Грехи греховные

После душа мы с Максом задержались под тёплыми струями, обнимая друг друга. Его губы мягко касались моих, и мы целовались долго, нежно, дыхание смешивалось с каплями воды. Его руки ласково скользили по моей спине, оставляя тёплые следы на коже. Я не выдержал и рассмеялся, отстраняясь чуть-чуть. Улыбка Макса согревала меня сильнее, чем вода, стекающая по телу. — Мы тут с тобой жить так останемся, — сказал я, смахивая капли с его плеч полотенцем. — А я не против, голышом нам идёт, — ответил он, позволяя себя вытирать. Я покачал головой и потянулся за вторым полотенцем, чтобы подсушить его непослушные волосы. — Вечер ещё не окончен, и я хочу тебе кое-что показать, но для этого надо одеться, — сказал я, чувствуя, как предвкушение щекочет где-то в груди. На улице уже начинало темнеть, и прохлада пробиралась даже через закрытые окна, так что я настоял, чтобы он надел мою кожаную куртку: старую, потёртую, но тёплую, пахнущую терпким одеколоном и чуть-чуть мной. Он согласился, натянув её поверх лёгкой рубашки. Я оделся сам, расчесался, взял воск для волос и, разогрев его меж ладоней, прошелся по волосам Макса, приглаживая его светлые, чуть волнистые пряди. Он прищурился, глядя на меня с лёгким подозрением, которое тут же сменилось шутливым тоном. — Марс, ты задумал что-то странное, да? Хотя… Греческий бог войны всегда был загадочным, так что я тебе доверяю, — сказал он с улыбкой. — О, я не был бы так опрометчив на твоем месте, — усмехнулся я. Мы спустились вниз, и я завёл байк, рёв мотора разорвал вечернюю тишину. Макс устроился сзади, обхватив меня за талию, его руки грели даже через одежду, и мы рванули по городу. Огни фонарей и витрин мелькали мимо, отражаясь в лужах на асфальте. Макс наклонился ближе, его голос звучал через интерком приглушенно иначе. — Такими темпами я скоро сам стану байкером, — сказал он, и я почувствовал, как он смеётся. Я улыбнулся сам себе, сбавляя скорость, когда мы подъехали к бару: старому, уютному, с потёртой деревянной вывеской, на которой едва читалось название, и мягким светом, льющимся из окон. Внутри было тепло и шумно: запах виски, жареных крылышек и лёгкого дыма от сигарет смешивался с гулом голосов, звоном стаканов и смехом. Стены украшали старые фотографии байкеров, потёртые флажки с эмблемами клубов, несколько гитар, висящих над стойкой, и даже старый шлем, прибитый на видном месте, как трофей. На полу лежали потёртые ковры, пропитанные историями, а свет от тусклых ламп в металлических абажурах отражался в потускневших от времени зеркалах за барной стойкой. Едва мы вошли, меня встретили радостными возгласами. — Марс, наконец-то! — крикнул здоровяк с бородой, которого все звали Громом, распахивая руки для объятий. Другие подхватили, смеясь, и я здоровался с каждым из них по очереди, обняв их в ответ. Макс держался рядом, озираясь с лёгким напряжением, но я жестом заказал у бармена два рома с колой, и тот, улыбнувшись, сразу кивнул, — я был здесь завсегдатаем, и он знал мой вкус. Мы устроились за стойкой, где дерево было покрыто царапинами и следами от стаканов, и после второго бокала рома с колой, который приятно обжигал горло, я познакомил Макса с Громом и Рыжим — двумя с ног до головы татуированными байкерами, которых я знал еще школьниками. Они рассказывали про свои последние поездки, подкалывали друг друга, вспоминая, как Рыжий застрял в грязи на трассе так, что пришлось вызывать эвакуатор. Макс смеялся, слушая рассказы и попивая ром с колой. Его плечи наконец опустились, а глаза перестали испугано рыскать по помещению. Я заметил, как он стал чувствовать себя свободнее, и, улучив момент, кивнул бармену, отозвав его в сторону. Тот улыбнулся, выслушав мою просьбу, хлопнул в ладоши, и уже через пару минут я потянул Макса за рукав, ведя его к небольшой сцене