Пепел и Золото

As visions pass, there is only, you

Worlds drift away

[Sebastian Robertson, Daniel Davies, The Unresolved — Worlds]

— Набери, как что-то узнаешь, — Мо Жань допивал свой кофе и тоже начинал собираться. Так как машину он оставил дома, придется долго и муторно толкаться в метро. Он все-таки предпочитал долго и муторно толкаться в пробках. — А ты — как поговоришь с Цзян Си, — ответил Сюэ Мэн и, обняв родителей, выбежал на улицу. — Цзян Си? — как-то вдруг мрачно и полувопросительно протянул Сюэ Чжэнъюн и переглянулся с женой. Ван Чуцин нахмурилась, поправила прядку волос и убрала руки за спину. — Вы знакомы? — Был научным руководителем Чуцин. Тётушка молчала какое-то время и потом ответила спокойным тоном: —Да, но с тех пор, как я забеременела и ушла из университета, мы прекратили общение. Мо Жань обнял по очереди госпожу Ван и Сюэ старшего и вышел на улицу. Утро выдалось холодным, в воздухе появлялся привкус морозца, зима начинала потихоньку забирать у осени свои права на погоду. Подняв воротник куртки повыше, Мо Жань направился в сторону метро.

***

По пути в университет Мо Жань решил сам наведаться в магазин, где продавались талисманы. Он толкнул дверь, она скрипнула, сверху над головой звякнул дверной колокольчик. Внутри было тихо, потому что весь шум с улицы отрезался толстой дверью, и извне в полумрак магазина посторонние звуки не попадали. Лавчонка была узкая, с низким потолком, и Мо Жань почти упирался в него макушкой. Тёмные полки, шкафы в глубину, ряд за рядом, коридор бесконечный — какой-то лабиринт. На полках чего тут только не было: свитки (с заклинаниями, с молитвами, с непонятными символами), амулеты деревянные, амулеты нефритовые, амулеты латунные (потускневшие, новые, с трещинками), коробочки (квадратные, круглые, шестигранные, красные, чёрные, золотые, лакированные, шершавые), верёвки красные плетёные с талисманами бумажными, шелковыми, нефритовыми, гирлянды оберегов, связки монет с красными нитями, монетки с квадратными дырочками (стопками, россыпью, на шнурках), амулеты денежные, амулеты любовные, амулеты от сглаза, амулеты для сексуальной энергии («куплю Сюэ Мэну»), статуэтки божеств (фарфоровые, деревянные, бронзовые), курильницы, подсвечники, чашки для гадания, зеркала бронзовые круглые, печати (нефритовые, каменные, костяные), кисти каллиграфические, веера складные (шёлковые, бумажные, с драконами, с цветами), фонарики бумажные красные, травы сушёные пучками, россыпью, порошком, корни в связках, браслеты нефритовые (белые, зелёные, молочные), подвески с иероглифами, шкатулки перламутровые, бусины (янтарные, коралловые, жемчужные), чётки буддийские, чётки даосские, компасы («компасы?!»), палочки для еды (деревянные, костяные, лакированные), пиалы керамические, пиалы деревянные, чайники глиняные, чайники фарфоровые, снова амулеты («ещё амулеты? или я тут уже проходил?»), благовония (сандал, жасмин, лотос, драконова кровь — «ну и название!»), свечи красные, свечи белые, свечи чёрные (видимо, для разных ритуалов), бумага рисовая, тушь в брусках, камни для растирания туши, флаконы с маслами, флаконы с настойками, флаконы с совсем непонятными жидкостями (янтарными, зелёными, красными, фиолетовыми), мешочки шёлковые с травами («опять травы?»), талисманы на удачу, талисманы на богатство, талисманы на любовь (при покупке трёх — четвёртый в подарок), монетки, монетки, монетки, связки монет, монетки, опять амулеты, снова благовония, камни чёрные с символами, камни белые, камни зелёные, фигурки драконов, фигурки фениксов, фигурки черепах, опять божества, курильницы, курильницы, подсвечники, свечи, благовония — о, вот и алтарь в углу! — Блять, я, кажется, заблудился... — пробормотал Мо Жань, оглядываясь по сторонам, пытаясь понять, с какого направления он пришел, и сколько раз успел повернуть между рядами шкафов. — И незачем так ругаться, юноша, — раздался откуда-то из-за третьего слева стеллажа строгий голос. Мо Жань застыл и услышал шаркающие по деревянному полу шаги. Половицы скрипели при каждом шаге. В окна попал свет, кинжальным лучом сквозь резные ставни прочертил две белые линии между шкафами и устроился на темном полу. В его косом свете кружились серебристые пылинки, создавая ощущение, что луч можно потрогать рукой. Оказалось, что Мо Жань действительно ушел от входа совсем недалеко — он был прямо у него за спиной, сразу после стеллажа с амулетами. — Простите, я не хотел, — Мо Жань неловко почесал уголок губ и выглянул за поворот, откуда приближались шаги, чтобы увидеть хозяйку лавки. — Не хотел бы, не ругался мне тут, — раздался у него за спиной ворчливый голос. — Чего хотел? Мо Жань чуть не подпрыгнул на месте от удивления, потому что не ожидал, что старушка появится с противоположной стороны. Зазеркалье какое-то. — Я…эм… — замялся Мо Жань, шаря по карманам в поисках фотографии с талисманом. — Да знаю я, кто ты, — махнула на него рукой старушка. — Я уже все рассказала тому мальчику, что вчера приходил. Она развернулась спиной и бодро направилась в сторону входа, где находился прилавок. На ногах у нее были деревянные сабо, но вопреки ожиданиям, ходила она бесшумно, даже половицы не скрипели от её шагов. Мо Жань несколько раз моргнул, пытаясь сопоставить ту информацию, что выдавали ему разные органы чувств, но выходило неважно. Её тугая седая коса была перетянута голубой лентой, а на плечах висела накидка, расшитая