Mellonta Tauta

      — Блять, это просто дерьмо. К, дружище, это второй раз в этом месяце, — заныл Свон, потирая ушибленное плечо, потому что для мальчишки, вытащенного из снов, Свон всегда говорил подозрительно дохуя.       — Двенадцатое число, кстати, — согласился Цзян, потому что, он, к сожалению, и торчал здесь, чтобы говорить подозрительно дохуя.       Кавински раздражённо сцепил зубы, плюхаясь на ступень лестницы, ведущую к заднему выходу из клуба, откуда их вышвырнули минутой ранее. Его пальцы стиснули вокруг поддельное удостоверение личности, которое прилетело ему по лицу от недовольных вышибал, некупившихся на его старательную копию, о которой он дремал так сладко, как не дремал никогда.       Что, сука, было не так?       — Заткнулись, а, — рявкнул он, потирая по намеренно потёртой карточке, потому что Кавински знал, что оно выглядело реалистичнее поношенным и старым, а не идеально новым и выглаженным. — Сказал же, разберусь.       Свон плюхнулся на ступеньку пониже. Цзян последовал за ним, забрасывая свои ноги к нему на колени, и тянясь к пачке помятых сигарет. Прокопенко, молчаливо оглядывающий своих товарищей, тяжело вздохнул, прежде чем сесть на противоположный конец ступени от Кавински, который проигнорировал его вопросительный, почти взолнованный взгляд.       — Сука, а всё же, что им, блять, не понравилось?!       Потому что Кавински не был идиотом. Он изучал материал перед тем как вытаскивать всякое дерьмо из своих снов — и этот материал был усвоен чётче чёткого. Шрифт, размер фотографий, освещения на этих долбанных, государственных снимках, положение отпечатков пальцев, долбанное—       — Покрытие, К, покрытие, — послышался смешок позади.       Кавински моментально повернул голову назад, уже заранее зная, кого там увидит. И не ошибся.       На пороге, лениво придерживая плечом тяжёлую заднюю дверь, стояла хорошо знакомая рыжая бестия. Любимый клиент Кавински. Габриэль Найтингейл.       Во всей этой драме с вышибалами, он и забыл, что они договорились встретиться здесь, для очередной сделки.       — Найт, — уголки губ Кавински потянулись в остром оскале. — Просветишь недостойных о чём щебечешь?       — С удовольствием, — он звонко лопнул розовой жвачкой, прежде чем по-царски устроиться между Кавински и Прокопенко.       Габриэль Найтингейл закупался дерьмом у Кавински не дольше трёх недель, но он был самым интересным постояльцем из всех, какие у Кавински имелись в этом задрыпанном, богом забытом городке. Может, потому что сам концепт чемпиона школы с отцом-наркоманом, страшно веселил влюблённого в трагикомедии Кавински, а может, потому что Габриэль Найтингейл покорил его, когда притворился глупо хлопающими ресничками старостой при их повторной встрече в более приличном обществе, но он никак не мог перестать приглашать его куда попало, ища что-то неизвестное для них обоих.       Справедливости ради, Габриэль был пришибленным малым. Беззаботный в тяжести своего характера, немного дурной и заботливый в своём безразличии, он прекрасно вписывался в его свору, хоть то и дело ускользал от них, заставляя их постоянно разочарованно поджимать губы.       Но Кавински не торопился. У него было всё время на планете, чтобы утащить Найтингейла к себе и запереть его в своём царстве так же, как он запирал всех остальных людей, которые таскались за ним с восторженными вздохами.       — Дай сюда, — Габриэль выхватил удостоверение личности из его рук, и слепо прошарив в кармане своих джинсов, достал собственное. — Трюк в гербовом покрытии на этих карточках. Этого не увидишь на фотографиях, оно ведь почти прозрачное… Но то, что на карточке совершеннолетних отличается. Штрих другой, детали… Смекаешь?       Цзян и Свон, вопреки полному непониманию происходящего, потянулись поближе, каждый упираясь подбородком в широко раставленные колени Габриэля. Прокопенко прижался к тому плечом, обращая прищуренный взгляд на карточки, которые на первый взгляд казались идентичными, и Кавински, воспользовавшись возможностью, сплющил свою щёку об щёку Найтингейла. Тот не отодвинулся.       — О-о, — тупо протянул Цзян, потому что ему нравилось казаться умным, и потому что он, по собственным пьяным признаниям, хотел пригласить Габриэля на тройной перепихон со Своном.       — О! — Не менее тупо закивал Свон, потому что мозгов у него было как у картонки, и это вероятно было уже виной самого Кавински.       Прокопенко одобрительно толкнул Габриэля плечом.       — Надо же. Чего ещё знаешь, друг?       — Много чего, — гордо вынес тот, причавкнув жвачкой.       Кавински молча вперился пристальным взглядом в карточки в его руках, пытаясь вглядеться в упущенную деталь как можно внимательнее. Его рука потянулась вперёд, проходясь кончиками пальцев по покрытию фальшивого удостоверения Найтингейла. Фотография на документе была очень даже миленькой, поэтому он без зазрения совести поцарапал по ней кончиком пальца.       — Откуда только? Не думаю, что тебе об этом затирают в твоей школе, — рассмеялся Кавински, укладывая руку к нему на колено.       Потому что у мальчишки явно имелись свои грязные секреты, и Кавински не терпелось расковырять их чего бы оно того не стоило.       — Талантливый человек талантлив во всём, — многозначительно покосившись на чужую руку на своём теле, Габриэль только обворожительно улыбнулся ему. — Не тебе ли не знать, Джозеф.       Расковырять, найти, обнажить, и сожрать.       — Ради твоего же блага, я надеюсь, что сосёшься ты так же, как чешешь языком, Найт.        — Беспокоишься как самое заинтересованное лицо, Кавински?       С потрохами.       — Что, пойдешь с нами сегодня на гонки? — Поменял тему он, когда попытка сжечь ничуть несмущающегося мальчишку взглядом, перестала быть эффектной. — Или как обычно поматросишь меня и бросишь одного?       — Останься, — заканючил Прокопенко. — В прошлый раз же всё было заебись.       В прошлый раз всё было, как выражался Проко на своём долбанном и ломанном русском — потому что вопреки красному паспорту, о России он знал столько же, сколько любой американец, что значило ровным счётом ничего и двести шуток про водку — действительно заебись. За исключением того, что вид на Найтингейла, катающегося за спиной Свона на мотоцикле, едва не вынудил Кавински подрезать их обоих и скинуть в озеро. Желательно, на смерть.       — Чувак, давай.       — Да я тебе отсосу, если задержишься!       Габриэль звонко рассмеялся. Его ладонь намеренно медленно скользнула вдоль руки Кавински, по-прежнему сжимающей его бедро, прежде чем слабо убрать её. Поднявшись на ноги, он лениво потянулся, словно кот. Серая футболка мальчишки как назло задралась, и Кавински мечтательно подумалось, что ещё пару недель, и он непременно нагнёт его на бампере своей машины. Ну, или тот нагнёт его. Позиции волновали его мало — главное участие.       — Нет, мальчики, как-нибудь в следующий раз. Но спасибо за щедрое предложение, Цзян. За отсос, может, и любой вопрос прокатит.       — Он не так хорошо работает с языком как кажется, — поднявшись следом, поддразнил Кавински. — У нас есть кадры получше.       На самом деле, Кавински никогда особо не волновало кем интересовались ребята из его своры. Они в любом случае делили любовников и любовниц между собой рано или поздно.       Но Найтингейл?       Если кто-то из его ребят добрался бы до него первее или вовсе, Кавински норовил придушить кого-нибудь.       — Кто это? — Как ни в чём не бывало, помычал Габриэль, ловко спускаясь по лестницам вниз, не задевая при этом раскинувшихся криво мальчишек на нижних ступенях. — Ты?       Впрочем, у него были веские причины полагать, что Найтингейл и не был заинтересован в его своре.       — Не проверишь, не узнаешь, — пожал плечами он, пиная Цзяна по ногам в попытке пройти мимо.       Габриэль резко развернулся к нему лицом, медленно надувая тонкий, розовый шар. Кавински притормозил, вскидывая голову, чтобы ядовито ему улыбнуться, и без предупреждений проткнул жвачку.       — Упс.       — Упс, — Габриэль медленно слизал прилипшие к губам остатки жвачки, потянувшись в карман за новой.       Думай, Кавински, думай. Что ещё такого вульгарного можно сделать, чтобы свести с ума эту бестию?       — Поделишься, Найт? — Он многозначительно подцепил указательными пальцами шлевки чужих потёртых джинсов, притягивая его ближе.       Габриэль намеренно ступил подошвой своих тяжёлых ботинок на носки его перепачканных кедов, делая незначительную разницу в росте чуть больше, и схватил свободной от подушечки жвачки рукой Кавински за подбородок. Не скрывая широкой ухмылки, он послушно раскрыл рот, высовывая кончик языка. Найтингейл в ответ прищурился.       И выплюнул свою пережёванную жвачку ему на язык.       Кавински сначала жадно сомкнул её меж зубов, а уже затем запоздало осознал произошедшее.       На секунду — но только на секунду — он даже искренне ощутил себя удивленным чужим бесстыдством. А затем, его настиг почти детский восторг.       — Да ты же в край конченный, Найт, — рассмеялся он.       Они не сговариваясь друг другу улыбнулись, и Кавински неподдельно чётко увидел отражение собственного безумного огонька в расширенных кошачьих зрачках Габриэля. Тот почти ласково поправил его встрёпанные волосы, прежде чем отступить.       — Ну что, мальчишки, — вспомнив о существовании оставшейся своры, заинтересованно на них поглядывающей, Габриэль как ни в чём не бывало отступил от него. — Где там мой героин?       И, чёрт возьми, Кавински не мог свести с него взгляда полного обожания.

