Дирижируя смертью

Вечер накрывал консерваторию металлическим покрывалом, словно сама природа затаила дыхание в ожидании чего-то неотвратимого. Ветер шептал в узких переулках, завывая между колонн старинного здания, будто предчувствуя, что за его стенами вот-вот развернется горькая трагедия. Леви вошел в зал медленно, неся на плечах тяжесть жестокого рока. Его пальцы теперь с трудом сжимались в кулак, но он всё же держал в правой руке ноты — смятые, испещренные яростными пометками. Это была его новая пьеса. Не музыка, а крик. Не мелодия, а вопль. Профессор Пиксис сидел за роялем, его седые брови сдвинуты в глубокой задумчивости. Когда дверь скрипнула, он поднял взгляд и увидел Леви — бледного, с тенью страдания в глазах, но с непоколебимой решимостью в них же. — Господин Аккерман, — произнес Пиксис. — Рад видеть Вас. Вы говорили в письме, что хотели сыграть для меня своё сочинение, — Пиксис откинулся на спинку стула, заинтригованный. Леви редко играл свою музыку — он всегда предпочитал классику, безупречную, выверенную до ноты. — Добрый вечер, профессор, — Леви подошел к роялю, провел ладонью по клавишам, ощущая их холодную гладь. Пиксис уступил Леви место. Каждый палец будто предавал Аккермана, онемевшие кончики не слушались, но это не имело значения. Он не хотел идеальной игры. Он хотел правды. И он начал. Первые аккорды обрушились, как камни в тихий пруд, разрывая пространство диссонансами, резкими, болезненными. Это была не музыка — это был ураган, смерч, способный безжалостно топтать чужие жизни. Каждая нота кричала, каждый из этих диссонансов был ударом по судьбе, по болезни, по миру, который осмелился назвать его «бесталанным дилетантом». Леви играл так, будто вырывал из груди кровавые осколки собственной души и швырял их в лицо всем, кто сомневался в нём. Пиксис слушал. Его старые пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Он слышал не ошибки, не фальшь — он слышал жизнь. Ту, что ускользала от Леви с каждым днем, капля за каплей. Когда последний аккорд прозвучал, будто обрубленный, в зале воцарилась гнетущая тишина. Даже воздух, казалось, пропитался чем-то невысказанным. — Это… гениально! — наконец воскликнул профессор. — Вы как будто превратили боль в искусство! Леви усмехнулся. — И все же Йегер назовет это «музыкальным варварством», — прошептал он, разглядывая клавиши. Зик Йегер. Пиксис резко встал, его обычно спокойные глаза вспыхнули яростью, но он промолчал. — Я больше не могу играть чисто, — признался Леви. Пианист казался чересчур спокойным для такого высказывания. — Что? Леви медленно разжал пальцы. — Глиобластома. В моторной коре. — Как давно? — ахнул профессор. — Достаточно. Леви отвернулся, но Пиксис успел заметить вспышку боли в его глазах — не физической, а той, что глубже. Той, что убивает медленнее, чем болезнь. — И эти диссонансы… — Это не ошибки, — Леви резко поднял голову. — Это мой ответ. Пиксис вскочил, стукнув кулаком по крышке рояля. — Этот идиот Йегер… Как он осмелился назвать Вас?! — Профессор был в ярости. — Если бы он знал… — Пусть не знает, — Леви устало провел рукой по лицу. — Я не хочу жалости. Пиксис глубоко вздохнул и подошел к окну. Улицы были пустынны, лишь редкие фонари мерцали в темноте, как ноты угасающей мелодии. Позолоченные рамки портретов великих композиторов мерцали в свете люстр. — Леви… — вдруг раздался голос профессора. — Сколько? Молчание. Где-то за окном сорвался лист, закружился в предсмертном танце и прилип к мокрому стеклу. — Недолго, — Леви произнёс это так спокойно, будто говорил о прогнозе погоды. Но в его глазах стояла пустота — страшнее любых слёз. Пиксис резко отвернулся. Его горло сжалось, словно его душили невидимые руки. — Чёрт возьми! — кулак профессора обрушился на крышку рояля вновь, и инструмент ответил глухим стоном. — Вы… Вы даже не… Леви вдруг рассмеялся. Коротко, хрипло. — Профессор, неужели Вы хотите, чтобы я рыдал? Чтобы рвал на себе волосы? Пиксис закрыл глаза. Перед ним всплывали воспоминания: Леви на сцене, Леви, дарящий поклон благодарным слушателям в зале, овации, признание Гения в рецензиях… — В Амстердаме пройдёт конкурс, — прошептал Пиксис, хватая Леви за руку, как тонущий хватается за соломинку. — Новое произведение. Ваше. Только Ваше. Леви медленно поднял голову. — Зачем? Чтобы пожалели умирающего музыканта? — Чтобы запомнили! — Пиксис вскочил, и его тень, огромная и дрожащая, накрыла Леви. — Чтобы они услышали эту… эту ярость, этот ужас, который у Вас внутри! Чтобы они сидели в зале и чувствовали, как Вы разрываетесь на части! — Я… не смогу играть так, как раньше. — Вы сыграете так, как можете сейчас, — Пиксис схватил со стола ноты и сунул их Леви в руки. — Это не должно быть идеально. Это должно быть истиной. Леви взглянул на страницы. Его музыка. Его боль. Его смертный приговор. — Леви, — начал профессор. — Вы знаете, что я редко ошибаюсь в людях. А уж в музыкантах — никогда. Вы были лучшим, — продолжил Пиксис. — Лучшим из всех, кто проходил через этот класс. Да что там — лучшим за последние двадцать лет. — Это было давно, — пробормотал Аккерман. — Нет, — резко возразил Пиксис. — Это было всегда. Ваш талант никуда не делся. Леви вздохнул и потёр виски. — Профессор Пиксис… — Я, между прочим, отдаю Вам место Райнера, — вдруг сказал профессор. — Он хорош, но он — не Вы. Леви поднял брови. — Да, да… Именно! Я дарю Вам этот шанс. Не отказывайтесь от него, Господин Аккерман, — Пиксис протянул ему руку. — Это место Ваше. Вы заслуживаете его больше, чем кто-либо. Леви смотрел на протянутую ладонь, колеблясь. В его голове мелькали мысли: «А что скажет Эрвин?..» Наконец он медленно пожал руку профессора. — Я подумаю. Пиксис усмехнулся. — Это всё, что мне нужно. Леви кивнул и направился к выходу, его тень скользила по стене, длинная, неуверенная. Он знал, что решение уже не за ним. Оно было в руках того, кто всегда знал, как вернуть его к жизни.

