Mellonta Tauta

«Я заболел недавно гриппом, впервые за… Не знаю, очень долго. Свора К. растерялась так растерялась. Ладно С. и нынешний П. Но Ц. и К. вообще не знали, что с этим делать. Я, конечно, отмахнулся. Не лечиться же. Прошло бы само. Но потом я заснул в общежитие, у Ц. в комнате, пока ждал их окончания уроков, а там меня будит К. с пачкой всяких таблеток для гриппа. Говорит, ему пришлось пожертвовать гордостью и дозаебать Д. для ответов, что лучше работает при гриппе. Это было очень смешно. Кто бы мог подумать на своём веку, что я буду следовать советам этого человека, даже косвенным.»

— Запись из личного дневника Габриэля Найтингейла.

***

      На самом деле, идея поговорить с отцом раз и навсегда, лишь частично принадлежала Габриэлю — на неё его натолкнул Деклан, пока они разговаривали по телефону пару дней назад, ища общими усилиями подарок на день рождения Эшли. Поэтому вопреки всем попыткам избегать Джо, он всё же соизволил запросить его поговорить с ним после работы.       Но, наверное, всё к этому и вело уже давно.       Джордж продолжал задаваться вопросами, где постоянно торчал его сын и возвращался ли тот домой вообще, что было логичной причиной для беспокойства в любой другой нормальной семье, но не работало в рамке их собственной. Габриэля в свою очередь раздражали чужие потуги в роли ответственного родителя, вызывая в нём раздражение такого уровня, что под осуждающий взгляд Гэнси, он действительно норовил приписать себя к серийным убийцам.       Ряд этих событий и привёл их сюда — на кухню семьи Найтингейл.       — Ну? — Габриэль сложил руки на груди, пристально разглядывая Джорджа, который в свою очередь наигранно любопытно изучал чашку чая.       В глубине души, он, конечно, понимал, что Джорджу просто не повезло вылезти из дыры, в которую он себя загнал сейчас, после инцидента с Мондего, а не до. Потому что сделай он это раньше, то Габриэль бы был гораздо добрее — терпимее.       Он сомневался, что смог бы принять его как отца и тогда, но, по крайней мере, он бы помог встать ему на ноги и выслушал, не выплёскивая свои скопленные эмоции откровенным ядом.       — Я даже не знаю что сказать, — пусто рассмеялся Джордж, крутя в руках чашку. — Я репетировал эту речь всю дорогу домой, но… Она прозвучит глупо в любом случае, верно?       Габриэль слабо оттолкнулся на стуле, накореняя его назад, упираясь ладонью в край стола, чтобы не упасть. Дёрнул плечом.       — Скорее всего.       Джо понял на него торопливый взгляд, прежде чем вновь впериться взглядом на кружку. С его возвращения прошло достаточно времени, но он так ни разу и не посмотрел ему в глаза дольше, чем на секунду. Габриэль не знал с чем это было связано — с тем, что он был похож на маму или с чем-то ещё.       — Я… Знаешь, я не всегда был таким.       — Я тоже, — он закатил глаза. Джо машинально втянул голову в плечи, и Габриэль, тяжело вздохнул. — Послушай. Я знаю это всё, ладно? Ты был добрым и любящим, талантливым и целеустремлённым. Мама умерла — и всё поменялось. Я знаю. Я придумывал тебе оправдания и объяснения всю свою жизнь. Вся речь, которую ты себе надумал? Я повторял её каждую ночь перед сном годами. Пожалуйста, давай обсудим что-то новое.       Он хотел бы, чтобы между ними было что-то новое для обсуждение. Что-то, что поразило бы Габриэля до глубины души. Но не было совсем ничего — и это было конечной обстановкой. Надежды остались в далёком прошлом. Реальность была проще. Габриэль отрицал её слишком долго ребёнком, но она никуда не уходила. Не ушла бы и сейчас.       — Габриэль, я… Мне нет оправдания, я знаю, — Джо нервно зажевал губу. Его подрагивающие пальцы инстинктивно потянулись к изгибу левого локтя, где старые следы были спрятаны за твёрдой тканью поношенного свитера. — Я не думаю, что извинения, что-то изменят.       — Тут ты прав. Не изменят.       — …Просто знай, я был кем-то больше однажды. Скорбь… Это не самое лёгкое чувство.       Габриэль не удержался — ядовито рассмеялся, запрокинув голову.       — Ты не будешь учить меня о скорби.       — Нет, я не пытаюсь тебя учить, просто—       Он не знал что нашло на него в этот момент, но он внезапно осознал, что не мог больше держать это в себе — ни затоптанный гнев, который ему хотелось сорвать на кого-нибудь, ни детскую обиду, ни всепоглощающее чувство несправедливости.       — Думаешь, ты один здесь скорбишь всю свою жизнь?! — Габриэль подскочил на ноги так резко, что шатающийся стул, всё же, свалился назад с оглушительным треском. — Я скорбел по матери, которую никогда не знал, и я скорбел по отцу, который был жив!       — Габриэль, прошу, успокойся, я…       — Я снимал своего лучшего друга с петли, Джо, — выплюнул он. — Я и скорблю по… По…       Он болезненно закашлялся. В горле осел неприятный ком невероятных размеров.       Его отец встал тоже. Аккуратно, будто пытаясь подойти ближе к дикому хищнику, двинулся ближе, держа руку перед собой.       — …Я держал труп юноши, которого любил, и я занимался его похоронами, и— И, чёрт возьми, не пошёл же я колиться!       Он знал, что немного лицемерил.       Пускай Габриэль бы никогда не подсел на наркотики, он справлялся со скорбью не так хорошо как мог бы — он не справлялся с ней вообще. Никогда не умел. И это у него было от отца.       