Mellonta Tauta

«Чуть не потеряла свои лекарства сегодня. Надо быть осторожнее. Думаю, что умру, если не буду принимать их больше недели.

Не проверяй.»

— Запись из личного дневника Габриэллы Веласко-Найтингейл.

***

      Габриэлю Найтингейлу было как никогда стыдно.       Не борись он с фатальной усталостью, засевшей в костях, и заставляющей его мысли вертеться в голове медленнее и кривее, то он бы не задумываясь рухнул бы на колени перед Адамом Пэрришем, и зашёлся бы в извинениях за всё произошедшее. Но вместо этого просто высушился в тишине своих мыслей — хоть какой-то плюс от его поганного состояния, всё же, присутствовал — и переодевшись в старые клетчатые штаны и белую майку, принадлежащую совсем не ему ему, выполз назад в спальню.       Адам нашёлся послушно сидящим на краю его кровати, с руками уложенными на коленях, и глазами, старающимися не смотреть ни на что конкретное.       — Ещё раз прости, что приём такой… — Габриэль закинул полотнце на спинку стула, пытаясь найтись со словом. — Такой. Хах.       Габриэль никогда не приглашал к себе гостей, исключая одного-единственного человека, и причиной тому был, само собой, его отец.       В чуть более раннем детстве Габриэля, Джордж Найтингейл был терпимее и легче на подъём — в основном, он принимал что-то лёгкое, не слишком дурманящее. Но чужие пристрастия ухудшались в поразительной прогресии, и к моменту, когда Габриэль пошёл в четвёртый класс, тот плотно подсел на особо неприятные наркотики и лишился работы. Сначала государство выплачивало ему дешёвые пособия, которых едва ли на что-то хватало, но к двенадцатилетию, прекратились и они. К тому времени, он уже начал отчаянно вгрызаться в спортивную стипендию и брать подработки где попало и куда принимали малолетних кретинов, вроде него.       Дважды, Габриэль пытался поместить родителя в реабилитационный центр. В оба раза, Джордж Найтингейл возвращался и держался ещё не особо длительное время, ведя себя как образцовый родитель, прежде чем всё начиналось заново. Со временем, он попросту устал надеяться на воссталновление отца. Игнорировать его было гораздо легче. Он молча оставлял ему еду, запирал того в спальне, если у него начинались истерики, и молчал, если тот пытался завести разговор. В прошлом году, он перестал покупать ему наркотики, сказав, что то теперь было его личной проблемой.       Найтингейлы являлись больше случайными сожителями, которым не повезло найти соседов поудобнее, чем отцом и сыном.       Но Габриэль старался не жаловаться. По крайней мере, Джордж Найтингейл являлся спокойной личностью. Агрессия была ему неприсуща — и судя по дневникам мамы, был он таким спокойным всегда — и припадки истерии, в процессе которых он начинал ломать вещи вокруг себя, не особо беспокоили Габриэля.       Лишь единожды, ему не повезло попасть под летящую вазу, не нацеленную конкретно на него, но разбившуюся об его лицо всё равно. Джордж тогда долго извинялся, всхлипывая в колени сына, когда осознал произошедшее. Он же лишь молча смахнул кровавую линию с края щеки, и пожал плечами. Шрам никуда не пропал.       Ничего не поменялось.       — Ты меня не приглашал, — напомнил Адам, звуча не менее пристыженно, чем он. — Извини, пожалуйста. Я совсем—       — Всё нормально, — торопливо убедил его Габриэль.       Потому что отчасти всё действительно было нормально. Из всех людей, кто мог бы узнать правду о Джордже Найтингейле, Адам Пэрриш являлся единственным, чья кандидатура пугала Габриэля не так сильно.       Разговор с Гэнси и Блу об этом был его страшным кошмаром. И он думал, Ронан не особо оценил бы его отца, что было справедливо, но Габриэль не хотел разбираться и с этим. Ноа… Ох, Ноа.       