Дирижируя смертью

Отель, который Пиксис выбрал для них, стоял на краю канала, будто старый, усталый страж, наблюдавший за водой, темной и густой, как чернила. Его фасад, выкрашенный в цвет выгоревшего индиго, отражался в зеркальной глади, дрожа при каждом дуновении ветра. Эрвин распахнул окно их номера, и в комнату ворвался запах сырости и, может быть, моря, а может, просто воспоминаний. Леви стоял у подоконника. Он смотрел вниз, на воду, в которой плавали отражения фонарей, растянутые, как капли расплавленного золота. — Пойдем, — сказал Эрвин, касаясь его плеча. — Солнце еще не село. Они вышли на улицу, и Амстердам обнял их сразу — шумом велосипедных колес, шёпотом воды, струящейся между камнями мостовой, гулом голосов, сплетающихся в неразрывную мелодию города. Воздух был пропитан ароматами жареного миндаля, корицы, обожжённых зёрен и кофе. Леви шёл медленно, но Эрвин вёл его за руку. Они свернули к маленькой кофейне, затерянной между высокими домами с остроконечными крышами. Кофе был и горьким, как импровизация во фригийском ладу, и сладким, как редкие минуты, когда боль отступала. — Вкусно? — спросил Эрвин. Леви кивнул. Он смотрел в окно, где догорающие лучи солнца цеплялись за кирпичи, окрашивая их в цвет старой крови. Они вышли обратно на улицу. Где-то вдали звонили колокола, и звук плыл над каналами, будто ангел, потерявший крылья. Солнце садилось. Тени становились длиннее, тянулись за ними, как призраки. Вода в канале потемнела, поглотив последние отсветы дня. Город замер в полутонах, прикрытый пеленой тумана. Улицы, узкие и изогнутые, вели их сквозь череду теней и бликов. Вода в каналах колыхалась лениво, отражая дрожащие огни фонарей. Кто-то словно рассыпал золотые точки на чёрную бархатную страницу. Леви шёл отрывисто, резко, будто отбивал такт концерта Вивальди для скрипки с оркестром в ми-бемоль мажоре. Эрвин же двигался плавно, без суеты, словно дирижируя невидимым составом музыкантов, где каждый звук — это скрип половиц под ногами, шелест листьев, далёкий смех из открытого окна. Они молчали, но это молчание было диалогом. Плечи их почти соприкасались, взгляды скользили по фасадам домов, по воде, по небу, где уже тусклые редкие звёзды едва пробивались сквозь городское свечение. Леви вдруг остановился у моста. — Слышишь? Эрвин прислушался. Где-то капала вода с крыши — отрывисто, будто щипок струны. Пиццикато… Велосипед проехал мимо, цепь скрипнула, словно не желая подчиняться ритму. Ветер шевелил листья, свободно, без всякого порядка. — Это не музыка, — усмехнулся Эрвин. — Всё — музыка, — ответил Леви. Эрвин взял его за руку. И тогда Амстердам зазвучал в полную силу — улицы, камни, отражения в воде, даже воздух между ними вибрировал, как струна в момент наивысшего напряжения. Леви рассмеялся — легко, без оглядки, и Эрвин подхватил его, закружив в медленном танце посреди пустынной набережной. Они были громким, ярким арпеджио на фоне угасающего дня. И даже тень болезни, что тихо поджидала Аккермана за углом, не могла перекрыть этот момент — яростный, живой. — Завтра, — прошептал Эрвин. — Ты сыграешь. Леви смотрел вдаль, туда, где смыкались линии домов, где исчезал свет. И где-то в этой темноте уже ждала его «Предсмертная песнь». — Да, я сыграю.