синими пионами, похожая на короткое ханьфу со свободными рукавами и без пояса. Когда они подошли к прилавку (амулеты деревянные, амулеты нефритовые, амулеты латунные, свитки, украшения костяные, керамические, деревянные, полудрагоценные, тусклые, сверкающие, сережки, кольца, подвески, снова амулеты, благовония, травы, опять амулеты, тут тоже компасы), Мо Жань положил на прилавок фотографию жёлтого клочка бумаги с иероглифом «разрушение». — Это талисман из вашего магазина? — Да, — кивнула старушка. — Я его две недели назад писала. Мо Жань полез в карман за другой фотографией, но старушка остановила его, отмахиваясь. — Второй тоже я написала, — она прищурилась. — Говорю же, все уже вчера рассказала. — Кто покупал эти талисманы у вас? — Цзян Си. — Откуда вы знаете, что это ректор Цзян? — Кто же его не знает, он уважаемый в городе человек, — хозяйка внимательно на него посмотрела, словно сама хотела получить ответ на какой-то давно мучающий ее вопрос. — А с какой целью он их покупает? — Не имею привычки спрашивать у своих покупателей, зачем им нужны те или иные предметы: у каждого из них своя причина. Моё дело, — она пожала плечами и, наконец, мягко улыбнулась (по всей видимости, наконец-то она нашла нужный ей ответ в глазах Мо Жаня), — только изготовлять обереги; в каких целях их используют, решает сам покупатель. — Он часто приходит в ваш магазин? — Иногда, — ответила леди, обернулась к полкам и задумалась. — Может, раз в месяц. Обычно приходит, покупает несколько талисманов и уходит. Я с ним и не говорила ни разу. — А что он обычно покупает? — Да только талисманы и берёт, — она постучала жилистым пальцем по фотографии. — Они вот у меня в коробке все лежат, – она указала на полку справа от прилавка. — Он и не выбирает ничего. Просто покупает те, что в руки попадутся. Мо Жань задумался и, нахмурившись, почесал кончиком пальца бровь. — А ты, юноша, думаешь, что это как-то связано с этими случаями? — старушка опёрлась на прилавок и с прищуром посмотрела на Мо Жаня. «Юноша» немного удивился осведомлённости старушки и поразился её любопытством, но решил ничего не скрывать. — Это одна из версий, —кивнул детектив. — Мы пока проверяем все связи. Если кто-то покупает эти талисманы регулярно, то мы обязаны это проверить. Старушка устало вздохнула и, казалось, задумалась. Потом склонила голову набок и улыбнулась, обнажив ряд зубов. Два верхних зуба у нее чуть наезжали друг на друга, а в остальном — идеальные. — Иногда не всё так, как кажется, да? — вкрадчиво проговорила она. — Твоя мудрость состоит в том, чтобы увидеть истину, а не гоняться за тем, что на поверхности. Старушка долго смотрела на Мо Жаня со своей лёгкой улыбкой, Мо Жань робко кивнул и медленно забрал фотографию с прилавка. Хозяйка, словно вернувшись из собственных мыслей, бодро произнесла: — Если тебе нужно что-то для души или защиты, у меня есть много разных оберегов. Может, выберешь что-то? Она пододвинула к нему небольшой деревянный ящик, и распахнула крышку, обитую перламутровым бархатом. Изнутри шёл терпкий древесный аромат, и Мо Жань вдруг ощутил, как внутри что-то болезненно жалко сжалось, забилось в темный угол — туда, куда Мо Жань запрещал себе смотреть. Из маминой резной шкатулки с дешевыми сережками пахло так же. Он сглотнул и отвернулся. Сердце как-то слишком неправильно стучалось за рёбрами. Хозяйка, заметив его реакцию, положила свою тёплую сухую ладонь ему на руку и тихо произнесла: — Это не просто украшения. У каждого из них есть своя, еще не рассказанная история. — она достала из ящика кулон в форме рубиновой капли и протянула Мо Жаню. — Обычно я не предлагаю сама ничего покупателям, — она мягко сжала руку Мо Жаня в своей и ласково улыбнулась, — Но он твой и твоего спутника. Мо Жань покачал головой и усмехнулся: — У меня нет спутника. — Вот тут ты ошибаешься, юноша, — старушка внимательно посмотрела Мо Жаню прямо в глаза. Её голубые, с лёгким охряновым отливом, глаза в свете солнца были почти прозрачными, но отчего-то казались слишком проницательными, пробирающимися куда-то за пределы известного ему мира. — Так как я нарушила свои правила, я дарю его, — хозяйка опустила кулон в белый шёлковый мешочек и протянула Мо Жаню. Мо Жань сильно смутился, но всё-таки протянул руку и принял дар. — Спасибо, — он поклонился и собирался уже уйти, как вдруг в его мыслях возник вопрос. — Простите, но… мы не знакомы? Мо Жань и правда едва уловимо заметил в ней напоминание какого-то хорошо знакомого ему человека. Кого именно, он не мог понять, но она была не просто похожа на кого-то — она сама по себе была воспоминанием о ком-то. Как бывает с очень дальними родственниками. Старушка лишь поклонилась и, развернувшись, скрылась в глубине лавки. При каждом шаге тапки на ее ногах шуршали о деревянный пол, а половицы скрипели. Мо Жань ещё какое-то время стоял и крутил в руках шёлковый мешочек, потом поднял взгляд. За прилавком на амарантового цвета полке ютились в рядок керамические лисы — белые, цикламеновые, расписные с красными воротниками, золотыми носами, маленькие, большие, все вразнобой, с одним хвостом, девятью, тремя, а по бокам с обеих сторон от стайки — курильницы с благовониями. —Бакэнэко, небожители и хули-цзин, — словно подводя итог последним двум дням, Мо Жань кивнул и вышел из лавки на шумную улицу, где с неба сыпался стеклянный дождь, а сквозь облака не пробивался ни единый лучик солнца.

