Absorbent

Цветение сакуры длится от семи до десяти дней в период разгара весны. Тогда Токио превращается в розовую мечту японских старшеклассниц. "Неужели вокруг этого ширпотреба действительно существует культ, как вокруг какой-то ядерной катастрофы?" — эта мысль часто, как случайный отблеск, касалась краёв сознания. Обычно её сопровождал взгляд тусклой голубизны, напитанный лёгким пренебрежением. Дума не задерживалась — уходила так же стремительно, как трамвай, на который Чуя в который раз благополучно опоздал. Он промчался мимо с неестественной скоростью — ещё немного, и и без того дряхлый капюшон окончательно бы слетел с его головы. И Мысль о том, что ему придётся добираться до работы пешим путём огорчала.       "Хватит кормить прокрастинацию — она и так жирная," — думал Чуя, прекрасно осознавая свою ленивость, которой стало так много, что в ней легко было утонуть — без шанса ухватиться хоть за тростинку, будто за последнюю возможность выжить. Или это просто умение хорошо преувеличивать.

***

Идя домой поздней ночью, Чуя понимал: ночью город особенно чужой. Особенно для таких, как он. Унылость — его второе я. У него не было чего-то, чем можно было померяться с мальчишками со двора. Те носили зажигалки с черепами, часы с мигающими циферблатами, ножи-бабочки, будто собирались воевать за район. Он — максимум ржавую пуговицу в кармане и старую открытку, которую почему-то берег, как сокровище. Это было давно, в детстве, которое давно сдуло ветром — как мусор с асфальта. Но липкое чувство «у тебя меньше» так и не выветрилось.       Витрина мигнула, отразив лицо, которое теперь потеряло детскую припухлость. Щёки, которые так любили тискать мамины коллеги, тоже пропали — на смену им пришли резкие скулы и усталый взгляд. Жужжание неоновой вывески старенького киоска било по ушам — глухое, как тиканье сломанного будильника. Холодный ветер врезался в шею, резкий и чужой, не по-весеннему злобный. Из темноты выплыл кот, как копоть, как вырезанный из тени. Он тёрся о ножку уличного фонаря, будто всё происходящее было частью его сна, мурлыкая, как старый проигрыватель. Чуя оглянулся, как если ища хозяина бродяги, однако ничего кроме темноты он не увидел. "Стоило бы провериться у окулиста.." — и вновь шарманка о финансах. В карманах ни гроша, о каких врачах могла идти речь? Он шагал, потирая ладонь о капюшон, не замечая, как кот, мягким шорохом, подкрался и, не сбавив темпа, принялся тереться о его ногу. Чуя замер, не сразу осознавая, что это животное теперь не просто ползает вокруг, а без приглашения приняло участие в его ночной прогулке. Он смотрел на его чёрную спину, как на привычный фон, не замечая, что пыльный воздух вдруг стал гуще, как будто и сам кот слился с темнотой, поглотив её. И вот теперь этот сгусток тени уже не знал границ — он тёрся о его ногу, скользя, как утомлённая жизнь, не спрашивая разрешения. Кот, похоже, не был намерен так скоро покидать компанию человека. Он мурчал и ластился, смотрел своими янтарными глазами на Чую, словно умоляя забрать его с собой, и улыбался, как Чеширский кот. Накахара, в свою очередь, не был рад приблуде. Второй рот ему явно не нужен — самому еле на поесть хватает, да и свести концы с концами. Поэтому он решительно пошагал прочь, стараясь не обращать внимания на жалобное мяуканье позади.       Чуя зашёл в свою квартиру, бросив ключи на стол и закрыв дверь. В коридоре было темно, и только слабый свет из-за окна пробивался через грязные шторы. Он устало снял куртку и повесил её на крючок, разулся. В воздухе пахло пылью и чем-то немного затхлым — как везде, где не бывает особых забот о чистоте. Прошёл на кухню, открыл холодильник. Обычные, пустые полки — пару коробок с остатками еды, пару забытых бутылок воды. Под руку взял пачку хлеба, чуть засохшего, и положил его на стол. Разогреть в микроволновке. Всё, что нужно было для ужина, — этого хватало. Когда еда была готова, Чуя сел на диван, оглядывая комнату. Всё привычно, но раздражающе обыденно — не было ничего нового, ничего лишнего. Всё так же, как и всегда. Он вздохнул, сунул руку в карман, нашёл сигареты, но курить не стал, оставив пачку рядом. Потом забрался под одеяло. Лег, не заботясь о том, как оно лежит, и закрыл глаза. За окном доносился шум города, но он уже привык. Снова эти мысли — что завтра всё начнётся по-новому. Но пока что он просто хотел забыться на ночь.

