Дирижируя смертью

Вечер. За окном дождь стучит по стеклу, словно пытается вторить музыке. Леви сидит за роялем, пальцы скользят по клавишам — Аппассионата Бетховена. Обычно он играл её с яростью, с огнём, с той самой страстью, что заложена в самом названии. Но сегодня… Сегодня он играет, скрипит зубами, но левая рука всё равно отстаёт — аккорды звучат не вместе, а «почти», с едва заметным, но раздражающим опозданием. Правая пытается компенсировать, но пальцы спотыкаются, цепляются за невидимые преграды. Так не должно быть. Леви бьёт по клавишам сильнее, словно силой может заставить их звучать правильно. За его спиной шаги. Тёплые руки ложатся на его плечи. — Ты слишком жёстко играешь сегодня, — голос Эрвина звучит прямо у уха, низкий, спокойный. Леви не отвечает. Продолжает играть, но пальцы уже дрожат. Эрвин наклоняется, губы касаются его виска. — Перестань мучить рояль. Леви резко оборачивается — их взгляды встречаются. В глазах Эрвина — понимание, смешанное с тревогой. Их губы смыкаются. Леви встаёт, отрываясь от инструмента, но… Всё происходит слишком быстро. Сначала — резкий толчок в висках, будто молот ударил по черепу. Потом — мир перекашивается. Леви не успевает даже вскрикнуть. Его тело вдруг напрягается, выгибается, руки дёргаются в неестественном спазме. Он падает, но Эрвин ловит его, не давая удариться о пол. — Леви?! Никакого ответа. Только судороги, только хриплый, прерывистый звук вырывающегося из горла воздуха. Эрвин застывает на мгновение — что делать? Потом его тело будто само понимает. Он осторожно опускает Леви на пол, придерживая голову, чтобы тот не бился. — Держись… Он хватает телефон, вызывает врачей. За окном дождь стучит ещё сильнее. А Леви не чувствует ничего. Только тьму, обволакивающую сознание.

***

Белый свет. Резкий, режущий. Леви моргнул, пытаясь понять, где он. Голова гудела, как после удара, язык прилип к нёбу, сухой и мерзкий. — Очнулись! — звонкий женский голос где-то справа. Он повернул голову — больно — и увидел молодую девушку в синей форме. Фельдшер, наверное. До этого она что-то писала в планшете, но теперь наклонилась к нему. — Меня зовут Хистория Райс, я фельдшер скорой медицинской помощи. Как себя чувствуете, господин Аккерман? Господин Аккерман. Он хотел ответить, но вместо этого только прохрипел что-то невнятное. — Не торопитесь говорить. И тут он почувствовал — тепло на своей руке. Это Эрвин коснулся его. Он сидел рядом, бледный, с тёмными кругами под глазами. Его пальцы сжимали руку Леви чересчур крепко. — Леви… — Эрвин звучал измождённо, устало, испуганно, будто он сам только что очнулся от кошмара. Аккерман попытался сесть, но его тело не слушалось. — Не двигайтесь пока, — Хистория мягко, но настойчиво положила ладонь ему на грудь. — У вас был эпилептический приступ. Нам нужно доставить вас в больницу для обследования. Леви закрыл глаза. Унижение. Оно заползло под кожу, жгучее и липкое. Он — человек, который всегда контролировал каждое движение, каждую ноту — теперь лежал здесь, беспомощный. — Нет, — прошептал он. — Леви… — Эрвин наклонился ближе. — Нет! Он снова попытался подняться — и снова бессильно рухнул на каталку. Хистория обменялась взглядом с коллегой на переднем сидении. — Господин Аккерман, это не обсуждается. Вы едете в больницу. Леви стиснул зубы, но Эрвин не отпускал его руку. — Я поеду с тобой, — сказал он тихо. Пианист отвернулся к стене. Он не должен был быть слабым. Но он был. И это — это — было хуже любой боли. Машина тронулась плавно, но Аккерман всё равно вздрогнул, когда колёса заскрипели по мокрому асфальту. За окном дождь струился по стеклу, размывая очертания города в длинные светящиеся полосы, будто чьи-то пальцы провели по ещё не высохшей краске. В салоне пахло кожей сидений, лекарствами и лёгкой сыростью — дождь просочился даже сюда, в эту временную капсулу, где мгновения текли медленнее, чем за её пределами. Фельдшер, отложив тонометр, снова повернулась к нему. — Господин Аккерман, — начала она. — Вы можете рассказать, замечали ли что-то необычное перед приступом? Или, может, в последнее время с Вами происходило что-то странное? Леви лежал, просверливая Эрвина взглядом. — Голова… — прошептал он, это слово вырвалось с трудом, будто пробиралось сквозь густой туман. — Болит. Уже… полтора месяца. Фельдшер кивнула, записывая что-то в блокнот. Бумага шуршала, словно шепталась сама с собой. — Как именно болит? Остро, тупо, пульсирует? — Тупо, — Леви прикрыл глаза. — Как будто… кто-то натянул кожу на черепе слишком сильно. И пальцы… немеют. Иногда не чувствую их. Эрвин, сидевший рядом, снова сжал его руку, словно проверяя, тёплая ли она ещё. Его собственные пальцы — привыкшие дирижировать оркестром, вести за собой звуки — теперь просто держали Леви, без музыки, без команд, только лишь отдавая своё тепло. — Он сильно похудел, — добавил Эрвин. — Ест через силу… Леви слабо кивнул. — Усталость. Даже когда сплю… будто не спал вовсе. Хистория вздохнула. — Господин Аккерман, Вам нужно обследоваться. Эти симптомы могут входить в состав какого-то заболевания. Но без должных диагностических методик… Машина покачивалась на поворотах, и тусклый свет, льющийся из-за приоткрытой шторы, скользил по лицам пассажиров — то золотой, то чуть более холодный, будто они плыли сквозь сменяющие друг друга миры. Леви сжал зубы, чувствуя, как боль в висках пульсирует в такт стуку колёс. — Значит… это не просто усталость? — спросил он. Хистория не ответила сразу. Дождь усилился, и капли забарабанили по крыше, словно торопливый телеграф, передающий плохие вести. — Пока рано делать выводы. Нам нужно разобраться. За стеклом город продолжал течь, мокрый, блестящий, равнодушный. Далёкий…