***

Лучший университет страны находился в центральной части города, окружённый шумными улицами и зелёными парками с липами и платанами. Сам кампус сумел вобрать в себя всё архитектурное наследие страны: от традиционных садов с беседками с двускатными крышами и крытыми павильонами в традиционном стиле до современных футуристичных корпусов и брутальных зданий конструктивистского наследия социализма. Его территория утопала в зелени и садах, ухоженных клумбах с разными цветами. При этом, несмотря на свою традиционную обстановку, на базе университета базировался лучший госпиталь страны, а с факультетов Пекинского ежегодно выпускались лучшие научные кадры. Главный административный корпус, отремонтированный пару лет назад, был обрамлён по периметру высокими панорамными окнами. В солнечный день, в любое время дня сюда, прямо на ясеневые панели и устрично-розовый мрамор разливался жёлтый свет. Но в сумрачный и дождливый день тут было немного тоскливо, как будто мир перевернулся с ног на голову, и теперь люди живут в стеклянных аквариумах. Ветер бросал на окна серые капли дождя, ворчал уже почерневшими ветками деревьев, срывал с них последние листочки и забрасывал прямо под ноги входящих в раздвижные двери людей. Шаги Мо Жаня гулким эхом пронеслись по наполовину стеклянному помещению, и он поежился от дождя, пробравшегося за воротник куртки. Он сообщил цель своего визита, предъявил секретарю удостоверение, и тот проводил его в кабинет ректора. — Здравствуйте, господин Цзян Си. Меня зовут Мо Вэйюй, я детектив второго полицейского управления Пекина. У меня есть к вам несколько вопросов, — с порога отрапортовал Мо Вэйюй, зайдя в кабинет к ректору. За столом цвета красного дерева — нет, скорее цвета вишнёвой коры, отполированной до глянца — сидел мужчина лет за сорок, стройный и прямой, как бамбуковая палочка для каллиграфии. У него было строгое лицо, выверенное в соответствии с должностью, высокий лоб (уже залысинами у висков), резкие скулы, тонкие губы, сжатые в линию неодобрения. На носу с легкой горбинкой примостились очки в тонкой золотой оправе, а за двумя прозрачными линзами — два осколка обсидина. На нём был тёмно-синий костюм оскорбительно-безупречного кроя, но пиджак всё равно как-то нелепо собирался на одном плече. Галстук цвета бордового вина (хотя Мо Жаню было привычнее сравнить его с засохшей кровью) слегка ослаблен. Волосы зачёсаны назад с математической точностью, что только усугубляло высоту залысин. На левом запястье блестели скучные золотые часы (какие еще могут быть у ректора старейшего университета?) И единственная уступка традиции на выставке западной рациональности — зеленое, как весенний лук, нефритовое кольцо на безымянном пальце. Какое-то даже нелепое, детское. Одной рукой он что-то дописывал в блокноте, а вторую предупреждающе поднял, останавливая Мо Жаня и давая понять, что его нельзя сейчас прерывать. Потом, не глядя, махнул рукой, подзывая просителя и указал на рядок стульев вдоль стола. Мо Жань нахмурился — Цзян Си ему сразу не понравился, но сделал шаг вглубь кабинета. Тут же поймал себя на мысли, не оставит ли грязных мокрых следов на всё таком же ясеневого цвета полу и светло-сером ковре с повторяющимися ромбами. Мо Жань опустился на неудобный стул напротив ректора, сложил руки в замок на столе и принялся ждать, осматривая кабинет. Тут тоже окна во всю стену, благо только в одну. И вид отсюда открывался как раз на парк. Сейчас платаны обезличились, потемнели, их кора была похожа на старую кожу слона. Но летом и весной тут наверняка было красиво. Вдалеке виднелись корпуса в традиционном стиле с покатыми, как крылья дракона крышами. Вдоль другой стены тянулись шкафы с книгами. За стеклом с обсессивной точностью выстроились ряды многотомников на китайском и английском. Классика (пролистанная), философия (нетронутая), труды по образовательной политике (конечно, зачитанные до дыр). На отдельной полке стояли награды в рамках: выдающийся работник образования КНР, лучший ректор года, образцовый руководитель и проч., проч. Грамоты в стране выдавались не за заслуги, а за лояльность. Какие-то фотографии, рукопожатия, наверняка, с очень влиятельными людьми. У всех застывшие формальдегидные улыбки. Цзян Си закончил писать, закрыл блокнот, отложил его в сторону и снял очки. Поднял взгляд на посетителя и, наконец, произнес: — Чем же я заслужил внимание полиции? Насколько мне известно, в стенах университета не происходило в последнее время никаких происшествий, — он откинулся на спинку кресла и коротко усмехнулся, с какой-то презрительной брезгливостью оглядывая детектива. — Как раз это нам предстоит выяснить, — Мо Жань протянул Цзян Си через стол фото талисмана. — Вам знакома эта вещь? Несколько мгновений Цзян Си смотрел на фотографию, затем выдвинул ящик стола и достал ещё несколько таких. Желтые бумажки рассыпались по вишневому столу. Некоторые были надорваны, некоторые помяты — сразу видно, что особого трепета хозяин к ним не испытывал. — Я покупаю такие же в лавке на Фэнъиньцзе, но не уверен, что этот, — он указал рукой на фото, — принадлежит мне, я их не считаю. — Что вы имеете в виду? — Только то, что они валяются у меня в ящике без дела, и я не веду им учёт. — Тогда зачем вы их покупаете? — Разве я один? — Цзян Си прищурился и вздёрнул подбородок. Беседа начала его порядком утомлять. — Во всяком случае, хозяйка лавки утверждает именно так. — Хорошо. Но разве это преступление? — уже не скрывая раздражения, сухо произнёс ректор. — Вовсе нет. Но вот что интересно, поправьте меня, если я что-то упустил. — Мо Жань не собирался загонять Цзян Си в угол, но его надменность ему порядком надоела. — Вы — единственный покупатель этих талисманов со слов владелицы, и вы сами не отрицаете, что регулярно их покупаете. А это, — Мо Жань указал на фотографию талисмана, — было найдено вчера на месте преступления в руках жертвы. — Послушайте, господин Мо, — Цзян Си резко встал из-за стола, — если меня в чём-то подозревают, то прошу вызвать меня в полицию на официальный допрос. Мо Жань, оставшись сидеть на месте, мягко улыбнулся, помолчал какое-то время, оглядывая фотографии на стенах. — Это министр образования? — Мо Жань кивнул головой в сторону «стены отличий». — Прошлый. — мрачно ответил Цзян Си. — А с нынешним фото еще нет? — Мо Вэйюй искренне улыбнулся. Увидь эту улыбку Сюэ Мэн, его бы передернуло, но Цзян Си, казалось, ничуть не трогали эти намеки. — Его назначили в прошлом месяце. — Значит, вопрос времени, господин Цзян? — усмехнулся Мо Вэйюй и убрал в карман фотографию. — Кажется, вы не понимаете, в какой ситуации оказались. Позвольте вам объяснить. — Мо Вэйюй закинул ногу на ногу и равнодушно посмотрел в окно. — У нас два убийства. — Он вновь посмотрел на Цзян Си. Уже открыто, не скрывая угрозы. — И у обеих жертв найдены в руках такие же талисманы, — он указал пальцем на кучку желтой бумаги, — а вы сейчас — единственный подозреваемый всего лишь из-за одной улики. — Мо Вэйюй облокотился на стол, а голос его стал почти по-дружески вкрадчивым. — Однако я не имею привычки следовать только тем фактам, что лежат на поверхности. Я просто хочу разобраться, как вы связаны с этими талисманами. Мо Жань ненадолго замолчал, позволяя Цзян Си как следует уловить его мысль. — Поймите меня правильно, — дружелюбно продолжил детектив и снова улыбнулся, — ректор самого известного в стране университета, под крылом которого выпускаются лучшие учёные, — Мо Вэйюй поморщился и повел в воздухе рукой, — регулярно покупает на другом конце города религиозное барахло, которое потом полиция находит на месте преступления. — он вновь ненадолго замолчал, удовлетворенно отмечая, как до Цзян Си постепенно доходят его слова. — Подумайте об ущербе репутации университета, господин Цзян, когда полиция официально объявит вас главным подозреваемым в двух убийствах. Какое несправедливое и фатальное обвинение. — протянул детектив с обезоруживающей улыбкой. Цзян Си устало вздохнул и потёр глаза. Он долго молчал, потирая кончиком пальца переносицу, на которой еще виднелся след