цветы, плоды, цари и мудрецы

— Завеса невидима для немагов, но мешает им разглядеть то, что происходит внутри неё. Когда я опускаю её, то могу задать определенные условия для прохождения, но они действуют только на тех, кто владеет проклятой энергией, — сказал господин Гето и шагнул сквозь появившуюся вокруг дома сероватую стену. Махито сделал то же самое. Воистину чудны дела судьбы. Утром лежишь себе на больничной койке, притворяясь человеком в глубокой отключке, а уже к обеду, шатаясь, входишь в родимый дом, чтоб переодеться из больничной тряпки в чуть более приличную одежду. Дома было непривычно: тонко пахло чем-то сладким, на полу виднелись многочисленные пыльные следы, которых мать бы не потерпела. Махито скинул тапки, которые тоже были больничными, в коридоре и зашагал босиком вглубь дома, к лестнице на второй этаж. — Махито, могу я пройти? — спросил его господин Гето, и он неопределенно мотнул головой, мол, как угодно, тупой вопрос. Таинственный человек. Притащился в больницу, караулил там Махито пару дней, мешая притворяться мертвым, а потом вот. Короче, с такими людьми родители запрещают уходить из казенной больнички в одной простынке. Но Махито был самостоятельный и в рекомендациях не нуждался, да и получить их ни от кого не мог. Потому что чудеса. Дар. Всё вот это. Господин Гето объяснил ему, так сказать, вводную часть новой жизни, так что он убедился еще раз, что не сошел с ума, а реально был таким. Отличающимся. Уникальным. Необычным. Махито потер лицо, отодрал кусочек пластыря и задумчиво покрутил в руках, а потом наклеил на стену. Арт-объект. В комнате всё было неизменным, только оставленное им открытое окно кто-то предупредительно закрыл и опустил на него жалюзи. Махито их трогать не стал, мало ли. Он не знал, что именно должен взять с собой, поэтому решил брать то, что хочет. Не хотелось ничего. Из комода торчал рукав школьной рубашки, и он, открыв ящик, сунул этот рукав подальше, сморщившись так, будто трогал сбитое животное, лежащее на обочине автотрассы. В ящике снизу нашлись две футболки, а вот любимые шорты трагически погибли в сражении с кровью и, скорее всего, догнивали где-то в больничной помойке, или куда там девались вещи, снятые с болезных. Короче, шорты было не вернуть, поэтому, не смотря на жаркий день (жаркую неделю, если быть точным), Махито пришлось вытащить для себя пару джинс. И белье, ага, потому что сверкать голой жопой было как утомительно. Голая жопа липла к кожаным сидениям автомобиля, в который господин Гето галантно открыл ему дверь, голую жопу могло натереть швом на брюках, много было в мире страшных вещей, угрожавших этой части тела. Переодевшись, он мельком посмотрел на себя в зеркало, как обычно висевшее на двери. Пришлось искать еще и расческу с резинками, чтоб не оставаться с какими-то подозрительными колтунами, похожими на свалявшуюся шерсть. Из-под кровати он вытащил школьную сумку, пару носков и блокнот, вместе с ними показались комки пыли и смятая банка, но их Махито паковать не стал. Мусором он успеет зарасти в любом пространстве, такого было его неотъемлемое свойство и дар. Помоечки, родненькие. Он не то, чтобы всё это планировал. Если говорить о планах, то должно было быть как-то так: закончив школу, он бы поступил куда-то в родном городе, сошел бы с ума окончательно, а потом повесился в лесу. И другие вариации на тему одной и той же музыкальной партии. Но человеческое существо склонно к тому, чтобы всяческими способами повышать собственную выживаемость, даже если для этого придется понизить чужую. У него раньше такого не выходило. Получалось делать что-то со своим телом, но этого было недостаточно, а еще его, как это ни глупо, пугало то, что он делал, и это мешало исследовать пределы возможного. Однажды он проснулся весь в крови, потому что ночью на его пальцах отросло что-то вроде когтей, которыми он и схватил