𝐻𝑒 𝐻𝒶𝓈 𝒴𝑜𝓊𝓇 𝐸𝓎𝑒𝓈

•◍✧⁠*⁠。

      В Южной Корее, а может быть, и во всём мире не было ни одной души, которая не слышала бы имени Мин Юнги. Или, как его называли в музыкальной индустрии: ШУГА.       Гений. Легенда.       Имя, которое звучит в каждой студии, в каждом потоковом чарте, на каждой сцене премиального шоу. Продюсер десятилетия.       Голос, звучащий за самыми душераздирающими текстами и ритмами, которые открыли тысячи карьер.       Его песни неизбежны, даже если вы не являетесь его поклонником. Его треки застревают в голове, как проклятие, его ритмы бьются в груди, как второе сердце.       Его называют «Рукой Мидаса», потому что если Мин Юнги прикоснулся к вашей песне, то она стала хитом ещё до выхода.       Люди не просто уважают его. Они изучают его. Подражают ему. И самое главное — они держатся от него подальше.       Он не просто продюсер. Он — феномен.       Он сочиняет, продюсирует, читает рэп, пишет стихи, которые жалят как правда, каждый удар целенаправлен. Настоящий силач-одиночка.       Его тексты — это огонь и ярость, любовь и война, стиснутые зубы и тщательно продуманная боль. Его песни — это не просто песни, это высказывания.       Громкие, сырые и неапологетичные.       Он не прячется за метафорами. Он не приукрашивает вещи. Его музыка наполнена яростью против лицемерия индустрии, кумовства, капитализма, дискриминации и коррупции. Он обличает систему, как будто сам не является её частью.       Вот почему они его боятся. Вот почему они его уважают.       Мин Юнги не строит фальшивых улыбок. Он не уговаривает репортёров. Он не развлекает целующихся в задницу новичков, которые хотят урвать кусочек его славы.       Он пережевывает скандалы и выплевывает их в платиновые пластинки.       Не зря с Мин Юнги никто не связывается.       У него острый язык, он внушает страх, говорит только тогда, когда ему есть что сказать, и когда он говорит, в комнате все замолкают. Никто не может понять, уважает ли он вас или находится в нескольких секундах от того, чтобы сказать вам «отвали», и, честно говоря, никто не хочет этого знать.       Он доминирующий альфа, и он не использует свой запах или присутствие, чтобы доказать это. Его аура сама делает свою работу.       Он не устраивает светских ужинов. Он не смеётся из вежливости на эстрадных шоу. Он не играет в игры, в которые индустрия пытается заманить людей.       Потому что Юнги не нуждается в индустрии. Он нужен индустрии.       Он держится особняком. В его окружении всего два человека: Чон Хосок, его болтливый друг, золотистый ретривер, и Ким Намджун, единственный человек в мире, который может противостоять ему.       Все остальные? Аксессуары. Фоновый шум. У него нет на них времени. Чёрт, он едва успевал дышать между проектами.       Но когда давление нарастает в его черепе, как мигрень, которая не хочет утихать, когда музыка становится слишком громкой даже для него, когда его наушники начинают казаться петлей, а сроки кричат сквозь череп, Юнги устанавливает для себя одно правило:       Одна ночь, чтобы забыться. Расслабиться.       Он надевает маску и шляпу, оставляет позади студийный свет и исчезает в тусклом, пульсирующем мире ночных клубов Сеула.       Всегда по одной и той же схеме. Он сидит в баре, потягивает напиток, который никогда не допивает, и слушает басы, пока кто-нибудь достаточно смелый не подойдёт к нему.       Он никогда не подходит первым.       Да ему это и не нужно.       Люди сами приходили к нему, привлечённые аурой, загадочностью, тихим высокомерием, которое говорило, что ему плевать, кто ты такой.       Если вы достаточно сексуальны, смелы и не пытаетесь его поцеловать, возможно, вам повезёт на эту ночь.       Мин Юнги не целуется.       Он не обнимается. Он не остаётся. Ни имен, ни номеров.       Если они просят большего, он уходит. Если они хотят чего-то эмоционального, чего-то постоянного, он закрывает рот взглядом более холодным, чем его слова.       Потому что у Юнги нет времени на чувства. У него почти нет времени на себя.       Он жил только ради своей музыки. В его жизни не было места ни для кого другого.       И это ему нравится.