от очков, потом подошел к окну. Долго смотрел на потускневший парк, шевелил губами — то ли подбирал слова, то ли наоборот, не хотел сказать вслух лишнего. Мо Жань терпеливо ждал, молчал — опыт проведения допросов давал о себе знать. Затем, наконец, решившись, он шумно выдохнул, зажмурился, потер виски и, не оборачиваясь, произнёс: — Могу я попросить вас кое о чём, детектив Мо? — Если это не идёт вразрез со следствием, — кивнул Мо Жань. — То, что я сейчас расскажу, не должно всплыть на поверхность — это несколько… — он прекратил во рту несколько слов, подбирая нужные — заденет мою личную репутацию и положение моей семьи. — Я повторюсь. То, что вы расскажете, не должно идти вразрез следствию, иначе я буду вынужден приобщить это к делу. — Но выбора у меня нет. Верно, господин Мо? — горько усмехнулся Цзян Си. — Боюсь, что так. — Что ж… хозяйка лавки — моя мать. — Но–, — начал было Мо Жань. — Знаю, — перебил его Цзян Си, — вам, как и всему обществу, известна другая история. Про мальчика из богатой и уважаемой семьи, который пошёл по стопам своего отца. Только мало кто знает, — Цзян Си прокашлялся, снова потер виски, но так и продолжал смотреть в окно, — что мой уважаемый отец, тогда занимавший эту должность, — Цзян Си тяжело сглотнул, слова никак не могли выйти из его рта, — изнасиловал свою ассистентку, тем самым зачав меня. Цзян Си замолчал. То ли ждал потока вопросов от детектива, то ли переваривал то, что сам сейчас произнес вслух. Мо Жань молчал. — Она пыталась добиться правды, но что могла молодая девушка против влиятельной семьи. — ректор небрежно пожал плечами, — Её уволили, опозоренная, она не могла ни вернуться в родительский дом, ни найти себе достойного мужа. Спустя девять месяцев она родила меня, оставила у дверей дома моего отца и исчезла. — Голос Цзян Си стал повествовательно-механическим. — Я узнал обо всём этом, когда случайно встретился со старым другом отца. Он сказал, что я похож на мать, мы разговорились, и он рассказал мне всю историю. Я потратил пять лет, чтобы отыскать её. Она не знает, кто я. — Ректор стоял спиной к Мо Жаню и безразлично смотрел на увядающий парк. — Раз в несколько месяцев я прихожу к ней, думая, что на этот раз уж точно скажу, кто я такой, но молча покупаю эти талисманы и возвращаюсь в свою фальшивую жизнь. Он надолго замолчал. Мо Вэйюй не торопился, ждал, что ещё ему расскажет Цзян Си и вспоминал внешность хозяйки лавки. У ректора сходства с ней не было никакого. Тем не менее история была настолько бредовой, что не было никакого смысла её выдумывать. — Что ж, детектив Мо, это достаточно весомая причина, чтобы я мог покупать эти талисманы, не нарушая закон? — язвительно произнёс ректор, разворачиваясь к Мо Жаню лицом. — У кого есть доступ к вашему кабинету? — У кого угодно: ассистенты, секретари, помощники, уборщица — мой кабинет не частная собственность. — Расскажите мне о профессоре Чу Ваньнине, — резко сменил тему Мо Жань. Лицо Цзян Си потемнело, и он сухо произнёс: — Вряд ли я расскажу о нём что-то новое, чего вы не вычитали в СМИ: неприкосновенный гений, возвышенный идеалист, непревзойдённый биохимик и так далее. — он недовольно помахал рукой. — По мне так, он в первую очередь заноза в заднице, — Цзян Си перестал сдерживать своё негодование. — Ну, пожалуй, его вклад в науку сложно отрицать. — задумчиво протянул Мо Вэйюй. — Да, он, конечно, гениален. Только вот нет ни одного человека, способного найти к нему подход. Когда он курировал здесь «Алый Лотос», его едва ли мог терпеть его ассистент. И когда проект закрыли, многие вздохнули с облегчением. — Почему проект закрыли? Цзян Си склонил голову и посмотрел на Мо Жаня учительским взглядом, как если бы у него на носу все еще сидели очки. — Неужели вы не в курсе? — с недоверчивой усмешкой произнес ректор. Мо Жань действительно ничего не знал о жизни Чу Ваньнина после Сышен, но предпочел скрыть неосведомленность за профессионализмом. — Хотелось бы услышать из первых уст, а не вычитывать перебранки либералов и консерваторов в СМИ. Цзян Си вздохнул. Взял в руки очки, развел дужки, потом сложил, снова развел, крутанул их в руках, потом, наконец, посадил на переносицу и снова вздохнул. Даже рассказывая про своё происхождение, он не выражал так явно своё недовольство. — «Алый Лотос» был шагом в неизвестность. — ровным голосом начал он. — Попыткой понять, насколько далеко мы можем зайти, используя собственные ресурсы мозга. — Ректор опёрся на стол и легонько в задумчивости постучал костяшкой по дереву. — Чу Ваньнин разрабатывал технологию, которая могла не просто стимулировать регенерацию нервных тканей, а буквально восстанавливать утраченные когнитивные функции. Он считал, что личность человека, его память, даже его эмоции — это нечто, что можно не только сохранить, но и, возможно, восстановить. Он был уверен, — Цзян Си поморщился, — и мы все видели предварительные тесты… В общем, если правильно направить мозговую активность, можно не только лечить последствия травм или психических расстройств, но и корректировать поведение, избавлять людей от патологических страхов, разрушительных эмоций. — Как в «Заводном апельсине», — хмуро кивнул Мо Жань. Цзян Си невесело усмехнулся. — Что-то вроде того. У проекта было огромное будущее. Только представьте, чего бы мы добились. — Цзян Си развел руки и потряс ими, изображая масштаб открытия, — Но Чу Ваньнин упёрся и не хотел дальше работать над технологией, которая могла бы не только лечить, но и менять людей. Он понимал, что любое, даже самое благое изобретение можно обернуть против человека, окажись оно не в тех руках. В те дни он сам себе не доверял, поэтому однажды просто стёр все данные по проекту, а потом… — он сделал неопределённый жест рукой. — Скандал, увольнение, отъезд, — подытожил Мо Жань. — Именно. — Цзян Си замолчал и опустился в кресло. — Но он достиг за эти годы не менее ошеломительных результатов за границей, — он зажмурился. — Как бы он этому ни сопротивлялся, но его открытия запустили механизм, который уже не подчиняется ему самому. Из любого научного достижения можно сделать оружие, господин Мо. И ответственность первооткрывателя за последствия своих изобретений — вопрос философский. Мо Жань встал и слегка кивнул головой. — Благодарю вас, ректор Цзян. Пожалуйста, позвоните мне в управление, если вспомните ещё какие-нибудь подробности. — Это всё? — Мы проверим ваше алиби, коллеги свяжутся с вами, но я услышал, что хотел. — Помните, о чем я вас просил. — Увы, не могу этого гарантировать. Впрочем, если вы не причастны к делу, наш разговор не выйдет дальше этих стен. Мо Вэйюй развернулся и направился к выходу из кабинета, но Цзян Си вдруг окликнул его. — Детектив Мо, какова причина смерти жертв? — Мы ещё выясняем. — Мо Жань задумался, стоит ли рассказывать обстоятельства дела Цзян Си, — Первая жертва перерезала себе вены и истекла кровью прямо на улице, а по второй ждём отчёт криминалистов. Только знаем, что она была сильно напугана перед смертью. — И вы уверены, что это убийство? — Нет. Но поведение обеих жертв перед смертью было непоследовательным и иррациональным. Множество, на первый взгляд разрозненных, фактов не дают нам права считать смерти самоубийством или несчастным случаем. Цзян Си мрачно кивнул, будто внутренне соглашаясь со своими мыслями, и ровным голосом произнёс: — Поговорите с Чу Ваньнином. — Зачем? — Подобные действия, — ректор ненадолго замолчал, подбирая слова, — так сказать, его профиль. — Вы в чём-то его подозреваете? Цзян Си покачал головой и словно перебарывая себя произнес: — Он засранец, но не подлец. В общем, он может стать для вас ценным консультантом. Если он вернулся в Пекин, то, скорее всего, живёт по старому адресу, — ректор небрежно махнул рукой и снова уткнулся в свои документы. — Зайдите к секретарю, он даст вам его адрес. — Благодарю, господин Цзян. Мо Жань направился прочь из кабинета и в дверях столкнулся с мужчиной лет тридцати. Извинившись, Мо Жань направился к секретарю. Из-за дверей кабинета до него донёсся голос ректора: — Входи, Биньань, я как раз закончил.