***

Они вошли в номер, едва сдерживая смех — вино, выпитое ими при свете луны на пустынной, холодной набережной, и музыкальный задор ещё витали в воздухе. Эрвин закрыл дверь, и внезапно тишина отеля стала интимной. Леви почувствовал, как пальцы дирижёра скользнули по его запястью, задерживаясь там на неопределённое время. Эрвин опустился перед ним на колени. — Я не отдам тебя никому, — сказал он твёрдо, глядя вверх, на Леви, в его глаза. — Даже смерти. Леви вгляделся в него в ответ. Ладони Эрвина скользнули к ремню, медленно расстегнули его. Металлическая пряжка звякнула, и Леви выпустил тяжёлый вздох — будто сбросил груз, который носил в себе всю свою жизнь. — Эрвин… — его голос сорвался. Но дирижёр уже прижал губы к его животу, целуя кожу сквозь тонкую ткань рубашки. Леви вскинул руку, вцепился в его волосы, но не чтобы оттолкнуть, а чтобы удержаться. — Ты мой, — прошептал Эрвин, и тогда его пальцы уже поползли ниже, освобождая Леви от всего лишнего. Леви позволил себе утонуть в этом — в тепле его рук, в шёпоте, в обещании, которое звучало как заклинание. Он закрыл глаза, и мир сузился до этого момента: до дыхания Эрвина на коже, до дрожи в коленях, до музыки, которая теперь звучала только для них. Эрвин медленно поднялся, не отпуская взгляда Леви. Его пальцы проникли под рубашку пианиста, ощущая каждый мускул, каждый изгиб рёбер, каждый шрам — следы жизни, которую он так отчаянно хотел оставить при себе. Леви вздохнул, когда ладони дирижёра обнажили его полностью, когда рубашка упала на пол с едва слышным шелестом. — Ты прекрасен, — прошептал Эрвин, будто он говорил не о теле, а о чем-то большем: о музыке, которая жила в Леви, о его упрямстве, о его боли, о его любви. Леви потянулся к нему, впиваясь губами в его рот, жадно, как будто боялся, что завтра этого уже не будет. Их поцелуй был солено-кислым от вина, горячим от дыхания, неровным от желания. Эрвин ответил тем же — он прижал его к кровати, и Леви почувствовал, как матрас слегка провалился под их весом. Руки Эрвина изучали его бёдра, и Леви выгибался навстречу, позволяя ему всё. Воздух в номере наполнился шепотом кожи, прерывистыми вдохами, тихими стонами. — Я хочу слышать тебя, — прошептал Эрвин, касаясь его, и Леви не сдержал низкого, хриплого звука, вырвавшегося из горла. Он чувствовал каждое прикосновение как удар по клавишам — резкое, точное, заставляющее тело вздрагивать. Эрвин знал его, знал, где замедлиться, где нажать сильнее… — Эрвин… — его имя сорвалось с губ Леви как молитва, как проклятие, как единственное, что осталось в этом мире. И Эрвин не заставил его ждать. Он вошел. Медленно. Давая привыкнуть, но Леви не хотел медлить, он обхватил его ногами, притянул ближе, глубже, пока их тела не слились в одном ритме. Дыхание смешалось. Кожа стала влажной. Постель скрипела под их движениями, но они уже не слышали ничего, кроме собственных стонов, кроме шёпота имён, кроме нарастающего гула крови в висках. Леви вцепился в плечи Эрвина, чувствуя, как напряжение внизу живота становится невыносимым, как мир сужается до этого момента, до этого человека, до этого обещания — никому не отдам. И когда волна накрыла его, он застонал, запрокинув голову, а Эрвин прижался губами к его шее, следуя за ним, теряя контроль, отдаваясь мгновению полностью. Движения Эрвина стали резче, глубже, почти отчаянными. Леви выгнулся снова, впиваясь пальцами в его спину, оставляя красные полосы, и его голос обратился в хриплый, почти рычащий звук, когда Эрвин нашел тот самый угол, от которого все внутри него вспыхнуло. — Да… вот так… — Леви не узнавал себя, он снова и снова переходил на стон. Эрвин отвечал тем же — его дыхание превратилось в горячие выдохи прямо в шею Леви. Он не сводил с Аккермана глаз, словно боялся пропустить мгновение, когда лицо пианиста исказится от наслаждения, когда его губы задрожат, когда веки сомкнутся в последнем, невыносимом приближении к краю. Леви забыл, как дышать. Мир снизошёл до жара между их телами, до гула в висках, до натянутой дрожи внизу живота. — Я… — он не успел договорить. Тело Леви вздрогнуло, словно по нему прошёл электрический разряд, и он закричал — не стон, не шёпот, а настоящий, громкий, неконтролируемый крик, в котором смешались боль, блаженство и что-то неземное. Эрвин тут же последовал за ним, впившись зубами в его плечо, чтобы заглушить собственное блаженное рычание. Комната зазвенела тишиной. Только их тяжелое дыхание, только стук сердец, только последние, мелкие судороги удовольствия, бегущие по коже. Леви лежал, ослеплённый, опустошённый, по-настоящему живой. Эрвин медленно опустился рядом, не отпуская его из объятий, прижал губы к его виску. — Слышишь? — прошептал он хрипло. Леви прислушался. Где-то за окном, в Амстердамской ночи, играла музыка. Только для них. Для них одних во всей этой бескрайней вселенной.