Габриэль осел рядом с Адамом, задевая его плечо.       — Как… Как там остальные?       — Гэнси пытают на дне рождения его матери. Блу… Блу нужно время. Ронана почти отчислили снова, и он не то и дело бесстыдно пьёт, не планируя с этим ничего делать. Ноа… — Адам беспомощно взмахнул руками.       Ожидаемо.       Габриэль потёр висок. Он не мог вспомнить было ли то сном или воспоминанием — Ронан действительно залезал в его сны в последний раз, когда он задремал после четвертинки оставшейся таблетки? Он правда написал ему сообщение о его кошмарах, а Габриэль даже что-то ответил? Сложно было сказать.       Он даже не знал где находился его телефон.       — Что насчёт… Что насчёт тебя, Адам? — Запоздало добавил он.       — А?       — Ты не сказал как себя чувствуешь ты.       Адам потупил взгляд, будто не ожидал подобного вопроса от слова совсем.       — Да ладно. Я всегда в порядке.       Габриэль невпечатлённо хмыкнул, повернув на него голову:       — Конечно. И всё же, я беспокоюсь о тебе. Всегда, наверное.       Он не сомневался, что не был таким особенным в своей теплоте по отношению к независимому и гордому Адаму. Даже не беря во внимание Гэнси и Блу, в жизни Адама был Ронан Линч.       К сожалению, Габриэль об этом сказать не мог, хотя чем больше он наблюдал за этими двоими, тем сильнее ему хотелось запереть их в каком-нибудь чулане вдвоём и заставить переговорить.       — О, — Адам смутился. Его щёки моментально вспыхнули. — Спасибо.       Габриэль устало вздохнул.       Адам был столь очаровательным, что это иногда выматывало.       Неудивительно, что Блу Сарджент выбрала именно Пэрриша из всех мальчишек — береги Габриэль своё сердце за пятнадцатью железными замками, он бы тоже отдал ключи от них Адаму.       Но своё сердце Габриэль не берёг, и раз уж на то пошло, его он уже давно вырвал и подарил другому человеку.       — Мой отец не сильно тебя побеспокоил? — Уточнил он тихо.       Ему не хотелось возвращаться к этой теме от слова совсем, но он правда беспокоился о первом столкновении Адама и Джорджа Найтингейла. Его отец практически не взаимодействовал с людьми годами, и Габриэль, как бы кошмарно это не звучало, старался не выпускать его из дома.       — Не-а. Он был на удивление вежливым, — опомнившись, Адам поправился: — Не то, что я думаю, что он обязательно—       — О, Адам, — Габриэль устало рассмеялся, похлопав его по колену. — Всё нормально. Называй вещи своими именами. Мой отец наркоман, и никто не ждёт от него хорошего.       Тот не рассмеялся. И не согласился.       Габриэль медленно начал убирать руку, но Адам вдруг перехватил её на полпути, впиваясь пальцами в голое запястье, лишённое привычных браслетов. Поймав себя на сделанном, он тут же отдёрнулся, будто удивляясь своему жесту и сам.       Ха. Адам вероятно был не менее голодным, чем Габриэль. И одиноким.       — Я, кхм, разглядывал твою комнату немного, пока ждал тебя.       — Понравилась? — Он криво ухмыльнулся.       Ему нравилась его комната. Он занимался её оформлением самостоятельно — вырисовывал узоры на потолке и стенах, расклеивал вырезки из журналов и книг, находил брошеную на свалках мебель и тащил сюда. Всё здесь было отчасти сделано лично им, хоть и хранило россыпь вещей от близких ему людей тоже.       Это место являлось единственным живым уголком в его доме. И он им наслаждался.       — Выглядит хорошо. Меня, правда, озадачила одна фотография…       Они синхронно покосились на комод с фоторамками.       Габриэль моментально выпрямился как по струнке. Ему изначально показалось, что Адам отсылался на сломанную рамку посередине, вторую половину фото которой он вырвал в приступе гнева, и чуть позже запихал к себе в кошелёк, отказываясь убирать её до сих пор.       