***

Мо Вэйюй сел на скамейку и закурил. Дождь прекратился, даже местами проглядывало солнце, правда ничуть при этом не греющее. Нащупал в кармане книгу, которую продолжал таскать везде с собой, достал её и положил рядом. Закрыв глаза, Мо Жань пытался понять, чем его так страшила встреча с Чу Ваньнином. Он давно должен был перерасти обиду, давно должен был запрятать свои чувства поглубже и забыть его уже наконец. Можно, конечно, попросить Наньгун Сы встретиться с ним. При этой мысли Мо Жань внезапно разозлился, словно кто-то пытался отобрать у него любимое лакомство. При достаточно открытом и дружелюбном нраве, способность Мо Вэйюя разбираться с чувствами — как своими, так и чужими — была как у рептилии. Не сумев понять, что чувствует, он оперся руками на колени и тупо смотрел под ноги, где запоздалый с лета жук тащил на своей хитиновой спине зеленую травинку. — О, вижу, вы тоже ценитель, господин, — сверху до него донёсся голос. Мо Жань поднял голову и уставился на незнакомца. Перед ним стоял невысокий мужчина лет пятидесяти, абсолютно непримечательной внешности, с некоторым налётом фальшивой учёности на бледном лице. Его короткая шея почти сразу уходила в дряблые плечи, а ниже — круглый живот и коротенькие ножки. — Простите? — растерянно произнёс Мо Жань. — Книга, — мужчина указал зонтом-тростью на книжку, лежащую на скамейке, — поэзия эпохи воюющих царств, верно? Ох, прекрасная легенда, — мужчина довольно причмокнул. — Как думаете, кто кого соблазнил: ученик своего учителя или всё-таки сам учитель? — незнакомец сел рядом и продолжал говорить, не замечая недоумения на лице Мо Жаня. — Я считаю, что всё-таки учитель. Его ученик ведь был младше него, находился фактически на его попечении, и он был волен делать с ним что вздумается, а, как вы понимаете, — незнакомец лукаво подмигнул Мо Жаню и елейным тоном произнёс, — ученики в те времена вынуждены были делать любую работу, порученную учителем, если вы понимаете, что я имею в виду, — повторил незнакомец и ещё раз подмигнул. И если секунду назад Мо Жаню было стыдно разочаровать незнакомца тем, что он эту книгу, кроме как на одной странице, и не открыл, то, услышав из его уст последнюю фразу, ему захотелось проблеваться. За своё недолгое детство он видел таких десятки. Невзрачные, такие вот фальшивые интеллигенты и не очень. Но все как один — мрази. Мо Жань с силой сжал кулаки и почувствовал, как всё его тело налилось яростью. Не в силах себя остановить, он понимал, что должен встать и уйти сию же минуту, иначе превратит лицо подсевшего к нему незнакомца в кровавую кашу. Схватив книгу, Мо Жань вскочил со скамейки и направился прочь из кампуса. Солнце постепенно заходило за горизонт, унося с собой не только краски осеннего дня, но и остаточное тепло. Мо Жань вздрогнул от порыва холодного ветра, поднял воротник повыше, пряча уши, и пошёл по направлению к метро. Укатившийся в глубины подземелья стальной дракон, прежде чем клацнуть своей механической пастью, пожрал очередную партию спешащих по своим делам людей. В ушах Мо Жаня бездушные железные призраки отбивали свой ритм по подземным артериям города. Голова нещадно раскалывалась от полученной за день информации. Если бы не уверенность в своём непоколебимо здоровом и молодом теле, детектив решил бы, что собирается слечь с простудой на пару недель. Но, увы, такой радости его организм ему не доставит, а значит, сегодня редкая ночь, когда можно будет выспаться, а утром снова, скормив себя подземному божеству, отправиться в участок. Поднявшись из подземки навстречу ночному, сияющему неоновыми вывесками, шумному мегаполису, Мо Жань привычной дорогой направился к дому. В наушниках заиграла какая-то стрёмная тягучая электроника, резонируя с таким же настроением. «Is there a way to get it back? If I only knew…» Свернув с главной улицы, Мо Жань оказался в узком переулке. В этом районе хутуны соседствовали с современной застройкой. Ему нравился этот контраст урбанистики и традиционного колорита. Нравились эти узкие, тёплые улочки, которые по праздникам наполнялись бурной торговлей, фонариками, гирляндами и запахами острых блюд. Заглянув в маленький круглосуточный магазин, он долго выбирал себе ужин (по правде, просто тупил у холодильника) и, наконец, остановился на порции Ма По Тофу, а также прихватил упаковку жареной лапши с кусочками пряной курицы. Не забыв про нового соседа, он взял и ему пару пакетиков корма. Подойдя к невысокому двухэтажному дому, Мо Жань поднялся по наружной лестнице и наконец открыл дверь ключом. Из темноты квартиры донеслось ласковое: «Мрр-мяу». — Знаю, дружище, проголодался, — Мо Жань потрепал подошедшего кота по голове. Тот хоть и принял ласку, но сразу же сел умываться, потому что его шелковая шёрстка не предназначена для грязных человеческих рук. Мо Жань заварил любимый чай с лонганом. Руки дрожали, пальцы выскользнули из петли ручки, и он чуть не уронил кружку. Чай чуть выплеснулся через край, обжёг руку, Мо Жань чертыхнулся. Выдохнул, пытаясь унять тревогу. Он сел за стол, включил ноутбук. Экран полоснул по глазам холодным светом. Мо Жань потянулся и включил маленький светильник, чтобы впустить в комнату хоть какую-то иллюзию тепла. Горло сжалось, глоток чая комом стоял в горле. Жизнь, наигравшись, подкинула подарок, который он сам не уверен был, готов ли принять. Сейчас от новой волны отчаяния его отделяло пару кликов. Губы онемели, и он машинально прикусил их. Пульс подскочил. Воспоминания ворохом навалились: разбитые губы, вкус и аромат кожи, запястья, его волосы, в которые всегда хотелось зарыться пальцами, провести рукой по затылку и ощутить под пальцами колкие волоски коротко стриженных волос. Все восемь лет он старательно избегал любой информации о Чу Ваньнине. Запретил себе хоть как-то интересоваться его жизнью. Сделал всё возможное, чтобы отгородиться: не спрашивал, не искал. Рваные отголоски доносились до него, но он старательно глушил в себе все мысли и чувства. Статьи, заметки, цитаты — всё это он старательно игнорировал почти восемь лет. Даже когда кто-то вскользь называл его имя, он уходил, не слышал, отводил