***

Дверь в их квартиру скрипнула. В прихожей пахло кофе — запах Эрвина, тёплый, как его руки, как его голос, низкий и уверенный, словно виолончель в полутьме концертного зала. — Леви? — раздалось из гостиной. Эрвин сидел за роялем, его пальцы лежали на крышке, не касаясь клавиш — он не играл, просто думал. Взгляд его сейчас казался расфокусированным, будто он вслушивался в музыку, которой не было слышно. — Я был у Пиксиса, — сказал Леви, сбрасывая пальто. Эрвин обернулся. — И? — Сыграл ему новую пьесу. — И? — Он приглашает меня на конкурс. В Амстердам. Эрвин медленно встал. Его силуэт, вытянутый светом лампы, лёг на пол, как дирижёрская палочка, замершая перед первым аккордом. — Это прекрасно, — сказал он. — Ты утрёшь нос Йегеру. Всем им. Леви усмехнулся. — Ты так думаешь? — Я знаю. — А если я… — Леви замолчал. Он не мог сказать это. Не сейчас. Не когда Эрвин смотрел на него так, будто в нём одном — весь свет, вся музыка, всё, что ещё оставалось в этом мире. — Я поеду с тобой, — твёрдо произнёс Эрвин. — Зачем? — Чтобы быть рядом. Леви закрыл глаза. Он слышал, как бьётся его собственное сердце — неровно, сбивчиво. — Ты же дирижируешь. — Я отменю. — Нельзя. — Можно. Леви открыл глаза. Эрвин стоял перед ним, близко, так близко, что можно было разглядеть каждую морщинку у его глаз, каждую седую нить в золоте волос. — Ты с ума сошёл, — прошептал Леви. — Да. И тогда Леви впервые поцеловал его первым. Это было нежно. Болезненно нежно. Как первое прикосновение к роялю после долгого молчания. Как последний аккорд перед тем, как музыка умолкнет навсегда. Эрвин не дышал. Он стоял. Застывший… Леви отстранился. — Прости, — пробормотал он. Но Эрвин не дал ему договорить. Он притянул его к себе, крепко, вздохнул. — Завтра твой концерт, — напомнил он. — Ты сможешь сыграть? Он хотел сказать «нет». Хотел признаться, что пальцы больше не слушаются, что руки немеют, что каждая нота даётся ему теперь через боль. Но когда он поднял глаза и увидел в глазах Эрвина не тревогу, а веру, с которой тот поднимал палочку перед оркестром, слова застряли в горле. — Да, — прошептал он. — Ты уверен? Леви медленно кивнул. — Я сыграю. И тогда Эрвин улыбнулся — так, как улыбаются перед самым прекрасным, самым страшным, самым последним выступлением. — Тогда завтра я буду дирижировать только для тебя.