себя во сне за самое дорогое. За ногу, то есть. Когти потом всосались обратно, что он посчитал за личную победу, но попытка силой мысли затянуть оставшиеся от них раны провалилась. Махито не тактик, Махито стратег. Он испугался, конечно, кто бы не испугался? Живешь себе нормальной жизнью (с поправками на ветер), живешь, а потом всякая оккультная хрень, и первым в голову приходит картина, как ты превращаешься в улитку с панцирем из твоей же собственной головы. И родители кладут тебя такого в ванну соли, знаем, знаем. — Могу я налить себе воды? — спросил, появившийся с лестницы господин Гето и помешал размышлениям. — Возьмите в холодильнике, — посоветовал Махито. Вот тоже, чудак-человек. За пару часов знакомства успел рассказать ему только две вещи: что ехать им на Хоккайдо, и что Махито, конечно, может отказаться от гуманитарной помощи в лице этого самого Гето, но смысла в этом никакого нет, потому как никто, окромя Гето, так не оценит его способности. Что, наверное, правда. Гето остался на лестнице, проследил за ним взглядом, но Махито повернулся к нему спиной, уже, к счастью, частично покрытой джинсами, и продолжил искать рассованные по разным углам вещи. Его совсем не смущало то, что он был без футболки, потому что Гето видел все его телесные достижения сквозь больничную тряпочку, а надевать лишнюю одежду в такую духоту совершенно не хотелось. Мама протянула руку и сказала, мол, ну ничего страшного, ты когда-нибудь изменишься, станешь взрослее. Наверное, хотела погладить его по волосам, но он шарахнулся назад и ударился бедрами о стол, который, подпрыгнув, стряхнул с себя часть обеденной посуды. И отец появился. И отец сказал, мол, так-то мы проводим семейные ужины, а Махито сказал, а Махито сказал, он ничего не сказал, вообще, потому что ссориться было на столько лень, что губы размыкались с трудом, и тогда он выкинул вперед уже свои руки, наверное, чтобы погладить их по волосам, но вместо этого плоть родителей случайно сперва пошла буграми и пузырями, как будто их накрыла волна, волна морщин и опухолей, и мать закричала на одной ноте. Тогда он и сам не смог. Просто не вышло. Его вывернуло, но не желчью или рвотой, а самим собой, чуть ли не наизнанку, и все они превратились в плоть и кровь. Не разобрать, где чья. Они все-таки семья. И да. Это было то, чего он хотел. Чтобы все умерли и еще попасть в больничку, после которой вокруг него будут скакать и просить больше не умирать. Умирать он не собирался: несмотря на то, что вот это вот его в некотором роде вышло из-под контроля, до приезда скорой он как-то смог собрать себя назад, хотя и не до конца. У него до сих пор болело всё тело, покрытое как бы сеткой из мелких и крупных порезов-трещин, которые в больничке, конечно, перебинтовали и зашили, но они всё равно кровили из-под повязок. Рожу еще себе попротил, ну да ничего. Шрамы, как известно, украшают определенную категорию населения. Господин Гето уселся на стул у рабочего стола и закинул на ногу. Он выглядел, как человек, которому страстно хотелось закурить, то есть — стучал пальцами по карману с пачкой сигарет и крутил кончик хвоста волос другой рукой. — Да курите тут, — сказал он, но Гето отрицательно качнул головой. — Ну, как хотите. Можем идти, я всё взял. Он потряс сумкой перед носом у Гето и вздохнул. «Я вижу, что ты не спишь, Хитоми,» — сказал этот тип, как только зашел в палату. До этого Махито настороженно слушал, как в коридоре ходят. Ходили активно там со вчерашнего вечера и это не могло не насторожить. Когда он попросил Гето называть его нормальным именем, а не этой придурошной родительской штукой, тот ничего не сказал, но впредь никаких Хитоми не упоминал, так что Махито проникся сразу же. Галантный человек, хоть и подозрительный. Еще он спросил, как Махито себя чувствует по поводу всего произошедшего, хочет ли Махито об этом поговорить и не