взгляд, не поддавался прошлому, которое по сей день сдавливало грудь. Мо Жань и сам не знал, чего боится больше: что Чу Ваньнин забыл его, счастлив, женат, или что он так же, как сам Мо Жань, все эти годы был одинок и опустошён. Он потянулся к клавиатуре и рвано выдохнул. Долго искать не пришлось: за эти годы Чу Ваньнин действительно стал известным учёным. Сперва ошеломительный (и по итогу скандальный) проект в Пекинском Университете. Затем ряд прорывных статей, исследующих новые протоколы в терапии ПТСР, шизофрении и тяжёлых форм депрессии. Потом долгие годы за границей и, как результат, запатентованный и уже выпущенный в широкую продажу препарат, потенциально способный замедлить, а в редких случаях даже обратить вспять, ранние стадии болезни Альцгеймера. Тут и там всплывали материалы о его скандальном уходе из проекта «Алый Лотос». Конкретные причины его отставки не разглашались, но журналисты и по сей день спекулировали на тему этических разногласий, кулуарных интриг и, возможно, конфликтов между научной целесообразностью и гуманностью. Что особенно странно: вся информация об «Алом Лотосе» обрывалась примерно в 2019 году — как раз тогда, когда Чу Ваньнин уехал в Японию и начал работу на холдинг «Ушань». Мо Жань пролистал десятки статей. Почти все они были о его работе. Все они говорили о его профессиональных достижениях, и нигде не было информации о его личной жизни. Он не давал интервью, не вёл соцсетей, ни разу не появился на публичных мероприятиях за пределами научных конференций. Когда журналисты всё же пытались его расспросить о чём-то личном, он либо игнорировал вопросы, либо вежливо, но жёстко пресекал тему. Одна статья в заброшенном блоге, без конца смакуя слово «скандальный» разносила Чу Ваньнина. Особенно делался упор на его характере и отношениях с людьми, и почти совсем не отмечались его научные достижения. Действительно, кому интересно читать научные статьи, когда можно с удовольствием покопаться в грязном белье? Автор — анонимный, разумеется, трусливо анонимный — описывал холодность профессора Чу с нездоровым эротическим наслаждением. «Ледяной взгляд», «отчуждённость, граничащая с презрением», «невыносимая атмосфера на его лекциях» — бездарные эпитеты сыпались как конфетти. По его словам, те немногие, кто имел сомнительное счастье работать под его руководством, признавали (исключительно, в приватных разговорах, которые автор заботливо собрал и поведал нам) его острый ум и непреклонную — читай: маниакальную — решимость. Но цена этого признания была слишком высока: бессонные ночи, переделанные по десять раз доклады, комментарии, от которых хотелось провалиться сквозь землю. Все научные конференции, где выступал профессор Чу, заканчивались громкими дискуссиями, захлопнутыми дверьми и до глубины души оскорбленными «светилами науки». Он ставил под сомнение все устоявшиеся правила и теории — те самые, на которых эти «светила» десятилетиями строили свои карьеры, он задавал неудобные вопросы и давно стал костью в горле у всего научного сообщества. Ему не выдавали наград, не жали руки министры, боялись студенты, сторонились коллеги. Но — и вот здесь автор блога неохотно признавал — он оставался одним из немногих настоящих двигателей прогресса. И его недругам, а их за недолгую карьеру был легион, не оставалось ничего, кроме как молчать. Вступить с Чу Ваньнином в спор, почти всегда означало проиграть, а значит, приравнивалось к профессиональному самоубийству. Внутри Мо Жаня всё стягивалось узлом. Все эти фразы — чужие, беспристрастные — были о том самом Чу Ваньнине, которого он помнил. Холод, одиночество, невероятный ум. Но ещё он помнил, как Чу Ваньнин — пусть строгий и отстранённый — ласково держал руку на его лбу, вытирал полотенцем промокшие от дождя волосы, как мимолётно дрожали его руки, когда Мо Жань к нему прикасался. Как слушал его и совсем неуловимо улыбался. Только ему. Он помнил его сорванное дыхание. И сердце. Сердце, что билось под губами. Всё тот же человек. Только теперь он стал ещё дальше, ещё недосягаемее. Теперь — официально, документально, навсегда. Мо Жань попробовал поискать ранние интервью или фотографии Чу Ваньнина и наконец наткнулся на видео, датированное концом 2016 года. — Господин Чу, — к нему обратилась миловидная ведущая, — расскажите, как в столь раннем возрасте, будучи аспирантом, вы получили должность руководителя проекта в Пекинском университете? — Вероятно, нашлись те, кто готов спонсировать этот проект, — холодно и равнодушно ответил молодой учёный. — Да, но в вашем возрасте редко кто достигает таких вершин, — ведущая неловко улыбнулась в попытке разрядить обстановку. — Значит, я буду одним из немногих. Если есть кто-то, кто способен добиться большего, я буду рад видеть его в команде проекта. Ведущая, явно не ожидая такой реакции, коротко усмехнулась и переглянулась с кем-то за камерой. Нервно пролистав бумаги, лежащие у неё на коленях, она задала следующий вопрос: — Ваши достижения в науке за последний год смело можно назвать революционными, но всё же многие ваши коллеги называют их слишком радикальными. Как вы можете ответить на это? Чу Ваньнин устало на неё посмотрел и вздохнул. Мо Жань улыбнулся, наблюдая за его реакцией. Чу Ваньнин всегда так делал, когда был сильно раздражен. — Радикальность — это всего лишь страх человечества перед неизведанным. — терпеливо начал объсянять Чу Ваньнин. — В основе же моей работы лежит лишь научный подход. Мы берём научные данные, сформулированные задолго до нас, чтобы создать технологию, способную взаимодействовать с нейронами мозга на глубинном уровне. Неужели я первый в мире учёный, который захотел разобраться, как формируется сознание человека? — не сдержал он раздражения. — Но ведь ваш метод вмешательства в мозговую активность уже вызвал этические споры. Неужели вы верите, что такой подход не приведёт к ещё большим вопросам гуманности? — Этика — не мой профиль. Мораль всегда идёт позади науки и регулируется самим обществом. — Вы, как учёный, создаёте опасный метод и считаете, что не несёте за это ответственность? — ведущая, кажется, почувствовала вкус сенсации и