Дирижируя смертью

Больничная палата была залита холодным ноябрьским светом, который просачивался сквозь полупрозрачные занавески, рассеиваясь по белоснежным стенам. Этот бледный, безжизненный свет не грел — он лишь подчеркивал восковую бледность кожи Леви, его впалые щеки, синеву под глазами. Он лежал неподвижно, как изваяние на собственных похоронах, лишь слабое движение груди выдавало, что в этом истощенном теле еще теплится жизнь. Капельница. Этот проклятый прозрачный шнур, соединявший его с миром живых. По нему медленно, капля за каплей, в его вену вливалась жидкость — холодная, как слезы рояля, оставленного в пустом концертном зале. Леви иногда задумчиво смотрел на эту капельницу, представляя, будто это последняя нить, связывающая его с музыкой. И если она оборвется… Дверь открылась со скрипом. Эрвин. Он приходил каждый день ровно в четыре, принося с собой запах осенних улиц, дорогих духов и крепкого кофе. В руках — пакет с фруктами, которые Леви уже не мог есть, свежие газеты, которые не мог читать, новые ноты, которые не мог играть. — Привет, — Эрвин положил пакеты около койки. Леви не отвечал. Он лишь перевел взгляд на окно, где за толстым стеклом медленно кружились последние осенние листья: желтые, красные. — Я принёс тебе гранаты, — Эрвин доставал из пакета плоды, аккуратно разрезал их, выкладывал на тарелку. Но пальцы подрагивали от волнения, роняя кроваво-красные зёрна. — Помнишь, как ты любил их? Леви не помнил. Он не помнил вкуса гранатов. Не помнил ощущения клавиш под пальцами. Не помнил, каково это — дышать полной грудью, не чувствуя, как с каждым вдохом болезнь сжимает его виски раскалёнными металлическими щипцами только сильнее. Эрвин молчал. В его глазах читалось столько боли, что Леви отвернулся. Лучше смотреть на эту проклятую капельницу, на эти бесконечные белые стены, чем видеть, как разрушается человек, который когда-то был его скалой. Но тот всё равно держал его руку, пальцы осторожно гладили костяшки, выпирающие под прозрачной кожей, будто пытаясь запомнить каждую линию, каждый изгиб. Но слёзы — горячие, горькие, неудержимые — потекли по его впалым щекам. Эрвин плакал вместе с ним, будто мог этим «жестом» остановить время, болезнь, саму смерть. Капля за каплей. Нота за нотой. Пока не осталась лишь тишина. Та самая, страшная тишина, которая наступает после последнего такта. Когда уже знаешь — это конец.

***

Звонок телефона заставил Леви вздрогнуть. Он с трудом дотянулся до него… Пальцы теперь плохо справлялись с простейшими движениями. — Да? — Леви, это профессор Пиксис. Голос в трубке звучал бодро, по-деловому. Слишком бодро для этого белого ада, в котором Леви теперь существовал. — Я договорился насчёт конкурса в Амстердаме. Они ждут Вас. Леви стиснул зубы, подавляя волну боли, подкатившую к горлу. — Я… не смогу. — Что? — Я ушёл из музыки. Со сцены. На другом конце провода повисло молчание. Затем Пиксис заговорил снова, но теперь его голос звучал жёстче: — Леви, Вы обязаны выступить. — Я в больнице, — сказал Леви, чувствуя, как ком не даёт вдохнуть. — Тем более! — Пиксис почти кричал. — Вы думаете, если сдадитесь сейчас, болезнь отступит? Нет! Но если Вы сыграете — пусть даже последний раз — Вы останетесь в истории. Не как жертва, а как боец. Леви закрыл глаза. В голове проносились обрывки мыслей, воспоминаний. Сцена. Аплодисменты. Позор. — Я не могу… И тут он почувствовал на себе взгляд. Горячий, пронзительный, словно расплавленное железо. Эрвин стоял в дверях палаты. Его глаза горели. Не просьбой. Не мольбой. Требованием. Он слышал. Слышал каждое слово. И в этом взгляде было столько боли, надежды, отчаяния и… веры. Веры в него. — Леви? — напомнил о себе профессор Пиксис. Тот медленно выдохнул. — Хорошо. Я сыграю. В трубке раздался довольный возглас, но Леви уже не слушал. — Спасибо, — прошептал он, когда звонок закончился. Леви не знал, сможет ли. Не знал, выдержит ли его тело, его разум, его пальцы. Но он знал одно — это будет его последний концерт. И сыграть его он должен.