И засыпая, чувствовалась тёплая тяжесть в ногах и тихое мурлыканье..

Он не сразу понял, что звук не стих, даже когда провалился в дрему. Мурлыканье будто не шло снаружи — оно затаилось внутри, между рёбрами, отдаваясь лёгкой дрожью, как эхо сбившегося ритма сердца. Он знал этот оттенок — предвестник тяжести в груди, которую врачи называли по-научному, а он — по-своему: "напоминание". Но сейчас в этой вибрации было что-то... чужое. Или — наоборот — слишком знакомое. Как будто это не боль, а кто-то. Тёплый, мягкий, тянущийся изнутри, из самой глубины сна. Он видел тень. Она сидела напротив — тёмная, расплывчатая, с глазами, что светились ровно тем же янтарём, что и у кота. Она не говорила. Но он чувствовал, что она слушает. — Ты ведь тоже давно один? — выдохнул он почти беззвучно. Тень склонила голову. И в этой тишине что-то незаметно изменилось — будто ночь стала внимательнее. Он ждал ответа, сам не зная — зачем. Тень не шелохнулась. Просто смотрела. Или казалось? Порыв ветра шевельнул шторы, заставив комнату вздрогнуть — как будто вместе с ним. И тогда Чуя впервые за день позволил себе немного сдаться. Он протянул руку — туда, где сидела тень. Не дотронулся. Просто завис в воздухе. — Если ты останешься… не мешай. И не трогай хлеб. Угол его губ едва заметно дёрнулся. Ответа, конечно, не последовало. Но мурлыканье внутри будто стало глубже. Он закрыл глаза. И впервые за долгое время сон пришёл быстро.

***

Комната была знакома до последнего угла, но в ней было что-то… не то. Всё выглядело как обычно, но молча кричало своей неестественностью. Воздух был спертый, вязкий. Свет тусклый, как под крышкой банки с тухлым вареньем. Шторы шевелились, но сквозняка не было. Стук сердца не ощущался. Мир стал слишком тишиной, как будто весь звук спрятался под кожей. Он пошёл к окну. Но то, что должно было быть улицей — оказалось мясным туманом, в котором медленно шевелилось что-то, похожее на ворох кишок, обмотанных проводами. Туман будто дышал. Запах дохлых мышей и мокрой шерсти заполнил всё пространство, не давая вдохнуть. Скрип. Половица за его спиной. Он обернулся. На полу сидел кот. Он был чёрный как дёготь. Лапы слишком длинные. Позвоночник выгнут будто поломан. Он дышал тяжело. Слишком… по-человечески. Он присел. Протянул руку. Кот повернулся. И в этот момент его сознание как будто на секунду выключилось. Вернулось оно с ударом: из глазницы существа высыпались личинки. Склизкие, бледные, живые, как моллюски, зарывались в мех, а затем и в пол. На месте морды — мясо. Открытая, блестящая ткань, как будто кота вспороли и забыли зашить. Из дыры в черепе — не глаз, не нос — лезла сколопендра. Слишком длинная. Слишком живая. Слишком умная. Слишком Слишком Слишком Слишком Она смотрела прямо на него. И вновь, как в липком кошмаре, она не выползала, а ныряла внутрь — поглубже, как будто шла домой. Кот пошевелился. Его шея щёлкнула, как треснувшее яйцо. Тело поднялось — и он встал на задние лапы. Но они были не кошачьи. Человеческие ноги — изодранные, грязные, с переломами, согнутые в коленях не в ту сторону. Он пошёл. Из вспоротой груди падали чьи-то жёлтые гниющие зубы. Сердце кота всё ещё билось. Это было видно — под рёбрами, в открытом теле, оно пульсировало, но чёрное, как нефть. И на нём сидели сколопендры. Гнездо. Гнездо в сердце. Чую рвало от одной мысли, но тело не слушалось. Ноги вросли в пол. Он не мог ни закричать, ни закрыть глаза. Существо приблизилось. Из зияющего рта, между жевательных мышц, вылезла новая морда — уже человеческая. Изнутри кота выглянул он сам. И он улыбался. Медленно, сквозь слизь и кровь. И из его уха выскользнуло нечто склизкое, что щёлкнуло крохотными лапками и поползло к шее Чуи. И в этот момент кот заговорил. Голос был его. Его собственный голос. — Ты оставил меня. Но я нашёл выход. И теперь ты — тоже вход. Чуя хотел проснуться. Хотел вырвать себя из сна, но не мог. Он захлёбывался, давился тишиной. И тогда кот вскрикнул. Не кот — все. Как будто тысячи голосов, из его тела, из его грудной клетки, из сколопендр, из личинок, из тени — всё заорало. Словно в нём жила толпа. Толпа мёртвых. Толпа голодных.