произнесла вопрос с излишним пафосом. Чу Ваньнин вздохнул, но на его лице не отразилось ни капли эмоций — всё та же скука и вялое раздражение. Мо Жань видел, что он как пружина сжимается под этими идиотскими вопросами. — Вы задаёте неправильный вопрос, — произнёс Чу Ваньнин наконец, и в его голосе послышались угрожающие нотки, так хорошо знакомые Мо Жаню. — Вы спрашиваете, несу ли я ответственность за метод. Но метод — это просто инструмент. Ведущая открыла рот, но Чу Ваньнин продолжил, не дав ей вставить слово: — Проблема не в методе. Проблема в том, что вы — и подобные вам — не способны отличить научный прогресс от угрозы. Вы боитесь всего нового, потому что просто подумать вам сложно. Тысячелетиями. — Чу Ваньнин усмехнулся, даже как-то радостно. Пружина, которую стягивали глупыми вопросами, наконец, не выдержала и рванула. — Коперника официально запретили, Сервета сожгли на костре, а Галилея заставили отречься, — он загибал пальцы, перечисляя преступления цивилизации против науки. — Труды Менделя не признавали вплоть до двадцатого века, некоторые и Дарвина не признают до сих пор, Оппенгеймер — дьявол, и тут сложно спорить, Тесла тратил состояния на мистику, а Гейзенберг даже в двадцатом веке считался угрозой миру. — Он на секунду задумался, постучав кончиком пальца по столу. — Так что, может, проблема не в открытиях, а в тех, кто боится их последствий? — Вы хотите сравнить себя с Оппенгеймером? — насмешливо протянула ведущая. Маска ледяного безразличия на мгновение треснула, и Чу Ваньнин закатил глаза. Мо Жаню стало интересно, кто додумался поставить на интервью эту несчастную девушку. — Я лишь учёный, в руках которого есть многовековые научные достижения. Как распорядиться моими открытиями, решаю не я, а общество. — собрав остатки терпения сухо произнес Чу Ваньнин. — Но ведь вас обвиняли в… — девушка замялась, подбирая слова. — В неэтичности, негуманности, более того — аморальности, — закончил за неё Чу. — Увы, это мало меня волнует. Наука не подстраивается под общественную мораль. Её цель — прогресс, а не одобрение, иначе мы бы до сих пор жили в пещерах. Ведущая нервно кашлянула в ладошку, но продолжила: — Ваши исследования в области нейропластичности уже называют прорывными. Но такие новаторские идеи часто сталкиваются с сопротивлением. Вас это не беспокоит? Чу Ваньнин чуть приподнял бровь, вопросы повторялись, и он какое-то время молчал, словно подсчитывая, сколько ещё таких будет. — Если бы я боялся сопротивления, то выбрал бы другую профессию. — Значит, вы готовы к критике? — Критика бывает разной. Если она научно обоснована, я её учитываю. Если нет — игнорирую. Ведущая попыталась улыбнуться, но её смущала манера, с которой этот человек отвечал на её вопросы. — У вас уже есть мысли о результатах проекта? Чу Ваньнин чуть помедлил, затем коротко ответил: — У меня нет привычки говорить о проектах, которые ещё не завершены. — Но ведь ваши исследования уже привлекают внимание, и многим интересно, что будет дальше, — настаивала ведущая. — Если им действительно интересно, пусть читают научные публикации, а не ждут эффектных заявлений в интервью, — как же ему было скучно от всего этого цирка. Ведущая на секунду потеряла дар речи, но быстро взяла себя в руки. — Вам часто говорят, что у вас непростой характер? Некоторые, — ведущая кокетливо улыбнулась, заправила прядь за ухо и, слегка склонившись к гостю, вкрадчиво произнесла, — даже говорят, что у вас нет сердца. — Я слышу это достаточно часто, чтобы перестать обращать на это внимание. На этом видео оборвалось. Мо Жань ещё несколько минут тупо смотрел в чёрный монитор. Слова эхом звучали в его голове, он перебирал их как острые ракушки. У вас нет сердца. Странная фраза. Глупая, на самом деле. У всех есть сердце — мышца, насос, четыре камеры, систола и диастола, учебник биологии за пятый класс — Чу Ваньнин сам показывал им с Сюэ Мэном. Просто люди любили говорить метафорами — странными и глупыми, когда хотели обидеть, не прилагая особых усилий. У вас нет сердца. Ты бесчувственный, холодный, ты не такой, как мы, нормальные люди. Но под его губами это сердце билось. Он попробовал найти более свежие фотографии Чу Ваньнина или информацию о нём. Наконец, ему на глаза попалась относительно свежая фотография с прошлогодней фармацевтической конференции в Шанхае. На фотографии с бокалом шампанского (Dom Perignon Vintage, судя по форме бокала — Мо Жань за годы в полиции научился различать такие детали) стоял Чу Ваньнин. Он стал старше — не сильно, но заметно. Настолько заметно, чтобы почувствовать что-то похожее на чувство тоски в груди. Всё те же высокие скулы, прямой нос, ровный изгиб губ. Подбородок слегка вздёрнут — всё та же его привычка смотреть на людей сверху вниз. В остальном, черты его лица заострились, приобрели еще большую колкость, выдающую годы напряжения. Но больше всего изменились его глаза. Мо Жань помнил их другими. Помнил страх в них и даже неуверенность, которую Чу Ваньнин никогда не умел прятать до конца — по крайней мере, от него. Тут этого не было совсем. Два тёмных безотзывных камня смотрели с фотографии с таким безразличием, что у Мо Жаня неприятно перехватило дыхание. Это была не просто холодность — холодность предполагает хоть какую-то эмоцию, его холодность он знал, и для Мо Жаня она была почти интимна, а на фото в его глазах было полное, чудовищное отсутствие хоть чего бы то ни было. «У вас нет сердца» Тёмные волосы, теперь длинные, отведенные назад. Тень от ресниц (длинных, нелепо длинных, таких красивых — нет, не надо, не сейчас!) углубляла взгляд, но не смягчала его. В ухе переливалась каким-то живым даже на фотографии светом едва заметная серёжка с рубином. Алая капля крови на фоне его бледной кожи. Мо Жань не помнил этой серёжки. Не помнил, чтобы Чу Ваньнин вообще носил украшения. Восемь лет. Восемь лет, чёрт возьми. Черный идеальный костюм, явно сшитый на заказ в какой-то дорогущей миланской мастерской. Рубашка без галстука, расстегнутая на одну пуговицу — блядское равнодушие выверенное до миллиметра. Ножка бокала хрупко поблёскивала в длинных тонких пальцах. Тех самых