Даже лишённая чужого яркого и запоминающегося лица, догадаться кто был на ней изображён до истерики Габриэля, не составляло труда. Особенно теперь, со знанием того, что Джордж Найтингейл был заядлым наркоманом.       Но Адам упорно сверлил взглядом третью рамку — не вторую.       — Этот мальчик очень похож на Ноа. Кевин, верно?       Ох.       Неудивительно, что он произвёл особое впечатление на Адама. Когда Габриэль увидел Ноа в Монмунтской Фабрике впервые, он решил, что сошёл с ума. Что это Кевин вернулся за ним с того света или что он научился внезапно видеть мёртвых. Что у него появился второй шанс на исправление произошедшего.       Забавно было осознавать теперь, что всё было с точностью да наоборот.       — Что ж, он тоже мёртв. Так что, я бы сказал, что схожесть крайне феноменальна, — сухо рассмеялся Габриэль, тянясь к рамке.       — Оу.       Адам склонился чуть ближе, и они вдвоём уставились на старую, выцветшую фотографию, сделанную бывшей вице-капитаншей Ястребов, давно выпустившейся из школы.       — Это Кевин Миллер, бывший капитан Ястребов, и как верно заметила тогда Лу-Лу, мой первый объект воздыхания, — он прошёлся указательным пальцем по чужому лицу. — Отличный был парень.       Кевин был старше Габриэля всего лишь на год, и он был тем, кто пригласил его играть в Ястребах, ещё задолго до того как их старый тренер ушёл в отставку, а Мондего вернулся в город.       — Что… Что случилось?       Кевин жил в приличном, красно-кирпичном доме, где стол всегда был заполнен едой, и где его всегда ждала любящая мать, старающаяся компенсировать отсутствие отца. Он учился на безупречные оценки, ходил в церковь по воскресеньям, тренировался и дышал футболом, называл Габриэля братом, и то и дело приглашал его к себе в гости, где они делали домашние задания и разговаривали про грядущие игры, делая перерывы на приставку в гостиной дома Миллеров.       Влюбиться в кого-то вроде него не составило никакого труда. У впечатлительного и одинокого Габриэля так тем более.       Тем не менее, он никогда в действительности не пытался сознаться в своих чувствах. Слухи, ходящие про них в школе то и дело заставляли Кевина нервничать, и Габриэль понимал, что идея того, что кто-то мог видеть их возлюбленными, а не друзьями, вызывало в нём волну дискомфорта.       — Он убил себя, — пробормотал Габриэль. — Я был тем кто нашёл его.       Когда Кевин начал отстраняться от него, Габриэль не удивился.       Он ожидал чего-то подобного после всех разговоров, ходящих по школе и он подозревал, что его взгляды были красноречивее, чем слова. Финальной точкой стал их случайный поцелуй на одной из вечеринок в школе. Габриэль был пьян, Кевин тоже — он не был уверен кто из них потянулся тогда за поцелуем первым, хоть ему всегда и казалось, что то был Миллер.       Габриэль не возражал и ни на чём не настаивал. И это было его ошибкой.       Потому что Кевину определённо нездоровилось. У него даже не было друзей, кроме самого Габриэля, невзирая на его яркий характер. И ему явно было тяжело по жизни. Столько проблем беспокоили этого мальчишку в свободное время — а Габриэль и не знал.       — Погоди, что? — Адам неверяще повернул на него голову.       — Мгм. Он повесился.       В то утро, Мондего, только недавно ставший их тренером, попросил Габриэля позвать опаздывающего Кевина на утреннюю тренировку — он задерживался где-то внутри раздевалок. Он без особого энтузиазма повиновался, потому что последняя неделя была тяжёлой, а говорить с Кевином стало тяжелее, а когда распахнул дверь комнаты, обнаружил своего капитана — своего друга — повешенным.       