***

      Где-то между кривыми, но успешными попытками научить Найтингейла управлять мотоциклом и дешёвым флиртом, Кавински, всё же, разузнал что тот так отчаянно скрывал — и секреты их сплелись между собой так же, как и их владельцы: безумно, но гармонично. Правильно.       А затем последовали изучения сонных миров, границ собственных способностей, бесконечные разговоры друг о друге, и где-то там, между диким голодом и искренней привязанностью, флирт всё же стал искренним, а Джозеф, мать его, Кавински, влип в настоящие отношения.       Как бы Габриэль Найтингейл ему не нравился, и как бы сильно он не захотел заклемить его своим раз и навсегда, он не ожидал, что они всё же влезут в дерьмо под названием здоровые — почти? — и функциональные — вроде? — отношения. Видит Бог, Кавински даже попытался мило доказать Габриэлю, что он явно ошибался в своих расчётах, и отношения с ним были последним, что он хотел от своей и без того разваливающейся жизни. Но любая его провокация заканчивалась глухим провалом.       Попытка пристыдить Найтингейла у всех на глазах, на его школьной парковке, закончилась тем, что Габриэль без всяких зазрений совести поцеловал его на глазах всей школы, напрочь игнорируя отвращённые взгляды своих одноклассников. Кавински даже не особо искренне старался напомнить, что он не был ни джентельменом, ни адекватным, то и дело ревнуя и выдёргивая его из компаний его знакомых, но и эти старания нещадно разбивались об жадный и мечтательный смешок Габриэля, ведь, конечно, он принадлежал Кавински! И Кавински принадлежал ему! Это же было очевидно, разве нет?       Что уж таить, Кавински едва не кончил в штаны, когда Габриэль поцеловал его у входа в Нино, сказав, что Кавински либо с ним, либо против него, и иначе это работать просто не могло.       Он хотел быть с ним. И он хотел быть его.       Поэтому и сдался, хотя искренних попыток борьбы всё равно не предпринимал.       — Напомни, почему мы опять здесь? — Поинтересовался Найтингейл, имея в виду свою сонную яму.       Он лениво потянулся на мягкой кровати точной копии своей спальни. Кавински отлип от двери, и подойдя ближе, оттянул подросшие рыжие пряди от родного лица. Длина по плечи нравилась ему на Габриэле чуть больше, чем по уши, хотя он немного скучал по тому, как те курчавились будучи короче.       — Угадай, — фыркнул он.       Единственный раз, когда Кавински всё же втащил Габриэля в свой сон, закончился тем, что их едва не пришиб очередной монстр из его дурной башки. Найтингейл тогда ни на шутку перепугался.       И даже так, в испуге ринулся, чтобы прикрыть собой Кавински от жара драконообразной твари.       Это было одной из многих вещей, которые в характере Габриэля Найтингейла просто не имели для него смысла.       — Я имел в виду, почему мы не в твоём театре. В настоящем, — закатил глаза тот.       Его руки вцепились в запястья Кавински и повалили на кровать. Он совсем не удивился, когда Габриэль полулёг на него, принимаясь прижиматься губами к его родинкам. Только удовлетворённо откинулся на подушки, смыкая руки вокруг его талии.       — Потому что я нанюхался дерьма и вырубился?       — Ах да, точно.       Другой непонятной и беспокоящей вещью в чужом характера была присущая Найтингейлу дурацкая нежность, граничащая с боготворением. И вопреки всем их ссорам, всем разам, когда они кусали друг друга до крови, в попытке доказать свою точку зрения, Габриэль всё равно обращался с ним так, будто он был чем-то хрупким и божественным. Нереальным, вытащенным изо сна.       И это было бредово.       Потому что Джозеф Кавински был ни ангелом, ни богом — Дьяволом, не меньше. Везде, но не под обжигающими прикосновениями Габриэля Найтингейла.       — А я всё не могу перестать гадать… На каком месяце отношений ты начнёшь долбить мне мозги про мои зависимости?       — Я буквально придерживал для тебя зеркало для твоей дорожки пару минут назад, Кавински, — закатил глаза Найтингейл, проскальзывая руками под его футболку. — Думаешь имею право?       Да, но Габриэль терпеть не мог наркоту, и все это знали. Кавински не был идиотом — видел как беспокойно тот ворочался, когда он лез за новой дозой, как кривил нос, когда смотрел на отца, как его трясло, когда тот выхаживал переборщившего с таблетками и алкоголем Кавински. Он просто пытался понять сколько у него было времени в запасе, перед тем как ему заведомо придётся задумываться над их отношениями ещё больше.       