расстроились ли у него нервы, но что тот отвернулся к окну машины. Но было приятно. — Милая комната, — сказал господин Гето, всё так же сидя на стуле. — Наша детская была чуть побольше. — Наша? — спросил Махито, засовывая в сумку еще одну футболку, найденную под подушкой. — Наша с братом, — Гето звучал так, будто это должно было быть известно всем. — Ага, — Махито пробормотал себе под нос. Брат. Ему захотелось тоже сказать что-нибудь про состав своей семьи, но он трагически ничего не придумал. Мама, папа, я, домик, что тут еще добавить? Поэтому он просто натянул наконец кофту, закинул сумку на плечо и склонил голову в ожидании. На выходе Махито все-таки обернулся и окинул взглядом кухню, которую полиция залепила каким-то своими лентами и бумажками. Кровь, успевшая за прошедшие дни сгнить и засохнуть, покрывала большую часть поверхностей как абстрактная интерьерная картина, а места, где нашли тела, были помечены флажками. Как будто это могло что-то дать. — Ты жалеешь? — спросил его господин Гето, а он в ответ пожал плечами и улыбнулся. Заболели швы на переносице и щеке, Махито машинально потер их пальцами и вздрогнул. Он старался вообще ни о чем не жалеть, даже если его пытались убедить в обратном. Не жалеть и не быть виноватым, да, так правильно и мудро. По крайней мере, так точно приятнее. Потом они ехали на машине, на поезде и на пароме, а Махито почему-то казалось, что все эти перемещения происходят в рамках одной бесконечной секунды. Он пытался заглянуть в себя и увидеть там что-то, но, кажется, он всё уже рассмотрел, когда вывернулся наизнанку, и внутри у него было только бесконечное красное, а более ничего. Только чесалось где-то в животе и в груди что-то вроде чувство азарта и ожидания, которое бывает перед днем рождения в самом раннем детстве. Что там, на Хоккайдо? Господин Гето ему почти ничего не рассказывал, только интересовался всяким вещами, вроде «не замерз ли он?» или, наоборот, не жарко ли ему? Нет, нет, супер вообще, погодка огонь. Потом купил им обоим бенто и кофе на вокзале, и Махито понял, что ужасно хочет есть, и потребовал облагодетельствовать себя еще и шоколадным молоком. Желание его было выполнено. На пересадке в другой поезд Гето купил еще молока, и это было почему-то ужасно смешным. При желании он мог бы начать думать о том, что этот Гето планирует продать его в рабство, но Махито это было положительно всё равно. — Долго еще ехать? — спросил Махито, когда они сидели в мягких креслах скоростного поезда, и он уже немножко сходил с ума от скуки. — Нет, — ответил Гето, — переночуем в Хакодатэ, а оттуда нас заберут на машине. — В отеле? — Нет, — снова качнул головой Гето, и Махито не стал уточнять. Чтоб не портить себе сюрприз. Это и правда был не отель, а частный дом, куда их пригласил немолодой мужчина, расплывшийся в подобострастной улыбке при виде господина Гето и поклонившийся чуть ли не в ноги. На Махито внимания не обратил, но тот милосердно не стал обижаться на такое пренебрежение, потому что для них накрыли ужин. О, это был прекрасный ужин, практически королевский, такой, после которого хочется только ползком удаляться ко сну. Их потчевали рыбой в разных форматах, а потом даже ему подали сакэ в деревянной коробочке, но господин Гето на это только поднял бровь, и сакэ мгновенно исчезло. И спать их положили в одной, но большой красивой комнате с расписными ширмами под старину, а может быть и правда старинными, изукрашенными цветами и птицами, журавли летели к закату, и Махито, засыпая, иногда приоткрывал глаза, чтоб проследить этот полет. Гето, вышедший из душа, долго возился в своем конце комнаты, вроде как делая что-то со своими длинючими волосами и полосы света из коридора красили его спину в цвета, похожие на этот самый закат. И журавли. И закат. И журавли. Махито провел рукой по одеялу, натянул его на себя повыше и уснул, и видел сны.