•◍✧⁠*⁠。

      Потребовались месяцы непрерывных выступлений, награждений, интервью, ток-шоу, радиосегментов и зарубежных графиков, чтобы наконец завершить цикл продвижения его последнего альбома.       Изнурительный? Да.       Стоило того? Безусловно.       Юнги был вымотан до костей, но в этом изнеможении чувствовалось тихое, мрачное удовлетворение. Он вложил в альбом всю свою душу, каждый куплет, каждый бит, и поделиться этим с миром — вот что делало усталость терпимой.       В интервью он рассказывал о своём творческом процессе с острой гордостью, препарируя ритмы и метафоры так, словно это были инструменты на операционном столе. Но как только кто-то пытался приоткрыть завесу его личной жизни?       Их обрывали взглядом, достаточно холодным, чтобы остановить трансляцию на середине эфира.       Потому что Мин Юнги и «мягкость» не могли быть в одном предложении.       Вечер финального шоу закончился так же, как и всегда: несколько тихих посиделок с Намджуном и Хосоком — единственными людьми, которые могли сидеть рядом с Юнги и не требовать от него быть кем-то другим, кроме как собой.       Никаких шумных вечеринок. Никаких фальшивых тостов с шампанским.       Никаких фальшивых улыбок для камер. Только они втроём, склонив головы над полупустыми бокалами, всё ещё говорят о музыке. Всегда о музыке. Потому что ни о чём другом Юнги не говорил.       И даже после нескольких недель, проведённых в студии, когда он наконец зашёл в свой пентхаус, у него не было ощущения, что он вернулся домой.       По правде говоря, он уже давно не называл это место домом.       Студия была его домом. Мигающие огни, гул дека, эхо только что отбитого ритма — вот где его место.       Но Намджун и Хосок настаивали.       Практически затолкали его в такси со спортивной сумкой и сказали, чтобы он хоть одну ночь поспал в нормальной кровати, прежде чем погружаться в следующий проект.       Потому что они знали его. Знали, что, если оставить его на произвол судьбы, на следующее утро Юнги снова начнёт продюсировать.       Не потому, что кто-то просил его об этом, а потому, что он не знал, как остановиться.       Он не верил в мир.       Мир означал молчание.       Молчание означало неподвижность.       А неподвижность означала, что ты либо мёртв, либо творчески несостоятелен.       А у Мин Юнги не было времени ни на то, ни на другое.       Как только он вернулся домой, он бросил куртку на диван, снял рубашку и потащился в спальню. Простыни были холодными. Конечно, они были холодными. Комната больше походила на гостиницу, чем на дом — чёрствая, безликая, слишком чистая.       Сон давался нелегко.       Его пальцы то и дело дёргались в поисках карандаша, телефона, чего-то, что могло бы набросать мелодию, засевшую в его голове. Он нацарапал в блокноте несколько строк, записал на диктофон шепот гармонии и уставился в потолок, словно тот должен был дать ему ответы.       В конце концов усталость победила.       Его глаза закрылись где-то около четырех утра.

•◍✧⁠*⁠。

      Стук раздался рано.       Может быть, не совсем рано, но рано для того, кто заснул всего пару часов назад.       Он не услышал первого стука. Слишком глубоко погружен в сон, который приходит только тогда, когда не спал несколько дней.       Но второй?       Третий?       Тук. Тук. Тук.       Юнги застонал и провёл рукой по лицу, пальцы сжались в складке между бровями. Голова раскалывалась от переполнявшего его напряжения.       Кто, чёрт возьми, стучал в дверь Мин Юнги в такую рань?              Хосок должен был написать смс.              Намджун бы позвонил.       Его менеджер? Слишком боится его, чтобы попытаться сделать что-то настолько глупое.       Он медленно поднялся на ноги, суставы болели, как у человека вдвое старше его, ноги ступали по холодному полу, когда он шаркал к двери. Его мозг всё ещё был затуманен сном и остатками незаконченных мелодий.       Единственное, в чём он был уверен, так это в том, что кто бы ни был за этой дверью, он об этом пожалеет.       Он дёрнул дверь, наполовину готовый оторвать кому-нибудь голову.       И замер.       Потому что там, в коридоре его пентхауса с высоким уровнем безопасности, стоял маленький мальчик.       Может быть, в возрасте пяти лет. Максимум шесть.       Крошечный. Серьёзный. Невероятно спокойный.       Толстовка слишком велика для его тела, а рукава скрывают его руки. Маленький рюкзачок с динозавром плотно пристёгнут к плечам. Рядом с ним ещё один чемодан на космическую тематику, почти такого же размера, как и он сам.       А в другой руке? Плюшевая звезда, крепко сжатая в руке.       Юнги моргнул.       Ребёнок моргнул в ответ.       Он стоял как вкопанный. Как будто не было восьми утра и он только что не постучал в дверь суперзвезды.       — ...Ты потерялся? — спросил Юнги густым от сна голосом. Он повертел шеей, обшаривая глазами прихожую, ожидая увидеть взбешённых родителей или даже съёмочную группу, снимающую его розыгрыш.       Парень покачал головой, губы сжались в линию. — Нет.       Юнги медленно провёл рукой по его лицу. — Хорошо... так где же твои родители?       Ребёнок не колебался.       — Я здесь, чтобы увидеть тебя.       — ...Что? — Юнги замялся. Ребёнок был слишком мал, чтобы быть сасэном.       Парень пожал плечами, словно это была самая очевидная вещь в мире. — Потому что ты мой аппа.       Юнги уставился на ребёнка. Первой мыслью было рассмеяться.       Но что-то заставило его остановиться. В нём было что-то тревожно знакомое.       Бледная кожа. Острая челюсть. Густые тёмные ресницы. Озорной блеск. Его маленькие губы кривились так же, как у Юнги, когда он собирался сказать что-то грубое. Маленькая морщинка на брови, способная прорезать гранит.       И эти глаза — эти глаза были безошибочно его глазами.       Мальчишка, не моргая, смотрел на него в ответ, потягивая сок из своей коробки, словно не он только что сбросил ядерную бомбу на всю жизнь Мин Юнги.       — ...Какого ч...