в углу бара, где стояло старое пианино с потёртыми клавишами и несколько микрофонов, покрытых мелкими царапинами от частого использования. — Идём. Пришёл твой звездный час, — сказал я, подмигивая. — Что ты задумал? — спросил он, и его голос дрогнул, когда я вручил ему микрофон. Я уселся за пианино, оно было слегка расстроено, но сегодня это было не принципиально. К нам присоединился Гром с гитарой, и я начал играть мелодию баллады Брайана Адамса «Please Forgive Me», медленную, с тёплыми аккордами, которые заполнили бар, словно обнимая всех вокруг. Я знал наверняка, что Макс знает эту песню, — буквально на днях он пел ее в душе. Гром подхватил мелодию, его гитара добавила мягкой глубины, и толпа радостно загудела в предвкушении. Макс замер, его пальцы сжали микрофон так сильно, что побелели костяшки, а глаза расширились от ужаса. Я видел, как его грудь вздымается быстрее, как он судорожно сглотнул, его светлые ресницы дрожали, будто он пытался спрятаться за ними. Страх сковал его: он стоял, словно перед пропастью, его лицо побледнело, а в глазах мелькнула настоящая паника, как будто он вот-вот сорвётся и убежит. Его дыхание стало прерывистым, пальцы мелко дрожали, и я чувствовал, как он борется с собой, чтобы не отступить, чтобы не поддаться этому удушающему страху перед толпой, перед сценой, перед самим собой. Его взгляд метнулся ко мне, полный отчаяния, и я кивнул ему, мягко улыбнувшись, давая понять, что я рядом, что всё будет хорошо. Он глубоко вдохнул, выдохнул, и его голос наконец прорвался. Глубокий бархатный голос с едва уловимой хрипотцой полился по бару, обволакивая всех как тёплый ветер: каждая нота дрожала от эмоции, цепляла за душу, и я видел, как байкеры замолкли, словно заворожённые. Я играл, наблюдая за Максом, и с каждом спетым словом он становился всё уверенней, страх постепенно сдавал позиции, и Макс начал растворяться в музыке... Его лицо озарилось светом: глаза загорелись, будто в них зажёгся внутренний свет, уголки губ приподнялись в искренней, почти детской улыбке, а голос стал свободнее, глубже, словно он наконец позволил себе дышать. Он пел, и счастье на его лице было таким ярким, что я не мог отвести взгляд: он сиял, как яркая звезда, полностью отдаваясь музыке. Моё сердце едва не выпрыгивало из груди от радости и от гордости за него. После первой песни толпа взорвалась аплодисментами, свистом и криками: «Давай ещё!» Макс, улыбнувшись, запел вторую, «Everything I Do», его голос стал ещё нежнее, и я чувствовал, как он отдаётся каждой строчке, наполняя её собственным неповторимым теплом. После второй Макс перешел к третьей песне «Have You Ever Really Loved a Woman?», и тут уже весь бар пел вместе с ним, хлопая в такт, а кто-то пританцовывал у сцены, обнимая своих спутников. Когда последние аккорды затихли, толпа устроила овацию, свистя и крича, а Макс, раскрасневшийся, повернулся ко мне, его глаза блестели от счастья. Я видел, что он всё ещё дрожит, но теперь уже от восторга. — Макс, ты — звезда, — сказал я, поднимаясь из-за пианино, чтобы обнять его, Гром радостно присоединился к нашему вполне невинному объятию. А толпа всё ещё хлопала, и их радостные голоса эхом отражались от стен. Мы с Максом вернулись к стойке после его триумфа на сцене. Его глаза сияли от переполняющих его эмоций. Бармен подмигнул нам, сообщив, что сегодня все напитки для нас за счет заведения, и пододвинул ещё один бокал рома с колой для Макса, а мне — безалкогольный имбирный эль. Макс выпил ром залпом, и я заметил, как его щёки резко порозовели. Он наклонился ко мне и почти шёпотом, чтобы никто не услышал, сказал: — Выйдем на воздух? Подышать свежим воздухом охота. Я кивнул, поднимаясь на ноги, и мы незаметно вышли из бара. На парковке холодный ночной воздух обжёг кожу, и Макс, схватив меня за рукав, потащил