Oprischnik

— Здесь словно никогда не бывает солнца! — Разглядывая серое небо сквозь щель в stawnie, пожаловался молодой человек, торопливо натягивая на плечи съехавший подбитый волчьим мехом плащ. Несмотря на утренний час, что на улице, что в gornitza было мрачно. Золочённые светом прогорающих фитилей столбики свечей давали немного света: сияющее пятно расположилось посреди стола, но и его было почти не видно за крупной, сгорбившиеся над бумагами фигурой. — Ты привыкнешь к местным зимам, мой мальчик, — сдвинув на кончик носа окуляры, произнёс мужчина, в отличие от юноши одетый куда легче — лишь в камзол из толстой шерстяной ткани. Курпринц Генрих завидовал дяде — он, должно быть, уже привык к царящей везде стуже. Немудрено, с его-то телосложением… Вильгельм фон Шварцкопф был похож на медведя — широкоплечий, громогласный, лишь с виду добродушный, а на деле жестокий. Хотя, семьи это не качалось, сию часть своего нрава Вильгельм демонтировал нечасто, предпочитая ввергать в ужас неприятелей. В существование лета в этих местах молодой дворянин не верил. Сколько он ни провёл в дороге времени, повсюду их повозку сопровождали ледяные дожди, пылевые бури, а морозы и вовсе ударили настолько рано, что, однажды проснувшись от страшного холода, Генрих на миг подумал, что умирает. Благо, горячее вино со специями взбодрило и вернуло ненадолго силу духа. В дверь пару раз сильно ударили (читай: пнули) и всплеснув руками (вновь едва не потеряв плащ), Генрих поторопился открыть. — А, вы, — юноша поджал губы и посторонился, пропуская мужчину в чёрном. Личная гвардия tsar’я, встретившая их на границе и сопровождающая в столицу со стороны смотрелась стаей чёрных птиц: нахохлившихся, ждущих слабости жертвы и возможности попировать её останками вволю. Это были неразговорчивые люди, обряженные в чёрное. Хотя, думал Генрих, молчаливы они от того, что не разумеют ни одного благородного и древнего языка культуры и науки: ни латыни, ни греческого. Их же собственный язык звучит жёстко, рычаще. Подходит к пёсьим головам, прицепленным к сёдлам. Должно быть, они были с Генрихом ровесниками, но слишком разными. Генрих — сын курфюрста фон Шварцкопфа, что сильной рукой правил своими землями, а этот opritschnik, ну кто он? Говорят, это дети местной знати, boiar, но были среди них и простые, отличившиеся какими-то талантами. На вряд ли у какого-нибудь местного дворянина мог родиться настолько непримечательный сын. А может, он бастард? Вроде бы детей boiar зовут bartschuk? Ежели и не так, то Генрих всё равно иного имени не знает. Охранитель дождался, когда его заметит Вильгельм фон Шварцкопф. Торопливо скрутив листы пергамента в трубку и убрав в тубус, он отошёл в сторону. Прошмыгнувший мимо него opritschnik поставил на стол разнос, заставленный исходящими ароматным паром горшочками. Младший брат-бастард курфюрста фон Шварцкопфа стащил с переносицы окуляры и убрал в богато украшенный золотом и самоцветами чехол, висящий у него на шее. Выставив кушанья на стол, юноша в чёрном с почтительным кивком удился. Генрих, сглотнув голодную слюну, занял место напротив дяди и потянулся к пышному, дырчатому, белом хлебу, но был остановлен. — Помолимся, племянник, — напомнил Вильгельм, складывая ладони для молитвы. — А, да, молитва… — эхом вторил Генрих, закрывая глаза и позволяя всплывать знакомым словам из глубин памяти. Им попадалось по пути много церквей: от утопленных в земле, больше похожих на временные охотничьи зимовья, до белокаменных, сияющих в мутном солнце слабым золотом куполов. В здешних местах тоже верили в Бога, но возносили ему молитвы на своём языке. После шумного Берлина Rus’ казалась до странного огромной и тихой. Словно все цвета, что есть в мире, вымыли до болезненной бледности. Сколько они уже в пути? Третий месяц? А столица ничуть не ближе. Генрих сходил с ума от безделья, а огромные болота, в кои превращались тракты после ненастий, едва ли можно было считать достойным развлечением. Скорее, изматывающая физическая активность, вроде тренировок в мечевом бое, коий требует знать дворянский титул. Измазавшись в первый раз, дворянин хотел кричать от ярости, быть может, исхлестать ни в чём неповинную лошадь за то, что посмела увязнуть в рыжей, глинистой грязи по самое брюхо. Не он единственный угодил в новообразованный после ливня овраг, но необходимость делать всё самому, чем обычно должны заниматься конюхи и прочие слуги, взбесила. Но opritschniki так же, как и он, были вымазаны с головы до ног и охристые подтёки поверх чёрного сукна смотрелись инородно. Выбивающиеся из сил коники домчали их всё-таки до села, прячущегося в опадающей дубовой поросли. Там были беловолосые дети, зыркающие на них из-за одеяла, подбитого овчиной, женщины в ало-белых одеждах и заросшие по самые брови мужчины. Конечно, никто не разговаривал ни на каких других языках, кроме своего. Их сопровождающие договорились о ночлеге, удалось и освежиться: селяне истопили ban’ia: она согрела кости, но от неё у Генриха закружилась голова и пошла носом кровь. Вытащенный из адского пекла молчаливым oprischnik, он был уложен на широкую (наверняка хозяйскую) лавку. Невзрачный bartschuk вытирал освежающе-холодной тряпицей залитое кровью лицо и ничуть не воспротивился, когда Генрих вдруг приподнялся на локтях и вцепившись в мягкие, тёмные волосы, прижался своими губами к его. Они были сладко-горькими от kwas — жуткого варева, лишь видом напоминающего знакомое пиво. Под белой рубахой скрывалось сухое тело бойца, украшенное старыми шрамами. Генрих водил по ним пальцами, гадая, что за оружие оставило эти отметины. Были и следы клыков — будто какая тварина рвала чужое тело острыми когтями. Они не разговаривали в те несколько мгновений сладостного единения, а если бы оба разумели один язык, то что они могли обсуждать? Нет, Генрих тряхнул головой, прогоняя непрошенные мысли, у opritschnik своё место, а у него — своё.