И своими зависимостями.       — Ты имеешь право на всё, моя рыжая принцесса, — поддразнил Кавински, хотя это тоже было своего рода правдой.       Ему почти хотелось раскрошить себе череп от понимания сколько всего он мог сделать, если бы Габриэль его только попросил.       — Я не хочу менять тебя, если ты не хочешь этого сам, — Габриэль принялся неторопливо расцеловывать его угловатые плечи, попутно проходясь кончиками пальцев вдоль шрамов на его теле — своих собственных, и тех, что оставил ему папаша. — Мне достаточно просто быть рядом, чтобы поймать тебя в случае чего. Ты меня знаешь.       Да. Он знал.       Проблема была в том, что Кавински не сильно возражал попытке как-нибудь да поменяться, если это означало, что Найтингейл переживает о нём чуть меньше. Не то чтобы он считал, что он мог поменяться полноценно — он был слишком безнадёжным для этого дерьма — но он мог бы сократить количество гонок. Или перенести свои вечеринки на закрытые вечера со сворой. Придумать что-нибудь.       — Осторожнее, Найт. Ты в минуте от свадебных клятв, — перебирая волосы на его затылке, ухмыльнулся Кавински. — И в жизни, и в смерти… Всякое дерьмо. К слову о смерти. Как ты относишься к смерти?       — А как должен? — Цокнул Габриэль, ведя кончиком носа по его щеке.       — Ты её боишься?       Потому что Кавински не боялся.       Смерть в его повёрнутом понимании являлась самой естетственной формой человека. Его будущим — единственным предопределённым — и его главной спутницей. Костлявая таскалась за ним, когда его папаша избивал его до потери пульса, и гладила его по голове, когда эта тварь медленно сдыхала у него под ногами. Габриэль её явно не видел, но она всегда была рядом — смеялась, пока они закапывали тело Прокопенко этим летом. И она же считала дни до момента, когда Джозеф Кавински сдохнет тоже.       И он ждал. Мечтал освободиться поскорее, утащить с собой всех оставшихся и непричастных — фальшивого теперь Проко, изначально мёртвого Свона, Цзяна, и всех остальных идиотов, пытающихся к нему приблизиться.       — Своей? Нет, — Габриэль задумчиво ткнулся подбородком об его грудь. — Близких? Да.       О, Кавински знал как он горевал по своему бывшему капитану. Вопрос был в том, считал ли Габриэль достаточно близким его, чтобы беспокоиться о подобном дерьме?       — Ты умрёшь со мной, Найт? — Озорно прищурившись, поинтересовался он.       Габриэль очень медленно моргнул. В его глазах не читалось ни осуждения, ни страха, ни злости.       — Я не хочу, чтобы умирал ты, — медленно произнёс он. — Но если такой момент настанет, то я уйду с тобой.       Улыбка Кавински дрогнула.       Ему хотелось бы сказать, что Габриэль порол откровенную чушь — романтизировал момент, отвечал на отъебись, чтобы завершить странный разговор — но он не мог. Проблема с его парнем заключалась в том, что он действительно имел в виду то, что говорил.       — Кукличка, да ты ебанутый, — нервно рассмеялся он, укладывая руки к нему на щёки, отчаянно пытаясь притянуть ещё ближе.       — Это какое-то оскорбление? — Отвлёкся Габриэль, слегка склоняя голову. — Я только начал листать грамматику.       Габриэль Найтингейл действительно его любил. Этот невозможный, совершенный мальчишка со странным даром, этот предмет обожания — Бог воплоти, потому что Кавински не верил в этом мире никому, никому кроме него — просто принимал его таким, какой он был.       — Типа того, — улыбнулся он, аккуратно проводя большим пальцем вдоль слабого шрама на чужой щеке.       Просто готов был уйти с ним.       — Ну, конечно, — Габриэль позабавленно надул губы, прежде чем вновь посерьёзнеть. — Но, Кавински, я серьёзно.       — Я знаю.       Он рассмеялся вновь, ещё более неровно и нервно, чем в прошлый раз. В груди всё заискрилось, забурлило, как не бурлило никогда, несмотря на всё вытворяемое им на вечеринках, и он не удержался — беспомощно поцеловал чуть улыбащегося Найтингейла, сжимающего крепко его плечи.       Кавински мог бы сдохнуть прямо сейчас, и это было бы отличным способом уйти.       Проблема была одна.       Он поймал себя на поразительно не эгоистичной мысли — он не хотел, чтобы Найтингейл умирал следом.       И что надо было делать с этим он уже не знал.