***

Леви лежал, прислушиваясь к тиканью капельницы — она отсчитывала долгие… Долгие секунды. Указательный палец его правой руки едва заметно двигался, будто играл мелодию по шершавой ткани. Дверь открылась без стука. — Господин Аккерман… Доктор Ханджи стояла в дверном проеме, сжимая в руках историю болезни. Она была растерянна. — Доктор, — Леви вымученно улыбнулся. — Выглядите так, будто уже подписали мне смертный приговор. Хотя, постойте, это ведь Вы и сделали. Она не засмеялась. Не огрызнулась. Просто медленно подошла к кровати и опустилась на стул. — Мы… мы можем попробовать новый протокол, — сказала она, глядя куда-то мимо него. — Есть небольшая вероятность… — Я уже сделал выбор. — Господин Аккерман, — вырвалось у нее. — Останьтесь в Берлине. Я хочу сделать всё возможное. — И я хочу. Сделать всё возможное. Пока у меня есть время. — Если Вы не начнёте лечение сейчас, то, когда Вы вернётесь, оно уже будет бесполезным. Мы переведём Вас на паллиативную помощь. — Я всё решил. Я выбираю музыку. Она закрыла руками лицо. — Я… Выпишу вас… завтра утром, — выдавила она сквозь пальцы. — Доктор, — неожиданно сказал Леви. — Спасибо… Обещаю, что последняя нота будет сыграна для Вас.

***

Гул двигателей заполнял салон, сливаясь с тихим звоном в ушах Леви. Он сидел у иллюминатора, сжимая подлокотники. За стеклом проплывали бесконечные облака — белые, пушистые. — Ты в порядке? — Эрвин наклонился к нему, и его тёплое дыхание коснулось щеки Леви. Леви кивнул, не открывая глаз. Но внезапно острая боль пронзила висок, будто кто-то разбил арматурой его череп. Он сжал зубы, чтобы не застонать, тело предательски дёрнулось. — Леви! — Эрвин уже хватался за кнопку вызова стюардессы, лицо его исказилось паникой. — Нужно найти врача… — Нет, — Леви впился пальцами в его запястье. — Если я сейчас… признаю это… — каждое слово давалось через боль. — То не смогу убедить себя на сцене… что я здоров. Глаза Эрвина стали стеклянными от нахлынувших слёз. — Воды… — прошептал Леви. — Всё хорошо? — спросила проходящая мимо стюардесса. — О, Боже! — её глаза округлились. — Вы… вы Леви Аккерман! Я была на вашем концерте в Берлине! Леви скривился в гримасе. — Вы играли вариации на тему шотландской песни для контрабаса и фортепиано! — девушка замялась, увидев его бледность. — Вам нужна помощь? — Принесите воды, пожалуйста, — жалобно вырвалось из него. Леви жмурил глаза, пытаясь спасти себя от невыносимой боли. Он больше не мог слушать, ему хотелось только мычать, стонать и рыдать из-за этой пульсации в голове. — Да… Конечно. Вода и плед, — засуетилась стюардесса. Когда она ушла, Эрвин сжал руку Леви крепче. — Ты уверен? В том, что поступил верно. Леви посмотрел в иллюминатор. Где-то там, за облаками, их ждал Амстердам. Сцена. Его новая пьеса. — Да. Стюардесса вернулась с водой и тёплым пледом. — Вот, вам должно стать лучше, — она укрыла Леви, словно ребёнка. — Мы приземляемся через час. Амстердам сегодня должен быть таким прекрасным… Леви сделал глоток воды. Самолёт мягко покачивался в потоках воздуха. Леви закрыл глаза, представляя, будто это не турбулентность, а аплодисменты. Те самые, что ждали его впереди. И ради них… Он должен был сыграть. Хотя бы один последний раз. Хотя бы ради того, кто до сих пор верил в него. Даже когда он сам перестал.