пальцах, которые Мо Жань помнил с порезами на розовых подушечках и хотел бережно… — нет, не надо, не сейчас! Красивый. Неправильно красивый. Как осколок стекла, который ты всё равно возьмешь в руки, даже если знаешь, что порежешься. Рядом с ним стоял широкоплечий молодой мужчина с короткой стрижкой в чёрном костюме с золотой каймой. Ассистент? Спонсор? Любовник? «Господин Цзюнь, владелец холдинга Ушань, господин Чу Ваньнин, PhD in Pharmaceutics. Конференция по развитию инноваций для крупного бизнеса. Шанхай» — гласила подпись под фото. Мо Жань ощутил, как его затошнило. Физически, буквально затошнило — желудок сжался в узел, во рту появился кислый привкус. Он сглотнул, но это не помогло, сглотнул еще раз, выдохнул. Началась тахикардия, адреналиновый выброс, бей или беги, он знал всю физиологию стресса наизусть, но от этого легче не было. В груди сразу же осела тупая, ноющая боль. Не метафорическая, а вполне реальная физическая боль. Ревность ударила по нему жгучей, горячей осязаемой волной. В животе чувство, будто наглотался битого стекла. Восемь лет. Восемь лет этого дерьма. Восемь лет помнить запах его кожи — как эта блядская яблоня во дворе. Помнить… «Не убирай. Тепло» — нет, не надо, не сейчас! Помнить голос — низкий, с этой мучительной хрипотцой на определённых слогах. Помнить взгляд — тот взгляд, когда в его глазах ещё был страх, смущение и что-то другое, что-то, что было похоже на… — нет, не надо, не сейчас! Мо Жань резко захлопнул ноутбук. Руки всё ещё тряслись. Во рту пересохло, язык прилип к нёбу. Сердце билось неровно — то быстрее, то медленнее, начало пропускать удары. Экстрасистолия. Блять. В голове пульсировала тупая боль — пока по касательной, но временами уверенно била в виски — начало мигрени. Восемь лет не видел его. Восемь лет, и всё равно — один взгляд на фотографию, и тело реагирует так, словно прошло восемь минут, а не лет. Павловская собака, которая до сих пор пускает слюни на звук колокольчика. Бакэнэко запрыгнул на колени и ткнулся мокрым холодным носом в щёку, привлекая внимание. Мо Жань машинально погладил его дрожащими руками, и кот свернулся клубком на коленях, выпуская когти из мягких лапок. Мо Жаню захотелось уткнуться носом в мягкую шерстку и перестать думать, перестать вообще себя как-то осознавать. Он встал на ватных ногах с котом на руках, перенес их двоих на кровать, зарылся под одеяло и провалился в тошнотворный сон.

***

Лезвие прекрасного меча разрывало стылую землю. Колючая метель сменилась пушистыми хлопьями. Даже ветер, проявив милость к утрате юноши, затих и больше не тревожил его горе. Он не мог понять, почему под усыпанной снежными хлопьями ивой должен его оставить. Взглянул на Учителя. Лицо изгладилось от тревог, привычная холодность уступила место безмятежности. Казалось, если позвать, он, как прежде, разразится беззлобным ворчанием или крепко обнимет, поцелует в макушку, и в жизнь вновь вернётся аромат цветущей яблони. Его аромат. Мальчик — давно не ребёнок — склонился над телом и горько рыдал. В этом мире не осталось никого, кто мог бы утешить. Слёзы и мольбы не находили ответа у остывшей земли. Только журчание торопливой реки разрезало тишину своей вечной мелодией. Он не мог понять, почему всё в этом мире осталось прежним: снег падает, вода течёт, деревья стоят — всё продолжает жить, а Учителя больше нет. Нет. Совсем. Прости. Этот ученик ошибся. Хотел бы так и застыть в зимней стуже, обнимая тело своего нежного бога. Поместить его в ледяной саркофаг и хотя бы так сохранить ту связь, что всегда была между ними. Боль утраты выжигала нутро, вместо тепла оставалась только горечь. Слёзы ученика омывали лицо его Учителя. Рыдая над телом, он повторял его имя и просил о прощении. Больше никогда не одарит он своего ученика ледяным взглядом, никогда его губ не коснётся слабая улыбка, которая рассыпала под глазами неуловимые морщинки. Целовал руки, как потерявший хозяина несчастный пёс, тёрся о ладони в надежде ощутить прежнее тепло. Пытался вспомнить каждый миг, проведённый рядом, начиная с того момента, как поступил к нему в ученики, но мысли предательски просачивались и терялись во мраке — как и тепло любимого тела. Спустя часы? Дни? Обнимая тело, уже не чувствовал остаточного тепла. Золотая ивовая плеть, обвивавшая запястье, поблекла, растеряв всю силу без своего хозяина. Губы посинели, пустые глазницы впали ещё больше, трупное окоченение наряду с морозом сковало прекрасные пальцы, которые раньше ласково перебирали струны гуциня, держали кисть, сжимали меч, нежно касались щёк, губ, рук, груди. Учитель, прости меня. За рекой забвения встретимся ли мы вновь? Он поднял на руки ставшее невесомым тело возлюбленного и уложил его в выкопанную могилу под ивой. Расправил белоснежные одеяния, распустил волосы, вложил в окоченевшие руки меч, наклонился и в последний раз поцеловал в губы своего Учителя — своё божество с фениксовыми глазами. Прикрыл веки, скрадывая пустоту глазниц, и на миг поверил — вот-вот распахнутся пушистые ресницы, и его глаза вновь одарят мир золотым сиянием. Капли тёплых слёз в последний раз упали на холодные щёки мужчины в белых одеждах.

***

Проснувшись, Мо Жань обнаружил мокрые от слёз щёки. Горькое чувство утраты сдавило сердце, будто выворачивающей внутренности ревности было недостаточно. Зависнув между сном и явью, лёжа в постели с закрытыми глазами, Мо Жань представлял усаженную яблонями гору, дом на вершине и Учителя в белых одеждах, который с утра до вечера занят своими механизмами, вспоминал его аромат, голос, тонкие пальцы, белоснежную кожу, волосы, рассыпавшиеся на белых подушках, словно потоки ночных рек, его дыхание в темноте и губы, которые выстанывали в порыве страсти его имя. Этого не было никогда. В темноте комнаты Мо Жань вытянул руку вверх в попытке нащупать любимое тело, кожа на кончиках пальцев покалывала, искрилась, рука скользила по изгибам тела, которого по-настоящему никогда и не знал. Когда Мо Жань проснулся во второй раз, солнце, такое редкое для конца октября, нагло светило в окно, а на столике настойчиво требовал пробуждения разрывающийся от звонков телефон.