***

Каталка с Леви покачивалась на стыках плиток, колеса постукивали по полу, словно отсчитывая последние метры перед неизвестностью. Флуоресцентные лампы приёмного покоя резали глаза — слишком яркие, слишком холодные, будто свет здесь был не для живых, а для тех, кто уже предан забвению. Леви лежал, прикрыв веки, но не спал. Эрвин шёл рядом, одной рукой касаясь каталки, как будто это последняя нить, связывающая его с Леви. Вторая рука держала папку с документами — медицинская карта, страховка, паспорт. Бумаги, которые теперь значили больше, чем его дирижёрская палочка, больше, чем ноты, больше, чем весь его мир до этого момента. — Фамилия, имя пациента? — спросила девушка за стойкой, даже не подняв головы. — Аккерман Леви, — ответил Эрвин. — Возраст? — Тридцать два. — Аллергии? — Нет. — Хронические заболевания? Эрвин замер. Леви всегда был здоров — ну, почти. Усталость, мигрени, онемение пальцев… Разве это болезни? — Нет, — наконец сказал он. Леви приоткрыл глаза, и девушка наконец оценивающе взглянула на него. — Приступ эпилептический был, говорите? — Да, первый раз, — ответил Эрвин. Она что-то записала, затем протянула Эрвину бланк. — Подпишите здесь и здесь. Госпитализируют в неврологию, ждите. Они забрали Леви у него на глазах — каталка скрылась за дверью с табличкой «Только для персонала», и Эрвин остался стоять посреди шумного приёмного покоя. Его как будто вырвали из тела и оставили только оболочку. Он ждал. Час. Два. Потом ему разрешили зайти. Палата была полутемной, только слабый свет ночника падал на Леви, уже переодетого в больничную одежду, слишком просторную на его исхудавшем теле. Капельница, провода мониторов — всё это делало его частью системы, винтиком в механизме… Леви спал. Дышал ровно, но слишком тихо, будто даже во сне боялся потревожить кого-то. Эрвин сел рядом, осторожно взял его руку. Теперь она была холодной, и пальцы слегка подрагивали. Даже во сне пытались что-то сыграть… — Всё будет хорошо, — прошептал Эрвин, хотя сам не был в этом уверен. Потом встал и вышел в коридор. Дождь всё ещё шёл, когда он покинул стены больницы. Эрвин сел в такси, закрыл дверь, и только тогда позволил себе сломаться. Руки сжались так сильно, что кости затрещали. Голова упала на них, и тихий сдавленный выдох разорвал ему грудь. Он не мог дирижировать этим. Не мог контролировать. Не мог исправить. И это было хуже, чем любая фальшивая нота в его жизни. Фары машины разрезали тьму, но дорога впереди казалась бесконечно чёрной. Он уезжал домой. В пустоту. В одиночество.