меня за угол бара, туда, куда не пробивался свет фонарей сквозь плотные кроны деревьев. Шум из бара слышался совсем рядом — смех, звон стаканов, обрывки разговоров, — и это заставило моё сердце биться быстрее. Макс прижал меня к холодной стене и поцеловал меня, жадно, с заметной дрожью, его губы были горячими, а язык скользил с такой нежностью, что я выдохнул ему в рот. Его настойчивость тут же нашла отголосок в моих штанах. Он отстранился и медленно опустился на колени... Я прикусил губу. В каких-то пяти метрах от нас бурлила жизнь, смеялись и разговаривали люди, в любой момент кто-то из них мог выйти на улицу. И это делало ситуацию еще более жаркой. Макс расстегнул мои джинсы и стянул их вниз — ровно настолько, чтобы мой член оказался перед его лицом. Его руки обхватили мои бёдра, и я почувствовал его теплые губы на моем животе. Мой член уперся ему в подбородок. Дыхание обжигало кожу, заставляя меня выдохнуть с тихим стоном. Мои пальцы сжались в кулаки, когда он провёл языком по всей длине моего члена, медленно, словно растягивая момент, и я почувствовал, как жар пробегает по позвоночнику. Его губы сомкнулись вокруг головки… Мягко, но уверенно он начал двигаться: его язык кружил, то ускоряясь, то замедляясь, щекоча уздечку. Мои ноги напряглись, когда он стал брать меня глубже, его движения были ритмичными, и я ощущал, как жар его рта обволакивает меня, как его пальцы сжимают мои бёдра, удерживая меня на месте. Я не мог отвести взгляд от его светлых волос, падающих на лоб, от того, как его голова двигалась в такт, и это зрелище разжигало во мне огонь, который я едва мог контролировать. Голоса из бара стали громче: кто-то вышел на парковку, шаги и смех были так близко, что я напрягся, осознавая, что нас могут застукать в любой момент. Адреналин хлынул в кровь, усиливая каждое ощущение, и я запустил пальцы в его волосы, сжимая их, направляя его. Я начал двигаться сам, трахая его рот, чувствуя, как он поддаётся, как его руки сильнее сжимают мои бёдра, помогая мне. Каждый толчок становился глубже, жарче, и я чувствовал, как он принимает меня полностью, как мой член упирается в его горло, и это было почти невыносимо: жар, давление, его дыхание, прерывистое и горячее. Я вбивался глубже, по самые яйца. Его глаза увлажнились, слёзы скатились по щекам, оставляя влажные дорожки, но он продолжал брать мой член в самое горло, даря мне совершенно безумные ощущения. Мои руки сжали его волосы крепче, и я почувствовал, как оргазм накатывает волной, которую невозможно остановить. Я бурно кончил, еле сдерживая стон, чтобы не закричать на весь бар. Сперма толчками заполнила его горло… Моё тело дрожало от напряжения и удовольствия, а жар разливался по венам, оставляя после себя ощущение полного блаженства. Макс не отстранился, пока я не выдохнул и не отпустил его волосы, и только тогда медленно поднялся, вытирая уголок рта тыльной стороной ладони, его щёки были влажными от слёз. — Спасибо, — сказал он, его голос был хриплым и тёплым. Я рассмеялся, всё ещё задыхаясь от пережитого, и покачал головой. — Вообще-то это я должен благодарить, — сказал я, глядя в его глаза. Он покачал головой, его улыбка стала шире. — Я не дурак, Марс, я знаю, что ты для меня сделал, — ответил он, и в его голосе было столько признательности. Я схватил его за рубашку, подтянул к себе, и провёл языком по его губам, чувствуя вкус рома и себя. — За такой минет я готов на большие подвиги, — сказал я, и мой голос был низким, почти рычащим. Он усмехнулся и наклонился ко мне: — Могу повторить, Марс, я не дурак, — сказал он, и его губы нашли мои, поцелуй был нежным, полным обещания. Мы вернулись в бар по отдельности и провели остаток вечера с моими друзьями, смеясь над их историями, потягивая ром и эль, и чувствуя, как тепло этого места обволакивает нас.