***

Утро настигло его, как пощёчина. Без солнца. Без нежности. Свет за окном был блеклым, как выстиранное полотно — серым, безжизненным, мерзко равнодушным. Чуя проснулся резко — как выныривают из-под воды, задыхаясь, с громким вдохом. Горло саднило, будто он кричал во сне. Пот — холодный и липкий — склеивал пряди волос к виску. Простыня сбилась, грудь вздымалась часто, будто он пробежал марафон. Он осмотрелся. Комната была на месте — всё так же угрюмо: облупленные обои, пыль на подоконнике, старые носки, висящие на краю кресла, как трупы на виселице. Но было что-то не так. Он чувствовал отсутствие. Кота не было. Ни привычной тяжести на ногах. Ни еле слышного урчания. Ни взгляда, прожигающего спину. Он встал. Ноги дрожали, и ступни были холодные, как будто пол под ним был не полом, а льдом. Он обошёл квартиру — бегло, почти инстинктивно: ванная, кухня, под столом, у двери. Никаких следов. Ни царапин. Ни шерсти. Ни запаха. Как будто и не было вовсе. "Я же его не выдумал…?" Мысль прошла, как лезвие по внутренностям. Он сжал кулаки. В голове всё ещё стояли образы сна: кот, спина, поворот головы, пустое лицо, личинки, сколопендра, сердце, что било не в груди, а вне тела — где-то на полу, рядом с лапами. И голос — или стоны? — шепчущий: «Когда ты забудешь — вспомни меня иначе.» Он провёл ладонью по лицу, чувствуя, как трясётся кожа. И всё равно не мог отмахнуться от чувства: он не один. Кто-то здесь. Или остался. Или смотрит. Он подошёл к окну. Город жил своей тупой жизнью: машины, птицы, чья-то ругань. И в этот момент его накрыло. Образ пустого лица вновь всплыл в голове — ясно, ярко, до боли в висках. Рот пересох. Грудь сжалась, как будто в неё вбили кулак. Чуя резко отпрянул от окна, схватился за стол и нагнулся, пытаясь дышать. В горле начало жечь. Следом — рвотный спазм. Его вывернуло. Снова. И снова. Желудок содрогался, будто хотел вырвать наружу всё, что он видел в том сне. Спустя минуту он просто опустился на пол, всё ещё дрожа, с мокрыми от пота и слёз висками, с липкими пальцами, цепляющимися за кафель. Ему хотелось исчезнуть. Или хотя бы понять — был ли этот сон предупреждением, памятью, или только началом чего-то худшего.