Он простоял застывшим и безмолвным ещё несколько минут, смотря как раскачивалось чужое тело, прежде чем осознание произошедшего не настигло его. Всё что ему оставалось было сорванным криком на помощь и судорожными попытками самостоятельно вытащить бездыханного мальчишку из петли.       Мондего не мог оттащить его от Кевина добрые десять минут, прежде чем не приехала скорая и их разняли.       — Мне… Жаль.       — Он умер так тихо, — вздохнул Габриэль, откладывая фотографию прочь. — Школа не хотела никаких церемоний и новостей в газетах, боялась публичности. И его мама не хотела лишнего внимания к произошедшему тоже. Она… Она была очень религиозной женщиной, а ты знаешь как относятся к самоубийцам в их книжках. Он умер так тихо, что некоторые наши одноклассники думают, что он просто резко переехал. В прошлом году, Ариэль, девочка из моей команды, спросила у меня как он там поживает. И я не знал что ответить.       Предсмертная записка, написанная Кевином ещё утром, и оставленная на подушке в его спальне, была не такой детальной как ожидал он, или, наверное, миссис Миллер. Он только бесконечно извинялся за свои грехи, прося Бога принять его таким, какой он был, даже если и был он непутёвым. Мать Кевина сказала Габриэлю об этом на закрытых похоронах, и Габриэль не мог перестать об этом думать с тех самых пор.       Говорил ли он о давлении быть идеальным? Имел ли в виду суицид? Или произошедшее между ними?       Было ли это его виной? Он считал, что да. Он не был уверен, что думала на этот счёт сама миссис Миллер. И у него не было шанса спросить — она переехала как только попрощалась с сыном. Не то чтобы он ждал от неё утешений или какого-то контакта. Хоть она и не возражала против их общения с Кевином, она всегда воспринимала его участие в жизни своего сына как благотворительность, не что-то большее. Он подозревал, может, она винила его тоже.       В красно-кирпичном доме теперь жила другая семья.       Но что-то неизменно сломалось в Габриэле в день, когда он обнаружил мёртвого Кевина.       Всё, что произошло следом — неудачная попытка последовать следом за другом, прерванная мистером Мондего, ненависть к религии и ряд глупых поступков — было лишь последствиями.       — Я даже не знаю что сказать, — потерянно выдавил Адам.       — Тебе и не нужно, — успокоил его он устало. — Всё нормально. Я всегда справляюсь.       В ответ ему прилетел взгляд полный скептизицма, толчок в плечо, и неуверенное:       — Ага. Но я всё равно беспокоюсь. Всегда, наверное.       Отражение собственных слов вызвало у него беспомощный смешок. Каждый раз, когда Габриэль думал, что его общение с Адамом не может стать важнее и приятнее, он продолжал доказывать ему обратное.       — Послушай, Адам, — убедившись, что пара невообразимых глаз уставилась на него с любопытством, он сказал то, что хотел сказать ещё когда впервые обнаружил Пэрриша у себя дома. — Я рад, что сегодня ко мне пришёл именно ты, а не кто-нибудь ещё.       И Адам — О, Боже, Адам, этот прекрасный и невозможный мальчишка! — широко ему улыбнулся, так, как не улыбался ему ещё никогда. Габриэль слабо дёрнул уголками губ в ответ, слишком зачарованный картиной перед собой. Ему показалось, что он, конечно, не хотел бы убивать людей, но если Адама заставило бы это улыбнуться, то он без всяких колебаний выстрелил из ружья, даже не поведя бровью.       — А я рад, что ты меня впустил.       Габриэль удовлетворённо кивнул.       В этот самый момент, его не беспокоило ни слабое физическое состояние, смешивающееся с головокружением, ни всякое отсутствие понимания, что делать дальше — он только знал, что был рад Адаму, и Адам? И Адам был рад ему.