с ним общаться, — насмешливо бросил Мо Жань, глядя в темноту сада. — Это ты у нас захлёбывался восторгами от него. — Если бы не Учитель, я бы никогда не сдал криминалистику в академии, — тихо произнёс Сюэ Мэн. — Да-а, — протянул Мо Жань с ухмылкой, — я помню, как он тебя гонял по всей школьной программе химии и биологии, ты тогда ночами не спал — без слёз не взглянешь. А ты боготворил эту сволочь. — язвительно рассмеялся Мо Вэйюй. — Если бы не твои идиотские выходки––, — вспылил Мэн-Мэн. — То что, Мэн-эр? — Мо Жань посмотрел на него с улыбкой. Только вот в улыбке не было ни прежнего добродушия, ни злобы. Лишь печаль, но такая от которой Сюэ Мэну всегда становилось не по себе. Сюэ Мэн нахмурился, замолчал и отвернулся. Мо Жань, словно подтверждая собственные мысли, кивнул головой и тоже отвернулся, затягиваясь сигаретой. Спустя некоторое время Сюэ Мэн встал с кресла, потянулся и, зевая, направился в дом. Мо Вэйюй остался сидеть на веранде в одиночестве, вглядываясь в тёмное небо, по которому пылью разметало едва заметные сквозь рыхлые облака звёзды. Яблоня, одиноко стоявшая в саду, сейчас покачивала обнаженными ветками на осеннем ветру, прекрасная, хоть и увядшая. Весной, когда цветочный алый наряд украсит эти ветви, а воздух вокруг наполнится её ароматом, Мо Жань снова не сможет прийти в этот дом без замирания сердца.