Когда Кевин умер, Габриэль погряз в суицидальных мыслях и саморазрушении. Когда погиб Кавински, он просто отключился от реальности происходящего, позволяя жизни вести его за поводок, не слишком обеспокоенный последствиями собственных действий. Это не было наркотиками или алкоголем, но это едва ли было здорово.       — Пожалуйста, присядь. Попей воды.       — Да блять! — Габриэль закашлялся снова, хватаясь за горло.       Только подавившись, он осознал, что начал плакать. Уродливые слёзы покатились по его лицу, и он раздражённо размазал их по щекам. Отмахнулся от попытки отца коснуться его, делая неровный шаг назад.       — Ты оставил меня одного, Джо, — продолжил он гораздо тише, его слова, вопреки уверенности в них, съедались об тихие всхлипы. — Ты, ребёнок, которого все в школе задирали из-за матери-наркоманки, прекрасно знающий каково это, быть изгоем, оставил меня одного — бороться с репутацией мамы в городе и стараться выжить хоть как-нибудь.       Будь Габриэль грубее, может, он бы рассказал ему в деталях каково это было в действительности — быть сыном Габриэллы Веласко. Каково было учиться понимать с первого класса, по незнанию и наивности, кем была его мама и почему каждый человек в школе имел право прозывать его грязным, пока мальчишки постарше, запирали его в туалете, касаясь где нельзя было.       Но он не был злым. Только озлобленным.       — Ни разу за эти годы ты не спросил меня откуда я вообще брал деньги на нашу жизнь и двоё дерьмо, — добавил он, пытаясь выравнить дыхание. — Тебе даже не было интересно? Хотя бы немного?       Лицо Джо окончательно побледнело.       — Ты… О, Боже, ты…?       — Нет, я не трахался за деньги, — выплюнул он. — Но поверь, мне предлагали и это.       Тот отдёрнулся от этих слов как от пощёчины, но всё же выдохнул в кривом облегчении. Рассеянно подойдя ближе, он поднял упавший стул, и вопреки слабым сопротивлением Габриэля, всё же, усадил его на него.       — Мне не нужен отец, — отчасти искренне протянул Габриэль, продолжая потирать щёки. — И я не смогу стать тебе сыном.       Ему не нужен был отец, он справлялся сам — но он хотел иметь отца. Только не этого.       — Я понимаю.       Джордж медленно осел на корточки перед ним, и на долю секунду он выглядел так же, как в ту ночь четвёртого июля, когда они сидели на крыше дома под освещением взрывающихся вдали фейерверков.       Габриэлю отдалённо подумалось, что вернись отец к нему тогда, вещи бы были лучше.       Только—       Только он никогда бы не встретил Кавински, будь его отец в порядке к тем годам. А из них двоих, Габриэль выбирал Джозефа всегда. Не задумываясь ни на минуту.       — Ты прав, — продолжил тот, смаргивая собственные слёзы. — Я не стал бы просить ничего с тебя, я понимаю, что… У меня нет на это права. Я давно его лишился.       Габриэль не ответил.       — Но я не хочу быть врагами, Габриэль. Я не хочу терять связи с тобой, даже если у нас её никогда с тобой и не было. И я знаю, я стал человеком, который тебе не нравится, но— Но, я думаю, может, мы могли бы попробовать хотя бы иногда общаться?       Им всё ещё предстояло прожить год вместе. Габриэль действительно не хотел ссориться. Но он не знал насколько его хватит и хватит ли вообще, в этой игре будничной рутины.       — Как насчёт… Может, мы могли бы ужинать вместе? Раз в месяц! Думаешь, мы могли бы попробовать сделать это?       — Я ничего не могу обещать, — протянул он хрипло. — Но мы можем попробовать. Если я скажу, что—       — Если ты скажешь, что тебя это раздражает и ты не можешь, то мы перестанем, — торопливо закивал Джо. — Обещаю.       Габриэль вяло кивнул. Что ему ещё оставалось?       — Спасибо, — его отец благодарно кивнул, снова опуская голову вниз. — Ты… Ты вырос замечательным человеком, Габриэль.       Комплимент прозвучал насмешкой. Он? Замечательным человеком? Таким бы его не прозвали даже близкие друзья — почему этот человек решил, что мог? Он даже не уточнил, что случилось в ту самую ночь, когда он вернулся домой в крови. Откуда ему было знать?       — Чушь, — ответил Габриэль, отодвигая стул дальше. Торопясь подняться на ноги. Выстроить дистанцию. — Ты меня не знаешь.       — Я знаю, что мама бы тобой гордилась. Этого достаточно.       Грязный трюк.       Он крепко зажмурился, игнорируя возвращающееся жжение в глазах.       Не думай, не думай, не думай. Не о маме. Не сейчас.       — Так мы закончили? — Потерев себя по шраму на щеке, уточнил он.       Поднявшийся на ноги Джо вытянул руку, будто хотел коснуться его, но в последний момент передумал, хлопнув вместо этого себя по плечу.       — Да. Отдыхай.       Как Габриэль должен был отдыхать после случившегося? Это было сумасшествием.       Благо — благо! — ему и не пришлось. За окном их дома вдруг послышалось громкий гудок хорошо знакомого БМВ. Габриэль моментально кинулся к окну, отодвигая штору, и уставился на поразительно мрачного Ронана, призывно трясущего телефон в руке. Выудив свой мобильный из заднего кармана, он уставился на одно-единственное непрочитанное от контакта «линч (средний)», которое казалось почти сюрреалистичным в сложившейся ситуации:       Хочешь закопать труп вместе?       Какого ёбанного чёрта?